Право на жизнь (гет)

Когда дверь закрылась за её спиной и уличный шум снова обрушился на слух, Гермиона позволила себе вдохнуть глубже. Воздух был влажным, холодным, слишком реальным. Именно таким, какой нужен, чтобы не рассыпаться. Она не оглядывалась. Ни разу. Это было бы лишним, а лишнего она себе позволить не могла. Шаг за шагом она ускорялась, пока медленный, осторожный ритм не сменился почти торопливым. Пакет с пончиками тихо шуршал в руке, как нелепое напоминание о том, откуда всё началось этим утром. Она свернула с главной улицы, потом ещё раз, и ещё, пока город не стал глухим и узким, будто сам отступал, оставляя её одну.

Малая улица оказалась почти пустой: несколько закрытых дверей, мусорные баки, старая кирпичная стена с облупившейся краской. Здесь не было витрин, не было камер, не было взглядов. Гермиона остановилась, поставила пакет на землю и на мгновение прикрыла глаза.

— Спокойно, — прошептала она скорее себе, чем миру.

Рука легла на живот. Жест был машинальный, защитный.

— Muffliato.

— Disillusionment.

Заклинания легли мягко, почти шёлком. Она проверила пространство, прислушалась, и только после этого выпрямилась. Аппарация на таком сроке была рискованной, и Гермиона знала это лучше большинства. Но она знала и другое: тянуть нельзя.

Она сосредоточилась. Не на Азкабане целиком — это было бы ошибкой, а на конкретном месте: узкий коридор, третий уровень, участок с постоянным фоновым охлаждением, где камень всегда чуть влажный, а эхо глохнет быстрее, чем должно. Там, где Теодор Нотт.

И всё же, уже в тот миг, когда она вновь собирала в себе образ коридора, камня и холода, Гермиону кольнула странная, почти отстранённая мысль.

Как странно. Как странно, что она не побежала делиться этим с Гарри. Что в голове не вспыхнуло привычное: надо сказать ему, мы должны решить вместе, он имеет право знать. Не было даже слабого импульса в эту сторону. Ни тревоги, ни вины, ни желания объяснять. Ещё страннее было другое. Она не чувствовала ничего, связанного с собственным мужем. Ни тепла, ни раздражения, ни внутреннего спора. Гарри Поттер, человек, с которым она делила дом, постель, годы жизни и имя, не всплыл в её разуме ни как якорь, ни как упрёк. Будто эта часть её мира на мгновение просто замолчала.

Мир сложился и разорвался одновременно.

Когда мир снова собрался после аппарации, Гермиона несколько секунд стояла неподвижно, позволяя холоду Азкабана окончательно впитаться в кожу. Здесь всегда было одинаково: не мороз и не сырость. Отсутствие тепла как такового, будто его вычеркнули из пространства намеренно. Она успела сделать всего пару шагов, когда воздух перед ней дрогнул.

— Стоять.

Голос был молодой, резкий, ещё не научившийся звучать равнодушно. Из бокового прохода вышел стражник. Он был в тёмной мантии, с палочкой наготове. Он смотрел прямо на неё, но взгляд его был нервным, цепким, как у человека, который боится ошибиться.

— Назовите цель визита, — потребовал он.

Гермиона медленно подняла руку, показывая пустую ладонь. Движение было осторожным — не демонстративным, а практичным.

— Гермиона Грейнджер, — спокойно сказала она. — Разрешение на краткий допрос заключённого. Теодор Нотт. Устное подтверждение от министра. — соврала Гермиона.

Стражник нахмурился.

— Устное не считается, — ответил он слишком быстро. — Мне нужно…

Он не договорил.

Из дальнего конца коридора появился второй стражник. Он был старше, выше, с лицом, которое уже научилось не удивляться. Его взгляд скользнул по Гермионе, задержался на животе, потом переместился на коллегу.

— Всё в порядке, — сказал он коротко. — Это она.

Молодой стражник резко выпрямился.

— Но… сэр, она же…

— Министр в курсе, — перебил второй. — И если хочешь остаться здесь работать, сделай вид, что ты её не видел.

Повисла короткая пауза.

— Прошу прощения, мэм, — пробормотал первый, уже отступая. — Я не знал..

— Всё правильно, — мягко ответила Гермиона. — Ты делал свою работу.

Второй стражник уважительно кивнул ей. Он жестом указал идти дальше по коридору.

— Недолго. И без шума.

Камера Теодора находилась там же, где и всегда. Но сегодня он не сидел в глубине. Он стоял у самой решётки, будто чувствовал её приближение заранее.

Он изменился так, что это было видно сразу, ещё до того, как он шагнул ближе к клетке. Скулы заострились, тень под ними стала глубже, подчёркивая лицо, которое теперь выглядело старше своих лет. Его мантия висела свободнее, чем раньше, а рукава чуть сползали, открывая предплечья.

И именно там Гермиона заметила первое несоответствие.

Помимо побледневшего, почти стёртого знака падшего Тёмного Лорда, тусклого, как старая память, по коже тянулись другие татуировки. Не метки принадлежности и не символы клятвы. Линии, тонкие и тёмные, переплетались в узоры, напоминающие древние руны, фрагменты заклинаний, обрывки формул. Некоторые были совсем свежими, другие были выцветшими так, как будто он носил их давно. Это были татуировки не подчинения, а выживания. Способы помнить. Способы не сойти с ума.

Волосы его были растрёпаны просто потому, что здесь не было зеркал и поводов заботиться о внешнем виде. Пряди падали на лоб, виски тронула ранняя седина. Он выглядел не сломленным. Скорее собранным изнутри, как человек, который давно живёт на внутреннем топливе. И глаза. Глаза были теми же слишком умными для этого места. Но в них появилось что-то новое: глубина, в которой не было надежды, но было ожидание. Не чуда. Чего-то конкретного. И именно поэтому он стоял у самой решётки, будто чувствовал её приближение заранее. Когда он увидел её, его лицо изменилось мгновенно.

— Гермиона?...

В этом имени было слишком много всего сразу. Удивление. Недоверие. И радость. Неприкрытая, почти болезненная, та, что прорывается прежде, чем человек успевает поставить защиту.

— Ты настоящая, — выдохнул он, делая шаг ближе к решётке. — Я думал… — он коротко усмехнулся, — нет, я много чего думал. Но не это.

Гермиона остановилась в шаге от чар. Их разделяла привычная, прозрачная граница — тонкая линия между мирами.

— Здравствуй, Теодор, — сказала она тихо.

Он смотрел на неё жадно, не скрываясь, будто боялся моргнуть и потерять её. Его взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, будто проверяя: та ли она, та ли самая. Несколько секунд он молчал. Потом резко выдохнул и коротко, почти неверяще рассмеялся. Смех оборвался так же внезапно, как начался. Он подошёл ещё ближе, настолько, насколько позволяли чары, словно тянулся к теплу, которое здесь было редкостью.

— Подойди, — попросил он неожиданно. — Пожалуйста.

Гермиона не сдвинулась с места.

— Зачем?!

— Я хочу убедиться, что ты здесь, — сказал он честно. — Не видение. Не очередная шутка этого места.

Он медленно поднял руку, ладонью вперёд, и остановил её в нескольких дюймах от чар. Пальцы были тоньше, чем она помнила, но не дрожали.

— Дотронься, — тихо попросил он. — Хоть кончиками пальцев.

Она колебалась всего мгновение.

Потом протянула руку. Магия между ними отозвалась слабым, почти тёплым сопротивлением, когда её пальцы коснулись его. Это было не прикосновение в полном смысле, скорее подтверждение контакта, факта существования друг друга по обе стороны решётки. Теодор закрыл глаза, словно это ощущение было чем-то слишком большим, чтобы выдержать его сразу.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Ты даже не представляешь, что это значит.

Когда он открыл глаза снова, в них было что-то живое, давно не виденное ею здесь. Не надежда, но настоящее , упрямое чувство. И целиком обращённое к ней.

На мгновение после его слов между ними повисла хрупкая тишина. Такая, которую страшно нарушить лишним вдохом.

И именно в эту паузу Гермиону накрыло.

Не резко. Не как удар. Это было медленное, подкрадывающееся чувство, которое было тёплым и одновременно невыносимо тяжёлым. Это была жалость. Настоящая, искренняя, та, от которой не хочется отмахнуться, потому что она рождается не из превосходства, а из понимания. Из осознания того, сколько лет, сколько дней и ночей этот человек прожил здесь. В этом холоде, в этом одиночестве, в этом постоянном напряжении, где радость стала чем-то почти забытым.

Однако, Теодор Нотт был жив. Он был собран. Но цена этого была слишком очевидной.

Гермиона почувствовала, как что-то сжалось в груди, как дыхание стало неровным, предательски неглубоким. Глаза защипало внезапно, без предупреждения, и она поняла. Если останется в таком положении, то он увидит. А этого она не хотела. Не сейчас. Она чуть отклонилась вбок, всего на полшага, будто меняя положение из-за усталости. Движение было незаметным, почти бытовым. Пряди волос скользнули вперёд, скрывая половину лица, образовав тонкую, спасительную завесу. Она опустила взгляд, позволив ресницам спрятать то, что поднималось слишком быстро. Слёзы не потекли. Они просто собрались, тяжёлые, горячие, угрожающие выдать её с головой.

Теодор почувствовал это даже раньше, чем увидел.

Его пальцы всё ещё осторожно касались её руки. Не сжимая, не удерживая. Сейчас он боялся, что любое давление разрушит момент. Но он замер. Совсем. Даже дыхание его стало тише.

— Гермиона… — сказал он негромко.

Она не ответила.

— Почему ты плачешь? — спросил он после паузы, так же тихо, почти бережно.

В его голосе не было ни тревожной настойчивости, ни права требовать ответа. Только растерянность. И что-то ещё. То самое чувство, которое он никогда не умел скрывать от неё полностью. Любовь, лишённая претензий. Любовь, которая просто есть. Она медленно втянула воздух, считая про себя, как делала всегда, когда нужно было взять себя в руки. Один. Два. Три.

— Я не плачу, — сказала она наконец, и голос её был ровным… почти.

Но они оба знали — это неправда. Гермиона осторожно высвободила руку, не рывком, а мягко, словно извиняясь за сам жест. Ладонь тут же легла на живот. Не показательно, а инстинктивно, как будто это помогало удержаться в настоящем.

— Просто… — она замолчала, подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем правда.

— Просто здесь очень холодно, — закончила она.

Теодор смотрел на неё долго. Он не улыбался. Не делал вид, что поверил. Он видел слишком много, чтобы спутать холод с состраданием.

— Ты всегда так говорила, — тихо произнёс он наконец. — Каждый раз, когда ты переживала чужую боль как свою.

И в этом было столько знания о ней, что это стало почти невыносимо. Гермиона не ответила. Она лишь чуть крепче сжала пальцы, позволяя слезам остаться там, где им и место. Внутри. Потому что если она позволит им упасть здесь, в Азкабане, рядом с ним, это будет значить слишком много. И для неё. И для него. Гермиона пришла за правдой, а не за тем, чтобы разрушить их обоих.