После тебя начинается сон (гет)

После ухода Джинни квартира стала слишком тихой.

Не той спасительной тишиной, о которой мечтают после тяжелого разговора, а другой — звенящей, чужой, с острыми краями. Казалось, сделай неверное движение — и она треснет, посыплется прямо на пол мелкими прозрачными кусками.

Гермиона не легла. Сначала вымыла чашки, хотя на столе стояла всего одна. Потом переставила бумаги с кухни в гостиную и почти сразу вернула обратно. Открыла окно, замерзла, закрыла. Долго стояла у раковины, глядя на свои руки так, словно они принадлежали кому-то другому и могли подсказать, что делать дальше.

Ничего не подсказывали.

Она не позволяла себе думать о Джинни. Не потому, что не могла, — могла, слишком хорошо могла, — а потому, что тогда вечер развалился бы окончательно. Джинни принесла с собой не обвинение и не жалость. Это еще можно было бы вынести. Она принесла ту простую человеческую правду, которую нельзя было разложить на материалы дела, подшить к протоколу и убрать в нижний ящик.

Поэтому Гермиона сделала то, что делала всегда, когда внутри становилось шумно.

Открыла дело.

Папка легла на стол с мягким сухим звуком. Несколько листов выпали, разъехались веером: почерк Мариссы, протоколы, выписки из старых допросов, магические схемы, списки имен. Что-то реальное. Поддающееся логике, последовательности, раскладке на части.

Гермиона села. Лампа над столом давала жесткий белый круг, от которого резало глаза, но она не стала смягчать свет. Ей было нужно хоть что-то неумолимое, простое, внешнее.

Строчки сначала держались. Потом начали расплываться.

Она моргнула — раз, другой. Подтянула к себе стакан с водой, отпила и только тогда поняла, что вода дрожит у самого края, потому что дрожит ее рука.

— Прекрати, — сказала она вслух.

Голос прозвучал чужим.

Стакан ударился о стол резче, чем она рассчитала. Вода плеснула на бумаги. Гермиона выругалась сквозь зубы, схватила палочку, просушила листы и снова заставила себя вчитаться в строки.

Ничего.

Ни одной мысли, которая продержалась бы дольше нескольких секунд.

Джинни.

Ее лицо в дверном проеме.

«Я бы выдержала».

«Но этого уже недостаточно».

Гермиона закрыла папку. Картонный край задел стакан; тот качнулся, сорвался со стола и разбился у ее ног. Звук вышел короткий, почти незначительный, но она вздрогнула так, будто в квартире что-то взорвалось.

Стеклянные осколки разлетелись по плитке, вода впиталась в шов между камнями. Гермиона автоматически наклонилась, чтобы собрать крупные куски. Один выскользнул из пальцев, второй вошел в ладонь почти без боли — чисто, быстро, нелепо буднично.

Только через секунду кровь выступила алой полосой, потом потекла по линии жизни, к запястью, на пол.

Она уставилась на нее.

Кровь всегда действовала на нее двояко: либо мобилизовала, либо выбивала из тела сразу, без перехода. Сегодня был второй вариант.

В дверь постучали.

Один раз. Потом второй.

Гермиона не шевельнулась. Стук повторился — сильнее, настойчивее.

— Грейнджер.

Сердце дернулось так резко, что стало больно.

Малфой.

Конечно. У них была назначена встреча по материалам дела. Она пропустила ее. Совсем забыла.

— Грейнджер, — прозвучало снова, уже ближе. — Я знаю, что ты дома.

Она открыла рот, чтобы сказать, что пусть уходит, что сегодня не будет никаких дел, никаких разговоров, ничего вообще, но в этот момент кровь капнула с ладони на плитку. Звук был почти неслышным, и именно от него внутри стало невыносимо тесно.

В дверь снова постучали.

— Уходи, — выдохнула Гермиона.

Слишком тихо. Он не мог услышать.

Она попыталась встать и только тогда поняла, что сидит на корточках среди осколков, прижав раненую ладонь к себе, и не может заставить ноги распрямиться.

Замок щелкнул.

Гермиона резко подняла голову.

— Малфой…

Он уже был в прихожей.

Не вошел — вторгся. Быстро, почти бесшумно. Остановился на границе кухни и гостиной, увидел разбитое стекло, кровь на полу, ее на коленях — и лицо у него изменилось так мгновенно, что она не успела разобрать выражение.

— Черт.

Он оказался рядом раньше, чем она успела сказать, что с ней все в порядке.

— Не надо, — сказала она.

— Поздно.

Он опустился перед ней на одно колено, близко, но не касаясь.

— Где именно?

— Что?

— Порез.

Голос был коротким, собранным. Не мягким. Именно поэтому выдерживать его оказалось проще.

Она механически раскрыла ладонь. Кровь снова выступила по краю разреза.

Он коротко выдохнул сквозь зубы.

— Глубоко.

— Не очень.

— Не спорь со мной о ранах, Грейнджер.

Он вытащил палочку, движением почти на автомате очистил кожу вокруг пореза, остановил новое кровотечение тонким диагностическим заклинанием и только после этого поднял на нее взгляд.

— Есть еще осколки?

— Я… не знаю.

— Конечно не знаешь.

Он встал, одним взмахом собрал стекло с пола в аккуратную кучку у стены, второй рукой призвал из своей мантии узкий кожаный футляр — походный набор аврора. Поставил его на стол. Открыл. Белые бинты, тонкие ножницы, флакон с антисептиком.

От вида этих простых, реальных вещей Гермиону качнуло сильнее.

Он заметил.

— Сядь, — сказал Драко.

Она и так сидела.

— На стул. Сейчас.

Гермиона не сдвинулась. Он посмотрел на нее еще секунду, явно сдержал что-то более резкое и взял ее за локоть неповрежденной руки. Поднял осторожно, почти деловито. Но даже этого хватило, чтобы тело отозвалось слишком остро.

Он усадил ее за стол, поставил перед ней футляр и опустился напротив.

— Дай руку.

Она послушалась. Пальцы дрожали так сильно, что ему пришлось самому развернуть ладонь вверх.

— Это не из-за пореза, — сказала она, не зная зачем.

— Я вижу.

Антисептик щипнул. Гермиона резко втянула воздух.

— Терпи.

— Я терплю.

— Нет. Ты разваливаешься на кухне среди бумаг и стекла.

Он произнес это ровно, без издевки. Как констатацию. От этого к горлу подступило что-то опасное.

Она отвернулась.

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто ты уже все понял.

Он на секунду замер, прижимая чистую салфетку к ее ладони.

— Я ничего не пытаюсь понять, — сказал он. — Я пытаюсь остановить кровь. Это пока достаточно земная задача?

Гермиона слабо кивнула.

Он вытащил из раны тончайший осколок — почти незаметный, прозрачный. Боль пришла только потом, коротким жгучим толчком. Гермиона дернулась, и его пальцы сжались на ее запястье крепче.

— Не надо.

— Больно.

— Да.

Он сказал это так спокойно, что боль вдруг перестала быть главным.

Несколько секунд они молчали. Он работал быстро, точно, как человек, который много раз делал это в куда худших обстоятельствах и не считал нужным что-то изображать. В его движениях не было нежности. Только внимательность — и она оказалась опаснее всего.

— Почему ты здесь? — спросила Гермиона, глядя не на него, а на бинт в его руках.

Он не сразу ответил.

— Ты не пришла.

— Это еще не причина взламывать двери.

— Когда за дверью что-то разбивается, причин становится больше одной.

— Это не ответ.

Он обернул бинт вокруг ее ладони. Белая полоска легла плотно, потом еще раз, крест-накрест, через основание большого пальца.

— Я знаю, что не должен был открывать, — сказал он наконец.

Гермиона подняла глаза.

— Но открыл.

— Да.

— Потому что решил, что имеешь право?

На этот раз он посмотрел на нее прямо. Без раздражения. Почти жестко.

— Нет. Потому что ты не отвечала, а я услышал стекло. Это не оправдание. Это причина.

Ей нечем было возразить сразу. Это разозлило сильнее, чем если бы он соврал.

— Очень удобно.

— Не особенно.

Он затянул бинт, не слишком туго. На мгновение его пальцы остановились у основания ее большого пальца, потом продолжили работу, будто ничего не случилось.

Гермиона смотрела на его руки. Длинные, уверенные, слишком аккуратные. Не надо было смотреть.

— Малфой…

— Что?

— Не зови никого.

Он поднял глаза.

— Не собирался.

— Даже целителя.

— Даже целителя.

— Почему?

Он закрепил бинт заклинанием и только потом ответил:

— Потому что ты попросила.

Это было сказано просто. Без намека. Без скрытого смысла. И все же от этих слов в ней что-то сдвинулось — не мягко, не красиво, а как сдвигается тяжелая вещь, которую слишком долго подпирали руками.

Он не убрал руку сразу. Два пальца остались на внутренней стороне ее запястья, там, где бился пульс. Наверное, он считал. Проверял, что она не теряет сознание, что дыхание есть, что сердце не срывается окончательно.

Прикосновение задержалось на одну невозможную секунду.

Гермиона почувствовала ее всем телом. Не как жар. Не как удар. Хуже — как если бы кто-то нашел в ней точку, где она еще живая.

Она резко отвела взгляд. Он тоже убрал руку.

Поздно.

Тишина на кухне выросла между ними заново — плотная, настороженная, хрупкая. Драко закрыл футляр, но крышка легла неровно. Он поправил ее слишком быстро, словно сам заметил этот мелкий сбой и разозлился на него.

— Что случилось?

Гермиона коротко усмехнулась — без воздуха.

— Ты имеешь в виду, помимо стакана?

— Я имею в виду то, из-за чего ты сидела на полу с таким лицом, будто мир сейчас треснет пополам.

Она покачала головой.

— Не надо.

— Хорошо.

Он не стал настаивать. Это оказалось хуже настаивания, потому что в его молчании не было отступления. Только место, которое он оставил ей самой.

Гермиона опустила глаза в стол.

— Джинни приходила.

Он не двигался.

— Понятно, — сказал он через несколько секунд.

— Нет, тебе не понятно.

— Возможно.

Она ждала замечания. Остроты. Вопроса. Чего-нибудь, за что можно было бы уцепиться и спрятаться в раздражении. Он не дал ничего. Только сидел напротив в мокрой после улицы мантии, с неубранным футляром на столе, и молчал так, будто это молчание здесь нужнее любых слов.

И тогда дышать стало трудно.

Сначала незаметно. Потом резко. Грудная клетка будто отказалась раскрываться полностью; воздух входил коротко, рвано, застревал где-то высоко под ключицами. Гермиона вцепилась здоровой рукой в край стола.

Драко сразу это увидел.

— Гермиона.

Она вскинула на него глаза.

Не Малфой. Гермиона.

Имя ударило сильнее, чем следовало.

— Не надо, — выдохнула она.

— Смотри на меня.

— Не надо…

— Смотри. На меня.

Его голос стал ниже, жестче. Тем самым голосом приказывают не двигаться на месте, где можно сорваться в пропасть: без паники, без суеты, без права раскиснуть самому.

Она посмотрела — и почти сразу поняла, что это ошибка. В его лице не было ни жалости, ни раздражения, ни профессионального холодка. Только предельная собранность человека, который решил удержать ее здесь любой ценой.

— Дыши, — сказал он. — Медленно.

Она попыталась. Не вышло.

Он поднялся, обошел стол и опустился на корточки рядом с ее стулом. Не напротив — сбоку, чтобы не загонять взглядом в угол.

— Послушай меня. Вдох на четыре. Задержка. Выдох на шесть.

Она покачала головой.

— Не могу.

— Можешь.

— Нет.

— Тогда я буду считать за тебя.

Его ладонь легла ей между лопаток. Через ткань рубашки — твердая, теплая, совершенно неподвижная. Не давила. Просто была.

Гермиона чуть не вздрогнула от того, как резко тело узнало это прикосновение.

— Раз, два, три, четыре, — ровно сказал он.

Она вдохнула слишком быстро.

— Еще раз.

Ладонь не сдвинулась.

— Раз, два, три, четыре.

Вдох.

— Держи.

Пауза.

— Выдох. Два, три, четыре, пять, шесть.

Она подчинилась не потому, что хотела. Потому что его голос в этот момент оказался единственной прямой линией в комнате, за которую можно было держаться.

Так прошло несколько минут. Или больше. Гермиона не знала. Она только чувствовала, как воздух постепенно начинает доходить глубже, а дрожь из невыносимой становится просто сильной. Потом средней. Потом такой, с которой можно сидеть и не бояться, что тебя сейчас разорвет изнутри.

Драко убрал руку только когда ее дыхание выровнялось окончательно. Отсутствие она почувствовала сразу: между лопаток остался отпечаток его ладони — не на коже, глубже, в теле.

Несправедливо долго.

— Вот так, — сказал он.

Она кивнула, не доверяя голосу.

Он встал, отошел к плите, нашел чайник, налил воды, поставил греться так уверенно, будто бывал здесь сотню раз. Потом вернулся и прислонился бедром к столу.

— Ты сегодня ела?

Гермиона не ответила.

Он посмотрел на тарелку в стороне.

— Ясно.

— Не начинай.

— Я и не начинал. Это констатация твоей неизменной глупости.

Она почти улыбнулась. Он заметил, но ничего не сказал.

Чайник зашумел. Драко налил воды, заставил ее выпить сначала стакан, потом крепкий сладкий чай, который сам же и пересластил до почти невыносимого.

— Это отвратительно, — сказала Гермиона после первого глотка.

— Значит, работает.

— Ты ужасный человек.

— Стабильно.

Тепло от чая медленно спускалось вниз. Вместе с ним приходила тяжелая, вязкая усталость — та, что накрывает после истерики, сильного страха или магического отката, когда тело внезапно понимает: опасность не ушла, но ресурсов держаться больше нет.

Гермиона опустила лоб на здоровую руку.

— Я, кажется, сейчас усну.

— Отлично.

— Это была не просьба о разрешении.

— А это не было разрешением.

Он посмотрел на нее сверху вниз, потом на диван в гостиной, потом снова на нее.

— Встанешь сама?

— Вероятно.

Она не встала.

Через несколько секунд он коротко выдохнул.

— Конечно.

Он забрал из ее пальцев чашку, поставил ее на стол и, прежде чем Гермиона успела возразить, подхватил ее под локти. Не на руки. Не близко. И все же от этой вынужденной, предельно практической близости у нее на секунду снова сбилось дыхание.

— Осторожно, — пробормотала она.

— Это, по-моему, моя реплика.

Он довел ее до дивана, снял с его спинки плед, встряхнул и накрыл ей колени. Гермиона села, потом опустилась боком, не вполне понимая, как тело оказалось в этом положении.

— Ты уйдешь? — спросила она, прежде чем успела подумать.

Он замер.

Вопрос прозвучал быстро. Прямо. Без защиты.

Она закрыла глаза.

— Прости.

Долгая пауза.

Потом он сказал:

— Не сейчас.

И только тогда Гермиона позволила себе расслабиться.

Она лежала на боку, лицом к спинке дивана. Раненая ладонь пульсировала тупо, но терпимо. Под лопатками все еще жил след от его руки. В комнате тихо шуршала вода в трубах, за окном снова начинался дождь.

Она слышала, как Драко двигается по квартире осторожно: собирает бумаги со стола, закрывает папку, поднимает с пола то, что не успела убрать магия, гасит лишний свет. Ни одного лишнего звука. Ни одного лишнего слова.

Гермиона не открывала глаз.

— Малфой, — позвала она тихо.

— М-м?

Голос донесся уже ближе. Вероятно, от кресла напротив.

Она сглотнула.

— Спасибо.

Тишина.

Потом:

— Не делай из этого событие.

Она почти усмехнулась.

— Поздно.

Больше они не говорили.

Усталость навалилась окончательно. Не как мягкое погружение, а как тяжелая волна, от которой нельзя отбиться. Гермиона еще чувствовала ткань пледа на ногах, тяжесть собственных век, тупую пульсацию в ладони.

Потом диван едва заметно прогнулся у самого края.

Драко наклонился, видимо, чтобы поправить плед. Прохладный воздух двинулся у ее лица, а потом кончики его пальцев коснулись запястья — чуть выше бинта, там, где бился пульс.

Только на мгновение.

Проверка. Наверное.

Но она почувствовала это дольше, чем он касался на самом деле.

— Спи, — сказал он очень тихо.

И на этот раз Гермиона не сопротивлялась.

Она уснула почти сразу — с ощущением бинта на ладони, тяжелой усталости в костях и маленького упрямого тепла у запястья, которое не исчезло даже во сне.