Нити судьбы: Меч Гриффиндора (гет)

Скорбь была всенародной. Люди искренне горевали о маленьком принце, которого никто из них не видел, но которого все успели полюбить по фотографиям в газетах и слухам, которые передавали из уст в уста. Правду знали только те, кто должен был её знать.

В то же утро, когда в поместье Гая Верта погасили свечи, а Элиана в последний раз прижала сына к груди, в дело вступили Хранители Плаща. Мэриэнн Уэстон и Эдмунд Эшкрофт — двое из «Тихого приказа». Их имена не произносили вслух, их лица не запоминали, их существование было официально ничем не подтверждено. Они появились в замке, скользнув из Тени. Не задали ни одного вопроса. Не выразили ни капли сочувствия. Они делали свою работу.

Маленького Фрэнсиса завернули в синий шёлковый конверт, который Элиана готовила для его первого выхода в свет: мягкий, тёплый, с вышитыми серебром дубовыми листьями и звездами по краю. Ребёнок спал и даже не шевельнулся, когда его передавали из рук в руки.

Мэриэнн Уэстон держала ребёнка бережно, но без лишней нежности. Она смотрела, как на каменном полу уже проступали едва заметные линии древнего круга. Плащ Локуса» дрогнул. Воздух в комнате стал как вода, а затем в центре круга возникла серебристая дымка, похожая на туман, стелящийся над утренней рекой. Эдмунд Эшкрофт шагнул первым, и следом за ним, прижимая к груди синий свёрток, Мэриэнн Уэстон. Дымка сомкнулась за их спинами и исчезла, будто её никогда и не было. В комнате осталась только тишина и пустота.

Через несколько часов на другом конце прохода, в туманном Ливерпуле, у дверей церкви Святой Марии, 12 ноября 1949 года маленький Фрэнсис открыл глаза и заплакал. Его услышали и взяли на руки.

Годы в Логрии текли как густой мёд под зимним солнцем, — тягуче, почти незаметно, но неотвратимо. Малый королевский двор, некогда шумный и многолюдный, теперь затих.

Первое время после того, как опустела маленькая колыбель, принц Рион и принцесса Элиана не принимали никого. Двери их покоев оставались закрытыми для придворных, для советников, для тех, кто пытался выразить соболезнования. Слуги, шептавшиеся в коридорах, рассказывали, что Элиана часами сидит у окна, глядя на холмы, а Рион подолгу пропадает в библиотеке, возвращаясь только затемно. Они были вдвоём, но каждый в своём собственном мире.

Кассиан несколько раз пытался поговорить с ними. Он приходил с книгами, с советами, с тем, что могло бы их отвлечь, но принц и принцесса не были настроены на разговор. Дверь открывалась, Кассиан видел их замкнутые, чужие лица, оставлял книги на столике у входа и уходил.

Через несколько недель они встретились. Рион сам официально, через камердинера, пригласил Кассиана на вечерний чай. Это была не дружеская беседа, а встреча по статусу.

В тот вечер, сидя в гостиной, где когда-то они втроём смеялись над глупыми шутками, Кассиан понял: что-то безвозвратно изменилось. Рион был вежлив, Элиана — приветлива, но в их голосах, в их взглядах, в том, как они держались, чувствовалась дистанция, которую не преодолеть ни словами, ни временем. Былой дружбы больше не было.

Был принц — наследник престола. Была принцесса — его супруга. И был Жрец Малого королевского двора — человек, который находился рядом по долгу службы. Кассиан сидел с ними за одним столом, пил тот же чай, смотрел на те же свечи, но чувствовал себя чужим.

Несмотря на то, что принц Рион и принцесса Элиана были молоды, двор при них не веселился. Здесь не устраивали балов, не кружились пары, а в саду не играли придворные дамы и не звучал смех. Слуги, боясь нарушить хрупкое равновесие, в котором жили хозяева, все говорили шёпотом. Малый двор напоминал дом, где кто-то недавно умер, и траур всё ещё соблюдался, хотя официально его никто не объявлял.

Но время шло. Время всегда идёт, даже тогда, когда кажется, что оно остановилось. И однажды из Ажурного дворца пришла весть: король Рион III решил передать бразды правления сыну, а сам уйти на покой.

Коронация была не пышной. Старый король, сославшись на усталость, настоял на скромной церемонии — без многодневных пиров, без фейерверков, без тех излишеств, которыми обычно сопровождались такие события. Но колокола соборов звонили, народ стоял вдоль улиц, а когда молодой король Рион IV вышел на балкон Ажурного дворца в короне предков, Логрия восторженно и искренне приветствовала его.

Новый король — новая эпоха и надежда на то, что время, застывшее несколько лет назад, сдвинется с места.

Король Рион IV и королева Элиана перебрались в Ажурный дворец — ту самую резиденцию, где прошли их детство и юность. Теперь они входили во дворец как хозяева, и каждый шаг по мраморным плитам напоминал о том, что детство кончилось, юность прошла, наступило время взрослой жизни, где нет места иллюзиям.

С ними прибыл во дворец и Жрец Кассиан.

Его покои находились в западном крыле, рядом с королевской библиотекой, — почётное место, которое говорило о доверии и близости. Кассиан раскладывал книги на полках, развешивал свитки, расставлял приборы для ритуалов. В каждом его движении чувствовалась методичность человека, который давно привык к тому, что его жизнь — это ожидание. Чего? Он и сам не мог бы ответить. Но он ждал и готовился.

В большом зале Ажурного дворца слуги снимали чехлы с люстр, вытирали пыль с позолоченных рам, проветривали комнаты, в которые давно не заходили. Дворец оживал, начиналась его новая глава, и никто ещё не знал, что она принесёт.

С первых же дней правления Рион IV дал понять придворным: он не намерен ломать то, что строил его отец. Перемены, если и придут, будут медленными и обдуманными, ибо так подобает действовать настоящему королю.

Через неделю после коронации молодой монарх вместе с королевой, представителями Круга Архонтов и высшей знатью отправился в путешествие. Они проехали по всем землям Логрии — от северных границ, где холодный ветер пронизывал до костей, до южных долин, утопающих в цветущих рощах, — а затем пересекли рубежи соседних государств. В каждой из столиц Рион подтвердил нерушимость Вечного Пакта, подписанного его отцом. В Княжестве Кальдония князь Таранис Макар лично встречал их на границе. В Конфедерации Скайдгарда Верховный Ярл Боргар Вульфстан, грохнув кулаком по столу, провозгласил тост за «короля, который держит слово». В Империуме Спектрум Префект Кассий Инвиктус, чьи серебряные всадники когда-то сопровождали свадебный кортеж Риона IV, устроил в честь гостей военный парад. Везде логрийский двор принимали с почестями, везде Рион IV оставлял за собой уверенность в том, что Логрия остаётся надёжным партнёром.

Надежды Кассиана на то, что нанесённый им удар ослабит короля, не оправдались. Рион не шатался, он стоял твёрдо, как стена Сильверкрофтского бастиона. Если боль от потери сына и терзала его, снаружи этого не видел никто. Он был королём — и вёл себя по-королевски.

Кассиан, как Верховный Жрец, постоянно находился при Их Величествах. Был рядом на приёмах, где подавали четырнадцать перемен и каждый тост длился дольше, чем сражение; на советах, где герцоги спорили о налогах с таким жаром, словно речь шла о жизни и смерти; в поездках, когда дорожная пыль покрывала его церемониальные одежды. Король выслушивал его советы внимательно, иногда подолгу, задавая уточняющие вопросы. Он даже кивал, когда Кассиан заканчивал говорить, — медленно и обдуманно, так, что у того на секунду замирало сердце, но в конце концов всегда поступал по-своему. И Кассиан, кланяясь, выходил из кабинета, чувствуя, как его изнутри гложет жгучая злость, которую он научился прятать. Он надеялся на то, что Рион окажется слабым правителем — формальным королём, за спиной которого истинная власть достанется ему, Кассиану. Что советы станут приказами, а кивки — согласием. Но Рион не был слаб.

Раз в год Мэриэнн Уэстон — та самая женщина, что держала на руках маленького Фрэнсиса, закутанного в синий шёлковый конверт, — являлась к королю Риону IV с коротким, сухим докладом.

Закон предписывал наблюдение за любым оставленным в ином мире логрийским младенцем не для того, чтобы вмешиваться, а чтобы знать дышит ли он, не грозит ли ему опасность, которая могла бы затронуть и «Плащ Локуса». Тот же закон запрещал родителям хоть как-то вмешиваться. Писать, искать, надеяться на встречу. Только раз в год разрешал слушать короткие, сухие отчёты, в которых были только факты.

Так, по крохам, по годам, Мэриэнн Уэстон собирала перед королём и королевой картину чужой жизни. Сначала — то, что они уже знали, но не могли принять: обряд Кассиана был точен. Фрэнсис не обладает магией. Позже — что он ходит в обычную школу, с портфелем, с учебниками, с контрольными, которые пишут ручкой, а не перьями. У него нет выдающихся успехов, но оценки стабильные, выше средних. Приёмные родители — пожилая пара маглов — воспитали его вежливым, спокойным мальчиком. По окончании школы его ждёт университет. Обычная жизнь. Без магии.

Королева Элиана слушала и не плакала. Она разучилась плакать с той самой ночи, когда синий конверт исчез в мерцающей дымке, а в комнате осталась только одна горящая свеча.

Прошли годы. Сыпались листья, выпадал снег, распускались пионы — и снова опадали. Однажды в поместье Гая Верта пришло послание. Мэриэнн Уэстон просила сэра Гая навестить её как можно скорее. Болезнь не знала пощады даже к тем, кто хранил тайны королевства и бесшумно скользил сквозь «Плащ Локуса». Мэриэнн была при смерти.

Гай Верт немедленно откликнулся на её просьбу, трансгрессировав в маленький, неприметный, затерянный на окраине Старфолла домик. Он вошёл в него одним человеком, а когда он вышел из её дома, на нём не было лица.

* * *

Солнце уже приближалось к полудню, а воскресная Менлав-авеню всё ещё нежилась в утренней лени, как и дома, тянувшиеся вдоль неё. Старые раскидистые деревья сонно шелестели густой листвой, отбрасывая тени на зелёные газоны. Ни души. И только где-то вдалеке урчала газонокосилка — мистер Грэй, как заведённый, накручивал круги по своей лужайке.

В этой убаюкивающей британской размеренности пригорода Ливерпуля появился человек. Он не вышел из автобуса, не вылез из машины, не свернул из-за угла. Он просто был. Секунду назад пустой тротуар — и вот уже на нём стоит фигура, застывшая напротив калитки дома под номером 249.

Человек этот был одет странно: несмотря на тёплый день, длинное тёмное пальто, под ним старомодная, тяжёлая, словно сшитая не в этом веке одежда, а на голове низко надвинутая на лоб шляпа с пером. Прохожий мог бы принять его за священника или похоронного агента, если бы на улице вообще был хоть один прохожий.

Он не двигался. Только смотрел.

Взгляд его скользнул по фасаду дома — красный кирпич, белые наличники окон, черепица. Окна на первом этаже зашторены. На втором — одно из окон приоткрыто, и лёгкий ветерок колышет занавеску.

Человек перевёл взгляд на калитку, потом на дорожку, выложенную каменными плитами, ведущую к массивной двери, и на начищенный до блеска латунный молоток в форме львиной головы.

Он стоял так долго, что газонокосилка умолкла. Мистер Грэй выключил мотор и, вытирая лоб платком, посмотрел в сторону незнакомца. Тот, наконец, сделал шаг, и калитка, впуская чужака, тонко и жалобно скрипнула. Человек остановился перед дверью, поднял руку, на секунду замер — и постучал. В доме за дверью что-то дрогнуло, зашаркали шаги. За стеклом дверного глазка кто-то замер, разглядывая незваного гостя.

Человек в пальто ждал. Дверь отворилась. На пороге стоял невысокий, поджарый старик с острой седой бородкой и живыми, цепкими глазами.

— С кем имею честь? — спросил Джулиан Фелл, придерживая дверь.

Вместо ответа человек в пальто достал из кармана синий платок, по краю которого был вышит узнаваемый узор: дубовые листья и звёзды.

— Проходите, — предложил хозяин дома, отступая в полумрак.

Они прошли в гостиную, где, в отличие от освещённого солнцем крыльца, царили сумерки. Единственный торшер с тканевым абажуром отбрасывал живой, тёплый свет на старый диван и кресла с высокими спинками. Над каминной полкой висел гобелен. Присмотревшись, Гай Верт заметил, что вышитые на нём листья незаметно шевелятся, как от лёгкого ветра, которого в комнате не было.

— Позвольте представиться, — произнёс Гай, когда они остановились друг напротив друга. — Гай Верт. Я… дедушка вашего воспитанника.

— Сына, — тихо, но твёрдо поправила его Алиса Фелл, появившись из сумрака и встав рядом с мужем. — Вы хотели сказать — сына.

В её голосе была нерушимая уверенность женщины, которая вырастила этого мальчика и имела на него полное право.

Гай Верт кивнул.

— Да, — согласился он. — Для вас он — сын. Но у него есть родители. Обманутые родители, которые любят его не меньше, чем вы.

Джулиан Фелл, жестом приглашая гостя сесть в кресло напротив, сам медленно опустился на диван и взял за руку жену, которая села рядом с ним.

— Я всегда знал, что когда-нибудь это произойдёт, — сказал Джулиан, глядя Гаю прямо в глаза. — И тайна Фрэнсиса перестанет быть тайной… Мы вас слушаем, мистер Верт.

Гай Верт не искал слов, он рассказал им всё без утайки, без прикрас: откуда пришёл, кто он и зачем спустя семнадцать лет сидит в этой гостиной, где листья на гобелене шевелятся сами по себе. Он рассказал о предательстве, о том, как Кассиан — Верховный Жрец Малого двора, друг детства, тот, кого Рион и Элиана считали самым близким человеком, — ложным обрядом заклеймил их новорождённого сына. Как назвал его сквибом. Как обрёк на изгнание.

— Я узнал об этом только сегодня, — сказал Гай. — Те, кто должны были следить за мальчиком, наблюдать, как он развивается, были куплены Кассианом. Годами они лгали. Годами король и королева жили в уверенности, что их сын обычный ребёнок, без капли магии, без права вернуться.

Он посмотрел на Джулиана и Алису, те сидели не шевелясь, по-прежнему держа друг друга за руку.

— Сегодня Мэриэнн Уэстон — та, что лгала все эти годы, — не выдержала. На смертном одре рассказала мне правду... Всю.

Собираясь с мыслями, Гай помолчал несколько секунд.

— Как будут развиваться события дальше, я не знаю, — продолжил он. — Но вы должны знать правду, потому что этот мальчик, которого вы вырастили как родного сына — наследник престола Логрии. Потому что его мать и отец не забыли его ни на один день, и потому что предательство должно быть наказано.

Гай Верт поднялся, поднялись и Джулиан с Алисой.

— Могу я увидеть внука? — спросил он с нескрываемым волнением.

— Фрэнсис сегодня в Лондоне, — ответил Джулиан. — Друзья пригласили его на вечеринку. Как он сказал, такую, что «увидит весь мир».

Гай Верт кивнул, пряча разочарование.

— Но мы можем показать его комнату, — предложил Джулиан. — Его фотографии.

Он посмотрел на Алису, та согласно кивнула.

— Пройдёмте за мной.

Они вышли из гостиной, прошли по узкому коридору и поднялись по лестнице на второй этаж. Алиса шла впереди, держась за перила с привычной осторожностью пожилого человека. Она открыла дверь, и Гай Верт с внутренним трепетом переступил порог.

Комната была небольшой, но уютной. Узкая кровать, застеленная клетчатым пледом, стояла у стены. Напротив — письменный стол, заваленный книгами: старыми, потрёпанными, с закладками на половине страниц. Полки, от пола до потолка, ломились от книг. В комнате было свежо — в открытое окно задувал лёгкий ветер, отчего занавеска колыхалась, как живая.

Гай Верт медленно осмотрелся. На стенах висели фотографии — магловские, неподвижные. Фрэнсис с друзьями на фоне какого-то моста. Фрэнсис с рюкзаком в горах. Фрэнсис, смеющийся, с мороженым в руке — такой живой, такой обычный, что у Гая сжалось сердце.

На столе, в деревянной рамке, стояла фотография Джулиана и Алисы. Они обнимались на фоне этого же дома, и Алиса на ней была моложе лет на десять.

— Мы не стали посылать Фрэнсиса в Хогвартс, — сказала Алиса. — Директор Диппет присылал письмо о зачислении, но мы с Джулианом решили сами дать ему образование.

— Видите ли, магия Фрэнсиса не совсем обычна, — добавил Джулиан.

Гай Верт в этот момент смотрел на большую волшебную фотографию на стене. Семнадцатилетний юноша с длинными волосами стоял, слегка прищурившись, и смотрел прямо в объектив. Гай замер. Мальчик был похож на Риона — той же породы, той же статью, но глаза… Глаза были Элианы. Изумрудные, с мягким, почти печальным отблеском.

— Ещё совсем маленьким он умел управлять своей магией, — продолжал Джулиан. — Ему не нужна палочка, поэтому мы учили его сами.

— А это Фрэнсис с бывшим соседским мальчиком, тот недавно переехал в Лондон, — сказала Алиса, когда Гай перевёл взгляд на другую фотографию. Фрэнсис стоял рядом с парнем лет двадцати шести — в круглых очках, с округлыми, ещё почти подростковыми щеками. Они оба смеялись, и смех этот был таким искренним, что Гай невольно улыбнулся.

— Он старше Фрэнсиса, — пояснила Алиса. — Они дружат. Мы не запрещаем дружить с маглами. Кстати это он пригласил Фрэнсиса сегодня на вечеринку.

Гай Верт ещё раз посмотрел на портрет Фрэнсиса и вздохнул.

— Я хочу попросить у вас фотографию, чтобы показать его родителям, — сказал он. — Мне нужно что-то, что можно предъявить, что поможет обвинить Верховного Жреца в измене.

Он помолчал.

— Обещаю, фотографию верну.

Джулиан и Алиса переглянулись. Затем Алиса сняла со стены ту самую фотографию, где Фрэнсис стоял один, с улыбкой, глядя в объектив, и протянула Гаю.

— Пожалуйста, — сказала она. — Пусть они знают, что их сын жив, и что он вырос достойным человеком.

Гай взял фотографию, руки его дрожали.

Вернувшись в Логрию, Гай Верт действовал решительно и быстро.

Второй час во дворце шло заседание Круга Архонтов. Кассиан вещал о нестабильности «Плаща Локуса», о трещинах, которые будто бы появлялись на магической ткани, о необходимости усилить наблюдение, а может быть, и принять более жёсткие меры. Члены Круга слушали, перешёптывались и с пониманием кивали.

Двери зала резко распахнулись.

Вошёл Гай Верт. За ним следовал капитан стражи с двумя десятками верных людей — в парадных доспехах, с лицами, на которых читалось выражение решимости.

— Заседание прервано, — заявил Гай Верт, в зале мгновенно стихли все разговоры. — Верховный Жрец Кассиан, ты обвиняешься в государственной измене, подлоге и покушении на жизнь наследника престола.

В зале поднялся шум. Кто-то вскочил с места, кто-то, наоборот, вжался в кресло. А потом медленно поднялся Мерлинас. Голос его, когда он заговорил, был так же спокоен, как и у сэра Гая Верта.

— Это бунт. — сказал он, обводя взглядом зал. — Капитан, арестуйте этого безумца!

Капитан стражи не шелохнулся, как и два десятка его людей. Гай Верт шагнул вперёд и спокойно, размеренно, как когда-то учил молодых офицеров на плацу, начал говорить. Он рассказал о Мэриэнн Уэстон, Хранительнице Плаща, которая перед смертью призналась, что её подкупил Кассиан. Что все эти годы лгала королю и королеве, что Фрэнсис не был сквибом и что он, Гай, только что вернулся из-за тумана, где встретил тех, кто вырастил наследника короля Риона IV. И те подтвердили: магия его внука поразительна. Доказательства были неопровержимы.

— А значит, — Гай Верт посмотрел прямо на Мерлинаса, — ритуал и его последствия были тщательно спланированы и разработаны. Уж не вами ли, Мерлинас?

Лицо Верховного Жреца побелело. Впервые в жизни он не нашёл, что сказать. Он не стал отрицать, не стал угрожать, не стал апеллировать к авторитету Храма. Он рухнул на стул и принялся без конца бормотать:

— Этого не может быть... Этого не может быть... Этого просто не может быть...

Рион IV за всё это время не проронивший ни слова, неподвижно сидел во главе Круга Архонтов, не шевелясь, и смотрел на Кассиана — на своего бывшего друга, на свидетеля своей свадьбы, на человека, которого он считал самым близким после Элианы. Во взгляде его не было ни гнева, ни боли. Только презрение.

— Кассиан, — произнёс Рион IV. — Ты что скажешь?

Все взоры устремились на него.

Кассиан сидел неподвижно, но внутри него бушевал хаос: ярость на Мэриэнн Уэстон, которая не смогла унести тайну в могилу; панический страх разоблачения, который сжимал горло; и горькое, почти сладкое торжество — от того, что его наконец-то увидели. Не как тень, не как того, кто стоит рядом, а как угрозу, как силу, с которой придётся считаться. И над всем этим — пронзительный, жгущий стыд.

В дверях зала стояла Элиана. Её привёл отец и она смотрела на Кассиана. Не с гневом, не с презрением, а с такой глубокой болью, что, не выдержав её взгляда, он вскочил. Стул с грохотом отлетел назад.

— Что я скажу? — Голос сорвавшись на крик, прокатился под высокими сводами зала. — Я скажу, что вы все — лицемеры! Слепцы! Вы цепляетесь за трон по праву крови, когда настоящая сила, настоящий ум — здесь!

Он ударил себя кулаком в грудь. Звук получился глухим, но в тишине, наступившей после его крика, его услышали все.

— Я мог бы сделать Логрию великой! — выкрикнул Кассиан так, что эхо повторило его слова неоднократно.

Мерлинас, сидевший неподалёку, попытался остановить сына и дёрнул его за рукав.

— Сын, что ты говоришь! — воскликнул он, вскакивая с места. Лицо его, ещё минуту назад белое от гнева, теперь покрылось красными пятнами. — Как ты мог! Как ты посмел?..

— Отстаньте от меня, отец! — перебил его Кассиан, даже не повернув головы в сторону отца. — Ты надоел мне со своими вечными нравоучениями о добре и зле.

Кассиан бросил эти слова в толпу, как кость голодной собаке — пусть грызут, пусть думают, что отец ни при чём.

— Я не зло! — закричал он, перекрывая чей-то испуганный возглас в задних рядах. — Я бы мог … а вы… а вы…

Он не договорил. Потому что вперёд выступила она. Бледная, прямая, с глазами, которые смотрели на него так, что у Кассиана перехватило дыхание.

— Ты отнял у меня сына, — сказала она тихо. — Моего сына. Ради чего, Кассиан? Ради власти, которая всё равно тебе не принадлежала?

Её слова обожгли его сильнее любого обвинения. Он зарычал — низко, хрипло, как раненый зверь. Последние остатки самообладания рухнули в одно мгновение.

— Не твоего сына, а его! — выкрикнул он, указывая пальцем на Риона. Это была чистая, неконтролируемая правда, вырвавшаяся из самого дна его души. — Это всё было ради тебя! Чтобы ты увидела! Чтобы ты поняла, что выбрала золотую клетку короны вместо истинного чувства! Я… я…

Капитан стражи, до этого стоявший неподвижно, подал знак. Солдаты двинулись к помосту.

И тогда Кассиан взорвался.

Он не стал произносить заклинаний. Его магия контролируемым, направленным потоком вырвалась наружу. Волна ударила во все стороны: стулья разлетелись в щепки, гобелены слетели со стен, чернильницы брызнули фонтанами. Стражники отлетели к стенам. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь.

В хаосе и пыли, оседающей с потолка, Кассиан увидел меч одного из упавших солдат. Повинуясь инстинкту выживания и мести всему миру, он притянул его к себе. Лезвие было тяжёлым, непривычным в руке. Из пыли поднялся стражник — молодой парень — и бросился на Кассиана, выставив перед собой меч. Кассиан, не знавший настоящего боя, взмахнул клинком, как учил его Гай Верт. Быстро. Профессионально. Хладнокровно. И лезвие вошло в незащищённый бок стражника.

Стражник закашлял — кровь хлынула изо рта, заливая лёгкие доспехи. Он посмотрел на Кассиана широко открытыми, ничего не понимающими глазами и рухнул на каменный пол.

Время остановилось.

Опустив голову, Кассиан посмотрел на лезвие, на то, как по нему стекает кровь. На красную, медленно расплывающуюся лужу под телом. На угасающие глаза солдата, который ещё минуту назад, выполняя приказ, стоял у стены.

Это уже была не иллюзия. Не Тень, созданная Элриком для отработки ударов мечом. Это была настоящая смерть.

Кассиан повернулся к Риону. В правой руке он всё ещё сжимал меч, с лезвия которого капала кровь.

Он развёл руки в стороны и, глядя на всех — на короля, на Элиану, на Гая Верта, на отца, на членов Круга Архонтов, — выкрикнул:

— Я вернусь! Я вернусь и сломаю этот ваш идеальный, прогнивший мир. Я покажу вам, чего стоит ваша стабильность, ваши короны и ваш долг. Я построю новый мир, где сила будет править, где такие, как я, будут по праву первыми.

Отшвырнув меч в сторону, Кассиан шагнул в образовавшийся перед ним портал. Меч со звоном ещё катился по каменному полу, а мир уже закружился, сжался и вывернулся наизнанку.

Через секунду портал схлопнулся, и в Зале заседаний остались лежать тлеющие свитки, дымящиеся в углу, тело стражника, над которым склонился Рион, и растерянные, ошеломлённые лица членов Круга Архонтов. Предатель бежал, унеся с собой древние секреты и посеяв семя будущей войны.