Высокое искусство кулинарии, зельеварения и уползания (джен)

Гонт мягко сказал:

— Северус, с тобой точно всё в порядке? Он к тебе ничего не применял?

— Только Круцио… — пробормотал я в ответ, и тут меня начало трясти, а комната поплыла перед глазами.  И я просто провалился в мягкую темноту…

…и оказался в богато украшенной комнате в самом что ни на есть старинном стиле. Кожаные обои, резные шкафы чёрного дерева, кресла — тоже резные, похожие на две половинки бочки, поставленных друг на друга округлыми частями и устланными мягчайшими даже на взгляд подушечками, мягкие ковры, скрывавшие каменный пол, витражные окна… Совершенно незнакомая комната. Никогда здесь не был. Никогда не видел ничего похожего. Я сплю? Это сон?

Как там Сеченов говорил? Сон — небывалая композиция былых впечатлений? Прав был великий русский физиолог, ой как прав. И что у нас сегодня во сне показывают?

Комнату я, кстати, видел с того ракурса, словно висел под потолком. Это сон? Или я умер от последствий Круциатуса и сейчас меня перенесло в какие-то неведомые ебеня с неведомой целью? Если так, то жаль. Я уже в мире Северуса попривык -  семья, дружба, перспективы… А тут… Средневековье  какое-то. И вообще — я призраком стал? Не хочу. Категорически. Верните меня, откуда взяли!

Силы, которые выдернули меня из уже ставшего привычным мира, к моей просьбе оказались глухи, и я  пригорюнился. Правда, долго пребывать в этом состоянии мне не дали — в комнату вошёл мужчина.  Выглядел он лет на тридцать-тридцать пять и был одет весьма богато, что говорило о том, что деньги у него водятся, но без вызывающей роскоши, что указывало на хороший вкус. Серый бархатный колет с тончайшей серебряной вышивкой и белоснежным плоёным воротником, смешные короткие штаны с буфами того же цвета, обтягивающие ногу чулки под штанами, туфли с пряжками… явно не из стразов. Серьга с жемчужиной, перстни с дорогими камнями, золотая цепь на шее… Хм… Меня на сей раз перебросило в шестнадцатый век?

Как я это определил? Так когда-то мне нравилась книга «Королева Марго» Дюма, а прочитав её,  я стал искать всё, что могло бы рассказать мне поподробнее о религиозных войнах во Франции и о короле Генрихе Бурбоне, который в своё время решил, что Париж стоит мессы. Так что я прочитал и «Хронику времен Карла IX» Мериме, и «Молодые и зрелые годы короля Генриха IV» Манна, и даже «Генриаду» Вольтера. Ну и трилогию Дюма тоже. А про разные исторические статьи на эту тему я даже говорить не буду. Так что в предмете я разбирался, хотя многое и успел подзабыть. Но то, что мужчина был одет по моде XVI века,  я узнал чётко.

Между тем, мужчина подошёл к одному из шкафов, приоткрыл его и начал что-то искать на полках. Свет из окна позволил лучше разглядеть его лицо — бледное, со впалыми щеками, на которых были заметны полузатёртые притираниями оспенные шрамики. Ничего удивительного — в те времена оспа была бичом для всех сословий.

Ещё привлекал внимание странно изогнутый нос мужчины — при определённом ракурсе он казался раздвоенным. Раздвоенным? Стоп. Был же персонаж с такой приметой… Как там его…

«Господа, не смотрите косо на Франсуа и его два носа — ведь и по нраву, и по обычаю два носа под стать двуличию…» Это же эпиграмма, написанная неизвестным острословом на герцога Франциска Анжуйского, сына Екатерины Медичи и младшего из братьев Карла IX...

Тот ещё был фрукт, и даже Дюма не слишком преувеличил, описывая его  несветлый образ. Интриган, заговорщик, предатель, погибший от руки мстившей за смерть возлюбленного женщины.

На самом деле Франсуа, не отличавшийся,  как и почти все дети Екатерины Медичи, крепким здоровьем, умер от какой-то желудочной хвори после неудачной попытки захватить Нидерланды и было ему всего двадцать девять лет. Интересно, неужели это он? Но зачем здесь я? Вселяться в ЭТО я отказываюсь категорически!

Но меня вроде как никто и не спешил вселять. Мужчина достал из шкафа роскошнейшую рукописную книгу, полистал её, закрыл, вздохнул, положил книгу во что-то вроде кожаного чёрного с золотым тиснением портфеля и позвал:

— Пьер! Сюда!

Вошёл немолодой слуга в серой суконной жилетке и полотняных штанах.

— Слушаю, монсиньор, — сказал он.

— Подай мне плащ, шляпу и перчатки! И вели оседлать Ахиллеса! Я поеду на Новый мост!

— К мэтру Руджиери? — понятливо спросил слуга. — Остереглись бы вы, монсиньор…

— У тебя забыл спросить совета! — буркнул мужчина.  — Думаю, что он единственный, кто сможет мне помочь.

Слуга угрюмо кивнул, но более перечить не стал. Принёс требуемое, помог господину одеться, и они оба вышли из комнаты. Некоторое время я болтался под потолком, но потом меня подхватило, закружило и понесло. А потом я вновь оказался в комнате, но уже в другой, куда более мрачно обставленной.

Закрытые тёмными занавесями окна, чёрные кожаные обои с тиснением, стол чёрного дерева, накрытый тёмной, тканной золотом парчой, зеркало в резной раме, несколько полок со странными предметами и книгами, свисающий с потолка скелет какого-то непонятного существа, большой хрустальный шар на золотой подставке и человеческий череп на столе… Очень, очень антуражно, ничего  не скажешь.

Дверь скрипнула и хриплый голос произнёс:

— Проходите, монсеньор, прошу вас… Что привело вас ко мне в столь неурочный час? Впрочем, для человека вашего происхождения все часы урочные. Я готов вас выслушать и постараюсь помочь.

И в комнату вошли два человека. Тот самый  монсеньор и мужчина лет сорока — сорока пяти, с живыми чёрными глазами и аккуратной бородкой, смуглокожий, невысокий, но очень ловкий в движениях, облачённый в чёрное. Единственным белым пятном в его гардеробе был небольшой отложной воротник. Он пригласил своего спутника присесть, вежливо пододвинув кресло.

— Вина? — спросил мужчина. — Иногда разговор легче начать с глотка вина. И нет, мне не нужно выпытывать ваши тайны, монсеньор. Просто хочу помочь.

Названный монсеньором уселся в кресло и кивнул.

— Пожалуй, если кто и может мне помочь, так это только вы, мэтр Руджиери, — сказал он.

Фамилия, прозвучавшая уже не в первый раз, заставила меня задуматься, и я вспомнил.

Козимо Руджиери. Флорентиец. Приехал во Францию в свите Екатерины Медичи. Зельевар, астроном, астролог и предсказатель. По некоторым данным, отравитель. Выведен Дюма в трилогии под именем мэтра Рене, карманного отравителя королевы Екатерины Медичи. Пережил и Франсуа Анжуйского, и Генриха III, и Генриха IV… Место рождения и точный возраст неизвестны, известна только дата смерти — 1615 год. Что абсолютно ничего не значит, если это мир с магией. Фламель в своё время тоже  умер.  Так… интересненько. Выглядит всё так, словно мне что-то показывают и к чему-то подталкивают. Ладно, поглядим...

Руджиери между тем извлёк из серебряного погребца запылённую бутылку, как-то ловко открыл её и разлил вино в два больших серебряных кубка тонкой работы.

— Ваше здоровье, монсеньор, — сказал он, приподнимая свой кубок.

Его собеседник кивнул и сделал глоток.

— Хорошее вино, — сказал он. — Очень хорошее.  Но вы правы — пора приступать к делу, мэтр Руджери. Мне нужна ваша помощь, ибо я умираю.

— Я не Господь, Отец наш Небесный, — ответил Руджиери. — Я не умею воскрешать мёртвых. 

— Вы ведь маг, мэтр Руджиери, — вздохнул Анжуйский, а меня словно током пробило. Вот оно! Магия! Здесь есть магия!

— И? — невозмутимо спросил Руджиери. — Монсеньор, я не целитель. Я предсказатель. И,  честно говоря, я могу сварить яд, но не смогу исцелить. Так что единственное, чем я могу вам помочь — облегчить  ваши страдания, если они станут совсем уж непереносимыми.

— Перестаньте, мэтр, — сказал Анжуйский. — Мы оба знаем, что вы лукавите. И что на самом деле вы живёте уже не первое столетие, сохраняя бодрость тела и живость ума.

— Монсеньор! — возмущённо произнёс Руджиери, но Анжуйский поднял руку, заставляя его замолчать.

— Моя мать из рода Медичи. Пусть она не одарена магией, но магическая часть Рода знакома с ней.  И со мной. Вас не слишком любят на вашей родине, мэтр. И кое-что мне рассказали. Вы были учеником Фламеля. Вы  участвовали в Великом Делании. В знак благодарности он кое-чем с вами поделился. И это кое-что поможет мне исцелиться. Не так ли?

Руджиери молчал, но Анжуйский был напорист:

— Мне нужно зелье, которое меня излечит. Мне всего двадцать девять лет. И у меня наконец-то появилась твёрдая надежда добиться того, о чём я так долго мечтал — стать королём Франции. Я — единственный наследник своего брата, который на своих миньонов обращает больше внимания, чем на собственную жену! А здоровье… здоровье его подводит. Сыновья моей матери все слабы здоровьем… А вот сестра Клод и сестра Марго просто цветут… Помогите мне, мэтр Руджиери! А я постараюсь вознаградить вас…

— Мне не нужны ни людские деньги, ни земная слава… — процедил Руджиери. — Меня забавляют суета и попытки обрести бессмертие. Пусть всё будет так, как предначертано. 

— Я не могу сейчас умереть, — голос Франсуа стал твёрдым. — И я знаю, что  меня можно исцелить. Я не прошу бессмертия. Просто дайте мне возможность  прожить ещё десять лет. Я стану королём Франции. И буду куда лучшим королём, чем мои братья Карл и Генрих.

— Думаете, Наваррский даст вам эту возможность, монсиньор? — тонко улыбнулся Руджиери. — Он ведь тоже рвётся к трону.

— Не напоминайте мне об этом еретике! — злобно выпалил Анжуйский.. — Скольких проблем избежала бы Франция, если бы сестрице Марго не вздумалось вступаться за него в Варфоломеевскую ночь! 

— И тем не менее, — холодно произнёс Руджиери, — Наваррский жив и здоров. И если вашего брата настигнет безвременная смерть, Наваррский нападёт.  У вас есть, чем его встретить?

— Наваррский беден, — насмешливо сказал Анжуйский. — А я смогу нанять целую армию, во много раз превосходящую его скромные возможности.

— Наваррский беден, — согласился Руджиери. — А это значит, что все, идущие с ним, идут не из-за денег, а из личной преданности. Не стоит это недооценивать.

— Вы невыносимы, мэтр!  Хватит об этом еретике, — злобно прошипел Анжуйский. — Вы поможете мне? Я понимаю, что одних денег недостаточно, но у меня есть кое-что, что может вас заинтересовать…

И он достал из принесённого чёрного кожаного портфеля  рукописную книгу  и протянул её Руджиери. 

— Меня уверяли, что для человека знающего эта книга — редчайшее сокровище. А вы — такой человек, мэтр Руджиери.

— Вы видите, что там написано? — спросил итальянец.

— Я вижу текст, написанный на арабском, и весьма зловещие рисунки. Но арабского я не понимаю, — ответил его собеседник. -  Если бы это была латынь… или хотя бы греческий…

— Все принцы вашего дома хорошо образованы, — кивнул Руджиери.

— И принцессы тоже. Не забывайте мою драгоценную сестрицу  Марго. Недавно до Парижа дошёл написанный ею «Гептамерон». Пишет она не хуже, чем этот итальянец Бокаччо. А в политике разбирается куда лучше моего братца-плаксы.  Скажу честно — из нас всех корона более всего подошла бы Марго… но ей не повезло с полом, так что я мог себе позволить испытывать к ней истинно братские чувства.

Улыбка, которая озарила лицо Анжуйского, говорила, скорее, о чувствах не совсем братских, но я не стал этим заморачиваться. У сильных мира сего свои причуды. А вот если Франсуа выживет и наследует старшему брату, Францию ждёт куда худшее будущее, чем было в реальности. Религиозные войны затянутся, а шансы  Генриха Наваррского унаследовать трон уменьшатся. К тому же, он ведь и погибнуть может… А значит, не будет «доброго короля Анри», не будет национального примирения и Нантского эдикта тоже не будет. И чем это всё может закончиться, понятия не имею.

Между тем Анжуйский встревоженно спросил:

— Меня обманули? Эта книга далеко не так ценна, как мне сказали?

— О нет, — ответил Руджиери. — Это действительно ценная книга.

— Так вы поможете мне, мэтр? Вы исцелите меня? Я готов отдать вам всё, что вы запросите из моих личных сокровищ!  Помимо этой книги, разумеется.

— Не стоит, монсеньор Франсуа, — ответил Руджиери. — Этой книги вполне достаточно. Я помогу вам. Но вы должны поклясться мне, что ни единой живой душе вы никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажете об этом.

— Я готов, — кивнул Анжуйский.

— Отлично. Тогда я покажу вам то, что исцелит вас, а потом вы сами решите, стоит давать клятву или нет.

— Да, мэтр, — голос Анжуйского стал хриплым от волнения.

Руджиери кивнул и сделал жест рукой, после которого дверца одного из шкафов открылась и ему в руку прилетела стеклянная колба с хорошо притёртой стеклянной же пробкой. Внутри колбы парил в воздухе ярко-розовый, слабо светящийся камушек размером не больше ногтя мизинца.

— Это…он? — хрипло спросил Анжуйский.

— Если вы имеете в виду Философский камень, — мягко улыбнулся Руджиери, — то да, именно он. Когда-то он сиял ярче зажженной лампы, а сейчас еле светится. Силы его почти иссякли, но на ваше исцеление их хватит.

— И… и что нужно делать? — жадно спросил Анжуйский.

— Абсолютно ничего сложного, — ответил Руджиери. — Сейчас я налью в эту колбу воды, настоянной на серебре, вновь её запечатаю и отдам вам. Ваша задача — держать её при себе десять дней и непременно прикасаться каждое утро и каждый вечер. На одиннадцатый день пробку вы сможете вытащить. Нужно будет перелить напитанную энергией Философского камня воду в другой сосуд — лучше всего серебряный, но сойдёт и стеклянный. Вода приобретёт насыщенно-розовый оттенок, а камень станет прозрачным. С этой поры он бесполезен и годится разве что на память. А вот настоянную воду вы должны выпить в течение десяти дней по столовой ложке с утра натощак. Через десять дней вас перестанут беспокоить любые проявления хворей.

— О! — воскликнул Анжуйский. — Любые?

— Любые, — спокойно ответил Руждиери. — Обещаю. Так как — будете давать обет, монсеньор?

— Вы спрашиваете? — с восторгом спросил Анжуйский. — Конечно!

Руджиери кивнул и начал произносить знакомую мне форму Непреложного обета… только на латыни. Не то чтобы я знаток латыни, просто в книгах из библиотеки Блэков попадалось.

Когда Непреложный обет был произнесён, Руджиери спокойно сказал:

— Не советую ни с кем делиться этой информацией. Такая клятва способна убить вас, монсеньор. Я не шучу.

— Я и не собирался! — махнул рукой Анжуйский. — Что теперь?

— То, что я и обещал, — ответил Руджиери. Сделал очередной жест рукой и на столе рядом с колбой появился большой хрустальный кувшин, наполненный чистейшей водой. Руджиери очистил стоящие на столе кубки из-под вина. Итальянец плеснул немного воды в оба кубка, выпил из одного и сказал:

— Это обычная свежая вода, настоянная на серебре. Можете убедиться, монсиньор.

Анжуйский сделал глоток и кивнул:

— Да. Свежая вода.

Руджиери вытащил пробку из горлышка колбы и налил в неё воды из кувшина. Вода тут же начала неуловимо розоветь

— Вот, возьмите, монсиньор, — протянул Руджиери флягу. — И помните — принимать вы это сможете только через десять дней, иначе сами себе нанесёте вред. А через десять дней жду вас с визитом — я должен буду вас осмотреть.

Он  накрыл колбу пробкой и уже знакомым движением призвал из шкафа деревянный сундучок с ручкой. Итальянец вставил колбу внутрь сундучка — там всё было обито чем-то мягким, закрыл сундучок и вручил его Анжуйскому.

— Теперь всё зависит от вас, монсеньор, — сказал он.

— Благодарю вас, мэтр Руджиери! — голос Анжуйского просто зазвенел от радости. — Когда я стану королём, вознагражу вас соответственно! До встречи!

И он торопливо покинул комнату.

Я думал, что меня вынесет следом, однако остался. Значит, дело было вовсе не во Франсуа Анжуйском. То непонятное нечто, что сначала отправило меня в неканонный мир Роулинг, а затем и сюда, показало мне принца только для затравки. Дело в Руджиери?

Как только Анжуйский покинул комнату, выражение лица Руджиери изменилось. Он злобно усмехнулся и пробормотал:

— Не бывать тебе королём, Франсуа Валуа! Потомкам Медичи нечего править во Франции! Если кто-то из новых королей снова возьмёт в жёны женщину из рода Медичи — он обречёт на гибель и себя, и собственную династию. Ты умрёшь, Франсуа Валуа. Умрёшь, как предначертано, и королём станет Генрих Бурбон. А мой камень вернётся ко мне, напитанный эманациями твоей смерти и добавит ещё сотню лет моему существованию. А потом придётся искать новую жертву… Или делать гекатомбу.  Но боюсь, что прекрасная Франция этого не переживёт. Не отправиться ли мне за пролив? Эти заносчивые  англичане неимоверно раздражают своей островной тупостью. Думаю, что лет через сто-двести подумаю о переезде…

И Руджиери подошёл к старинному зеркалу и ласково провёл рукой по оправе:

— Друг мой, конечно, ты поедешь со мною…

В глубине зеркала показался двойник Руджиери. Он подошёл к краю рамы и ласково улыбнулся своему конфиденту. И тут же лицо его неуловимо изменилось, сделавшись знакомым. Я где-то видел этого двойника.

И только я это понял, как меня вновь вышвырнуло в темноту.

* * *

Когда я открыл глаза на сей раз, то понял, что нахожусь в своей спальне в Принц-мэноре, и выдохнул с облегчением. Ну да, в вопросах  моей безопасности дедуля суров. Надеюсь, что смогу встать, а то забота от дедули Принца наверняка очень специфична, главное — увернуться в процессе.

— Наследник очнулся! — радостно заверещала не замеченная мною поначалу домовушка. — Надо известить Хозяина Октавиуса!

Началось… Боюсь, что увернуться я не успею.