Право на жизнь (гет)

Перед тем как решиться на что-то большее, Гермиона просто вышла из дома.

Без цели, без плана, без ощущения, что за этим шагом обязательно последует следующий. Ей нужно было движение. Самое обычное, маггловское, такое, где нет ни пророчеств, ни стратегий, ни чужих ожиданий. Просто идти, чувствуя, как под подошвами отзывается камень, как воздух касается лица. Она шла медленно. Почти сорок недель беременности не оставляли пространства для резких жестов: тело само диктовало ритм, и Гермиона впервые за долгое время не спорила с ним. Живот тянул вниз приятно и тяжело, как якорь, удерживающий её в настоящем. Ребёнок время от времени напоминал о себе мягкими толчками, и каждый раз это вызывало у неё странную, тихую улыбку.

Она свернула на знакомую улицу и остановилась у маленькой лавки с выцветшей вывеской. Пончики. Это было почти смешно. Сколько раз за последние месяцы она приходила именно сюда. В этом магазине всегда пахло ванилью, горячим тестом и чем-то уютным, почти домашним. Как будто время здесь застряло на уровне простых радостей.

Колокольчик над дверью звякнул, и из-за прилавка тут же выглянула Марго.

— Гермиона! — воскликнула она с той самой неподдельной теплотой, которую невозможно сыграть. — Я уже думала, вы сегодня не придёте.

Марго было около пятидесяти, может, чуть больше. Полная, румяная, с вечно собранными в пучок волосами и фартуком, который видел лучшие времена. Она всегда смотрела на Гермиону так, будто та была не клиенткой, а кем-то вроде племянницы, заглянувшей на чай.

— Сегодня хотелось пройтись, — ответила Гермиона, снимая пальто. — И… да. Пончики.

— Как обычно? — Марго уже тянулась к витрине.

— С корицей. И один с лимонной глазурью, — после паузы добавила Гермиона. — Если остался.

— Для вас всегда всё есть, — подмигнула Марго.

Пока она складывала пончики в бумажный пакет, разговор потёк сам собой. О погоде, о том, как странно в этом году тянется весна, о людях, которые всё реже улыбаются.

И, конечно, взгляд Марго снова и снова возвращался к животу Гермионы.

— Ну так, — наконец сказала она, понизив голос, будто это был большой секрет, — вы уже знаете?

— Что именно? — спокойно спросила Гермиона.

— Ну как же, — Марго широко улыбнулась. — Мальчик или девочка?

Гермиона чуть пожала плечами.

— Не знаю.

Марго замерла с пакетом в руках.

— Как это — не знаете? — искренне изумилась она. — Сейчас же всё можно узнать заранее!

— Можно, — согласилась Гермиона. — Но я решила не узнавать.

Несколько секунд Марго просто смотрела на неё, будто пыталась уложить это в голове. Потом медленно покачала головой.

— Надо же… — выдохнула она. — Это… смело. Или очень мудро. Я даже не знаю.

— Я тоже, — честно ответила Гермиона.

Марго протянула ей пакет, добавив ещё один маленький пончик сверху.

— Это от меня, — сказала она строго. — За терпение. И за то, что вы так… спокойно это всё несёте.

Гермиона поблагодарила, расплатилась и направилась к выходу. Колокольчик снова звякнул. И ровно в этот момент она в кого-то врезалась.

— Прошу про… — начала она и осеклась.

Девушка не договорила.

— Гермиона, — сказал знакомый голос.

Она подняла взгляд и на секунду будто выпала из пространства. Кингсли Бруствер стоял прямо перед ней. Высокий, массивный, в тёмном маггловском пальто, которое плохо скрывало военную выправку. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, почти невозмутимым, но глаза были напряжёнными, внимательными, слишком сосредоточенными для случайной встречи. Коротко подстриженные волосы с заметной сединой, аккуратная бородка, придающая ему вид человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность.

— Наконец-то, — сказал он негромко, и в этом слове было не облегчение, а скорее подтверждение: он ожидал именно её.

Гермиона моргнула.

— Кингсли? Я… не заметила тебя.

Он шагнул чуть ближе, так, чтобы их разговор растворился в уличном шуме, и наклонился к ней ровно настолько, чтобы его голос стал почти шёпотом:

— У тебя есть минутка?

Она кивнула автоматически, даже не успев подумать, почему именно сейчас и почему здесь. В этот момент она действительно не замечала ни прохожих, ни любопытных взглядов, ни того, как кто-то из посетителей лавки задержался у двери, разглядывая их слишком внимательно. Кингсли действовал спокойно и очень аккуратно. Он положил ладонь ей на талию. Не властно и не показательно, а так, как ведут человека сквозь толпу, не привлекая внимания. Его прикосновение было почти незаметным, но удивительно уверенным, и Гермиона поймала себя на том, что инстинктивно доверяет этому жесту.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Он повёл её вдоль улицы, не ускоряя шаг и подстраиваясь под её медленный ритм. Со стороны это выглядело обыденно: министр и беременная женщина, возможно, старые знакомые, возможно, просто коллеги. Ничего, за что стоило бы зацепиться взглядом.

Через несколько минут они уже входили в здание Министерства через боковой вход. Кингсли не произнёс ни слова, пока они поднимались по лестнице. Лишь у двери своего кабинета он остановился, бросил короткий взгляд по сторонам и открыл её.

Внутри было совсем тихо. Он дождался, пока дверь закроется, наложил чары тишины, привычным, незаметным движением, и только тогда обернулся к ней.

— В Азкабане был инцидент. Небольшой. Официально, сбой охранных чар. Неофициально… — он сделал паузу. — Кто-то передал информацию наружу. Не заключённый. Не напрямую.

Гермиона почувствовала, как холод из письма снова ползёт по позвоночнику.

— Что именно передали? — спросила она.

— Имена. Даты. Старые списки. Те, которые должны были остаться похороненными вместе с прошлой войной.

Он внимательно посмотрел на неё.

— И ещё. Сегодня утром нашли тело одного из бывших членов Ковена Единства. Маггловская полиция думает, что это несчастный случай. Мы — нет.

В комнате стало слишком тесно.

— Ты думаешь… — начала она и осеклась.

— Я думаю, — мягко перебил Кингсли, — что кто-то начал зачищать поле. И что этот кто-то знает, куда смотреть.

Гермиона вспомнила подпись. Короткое тире и букву.

— Т.

На мгновение её взгляд стал рассеянным. Ровно настолько, чтобы это выглядело как обычная задумчивость, а не как вспышка памяти. Она позволила паузе затянуться, но не слишком: молчание было выверенным, аккуратным, таким, какое возникает у человека, взвешивающего слова, а не скрывающего правду.

— Если тебе кто-то писал, — продолжил Кингсли, внимательно наблюдая за ней, словно пытался поймать не слова, а трещину между ними, — и если этот кто-то предупреждал… ты должна сказать мне.

Гермиона опустила взгляд. Не резко — мягко, почти устало. Ладонь легла на край стола, пальцы слегка разжались, будто она искала опору. Этот жест был правдивым наполовину: опора ей действительно была нужна, просто не та, о которой он думал.

Она медленно покачала головой.

— Пока нет, — сказала она тихо.

И лишь после этого подняла глаза — спокойно, открыто, без тени вызова. Взгляд был ровный, знакомый Кингсли до боли: взгляд Гермионы Грейнджер, которая всегда говорила прямо, всегда выбирала честность даже тогда, когда это было неудобно.

— Честно, Кингсли, — добавила она чуть мягче, позволив голосу стать теплее. — Я бы сообщила тебе при первой же возможности. Ты же знаешь.

Гермиона слегка улыбнулась. И она знала: это сработает. Не как ложь, а как правдоподобная недосказанность.

Внутри всё было собранным, почти холодным. Ни один мускул не дрогнул сильнее необходимого, дыхание оставалось ровным, плечи были расслабленными. Даже ребёнок в этот момент будто притих, и это странным образом помогло. Тишина внутри поддержала тишину снаружи.

Кингсли смотрел на неё долго. Слишком долго для обычного разговора. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на глазах, потом опустился, словно он искал что-то между строк.

Наконец он кивнул.

— Будь осторожна, Гермиона.

Она медленно кивнула в ответ, с той самой благодарностью, которая была почти искренней. А то, что осталось несказанным, она удержала в себе так же надёжно, как держат что-то хрупкое: не сжимая, но и не выпуская.

Но кто бы мог подумать, во что обернётся эта маленькая ложь?