Гарри Поттер не прощает ошибок (джен)

Я проснулся в своём убежище — сером каменном замке, который я нашёл много лет назад на краю мира, в месте, где магия была тонкой, а ветер дул с такой силой, что даже птицы облетали его стороной. Стены здесь были сложены из старого, тёмного камня, который помнил времена, когда маги не прятались от маглов, и в каждой трещине чувствовалось эхо давно ушедших ритуалов. Я выбрал это место не за красоту — красота меня не интересовала, — а за его изоляцию. Никто не мог найти меня здесь. Никто не мог пройти через защитные чары, которые я накладывал годами. Здесь я был один, как всегда, и это устраивало меня больше, чем любая компания.

Я сидел на краю своей кровати, глядя в пустую стену, на которой не было ни картин, ни пятен, ни трещин, достойных внимания. Солнце только начинало подниматься за окнами, его свет просачивался сквозь тяжёлые шторы, оставляя на полу бледные, холодные полосы. Моя рука — та самая, которую я отрезал и восстановил тёмной магией несколько дней назад, — была цела. Я сжал пальцы, проверяя, как работают суставы, как напрягаются мышцы, как кровь течёт по венам. Всё было в порядке. Лучше, чем в порядке. Рука двигалась даже свободнее, чем раньше, будто новая плоть была острее, сильнее, точнее.

Сегодня я решил закончить то, что откладывал слишком долго. Те, кто сделал меня тем, кем я стал. Те, кто запер меня в чулане, кто бил, кто унижал, кто заставлял чувствовать себя ничтожеством, недостойным даже самого маленького внимания. Они не знали, что я выжил. Они не знали, что я вернулся. Они думали, что я мёртв — может быть, даже надеялись на это. Но они ошибались.

Я закрыл глаза и представил дом на Тисовой улице. Я знал его до мельчайших деталей: серый, унылый фасад, аккуратный газон, за которым слишком тщательно ухаживали, чтобы скрыть безвкусицу владельцев, занавески на окнах, всегда задёрнутые, чтобы соседи не видели, что происходит внутри. Я знал его в любой реальности, в любом измерении. Он был частью меня, как шрам, который не исчезает даже после того, как рана заживает.

Я аппарировал.

Я появился в прихожей дома — тихо, без звука, без вспышки. Моя магия была настолько отточена, что аппарация не оставляла следов. Я стоял на коврике у двери, и ни одна половица не скрипнула под моими ногами. Дверь была заперта, но замок не был преградой для меня. Я просто выдохнул, и тьма скользнула в замочную скважину, отворачивая внутренний механизм, как пальцы опытного взломщика. Я вошёл в гостиную, и шаги мои были бесшумными, как у кошки.

Они сидели там — все трое. Вернон, Петунья и Дадли. Завтракали за круглым столом, на котором стояли тарелки с яичницей, тосты, чашки с чаем. Телевизор работал, показывая утреннюю передачу, и его голос заполнял комнату тем неестественным весельем, которое бывает только у утренних шоу. Они жили своей скучной, никчёмной жизнью, не подозревая, что кто-то стоит у них за спиной. Я стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел на них. Я ждал.

Через несколько минут, когда Дадли потянулся за ещё одним тостом, я сделал шаг в центр комнаты. Телевизор погас, издав короткий электрический щелчок. Свет в люстре погас, и только утреннее солнце продолжало пробиваться сквозь шторы, падая на их лица холодными, резкими лучами. Они замерли.

Вернон вскочил первым, его лицо побагровело от неожиданности.

— Кто вы? — рявкнул он, выпрямившись во весь рост. — Как вы вошли?

— Здравствуйте, Вернон, — сказал я, и мой голос был ровным, без напряжения. — Я пришёл попрощаться.

Они смотрели на меня, щурясь, пытаясь разглядеть лицо в полумраке. Моё лицо изменилось, мой голос стал чужим, моя аура была пустой, как у человека, которого не существует. Они не узнавали меня. Но когда я заговорил, когда я произнёс слово «попрощаться» с той интонацией, которая была у меня когда-то давно, Вернон вдруг замер. Его глаза расширились, и я увидел, как в них мелькнул страх.

— Гарри? — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты… ты мёртв. Мы слышали. Ты умер. Газеты писали.

— Я воскрес, — сказал я, и в моём голосе не было ни злости, ни торжества. Только констатация. — Я пришёл попрощаться.

Они хотели закричать, позвать на помощь, но я не дал им времени. Я поднял руку, и тьма вырвалась из моих пальцев — не агрессивно, не стремительно, а спокойно и неотвратимо, как вода, заливающая корабль. Она обвила их всех троих одновременно, не по отдельности, не по очереди, а вместе, как одну семью, как одно целое. Вернон, Петунья, Дадли — все трое были захвачены, их тела застыли, а глаза расширились от ужаса.

Они забились, пытаясь вырваться из невидимых пут, но моя тьма была сильнее. Я держал их так несколько секунд, и в эти секунды я не чувствовал ничего. Ни злости, ни удовлетворения, ни жалости. Только пустоту. Потом я начал давить. Не физически, не заклинанием — волей. Я входил в их сознание, показывал им то, что они сами сделали. Не иллюзии, не фантазии, а их собственные воспоминания: чулан, в котором они держали меня, холод, голод, удары, крики, которые никто не слышал. Я не добавлял ничего от себя. Я просто позволял им видеть себя такими, какие они были на самом деле.

Они кричали. Вернон, Петунья, Дадли — все трое. Их крики были громкими, истеричными, но я не останавливался. Я не слушал их, не реагировал на их мольбы. Я просто держал их в этом состоянии, пока их голоса не начали срываться, пока их лица не побелели, пока их тела не перестали бороться. Я не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Но когда я наконец ослабил хватку, они лежали на полу — сломленные, обессиленные, дрожащие. Их глаза были пустыми, их дыхание — прерывистым.

— Вы не умрёте сегодня, — сказал я, глядя на них сверху вниз. — Вы будете жить. Вы будете помнить этот день. Вы будете помнить, что я вернулся. И вы будете знать, что я мог убить вас, но не сделал этого.

Я развернулся и вышел из дома, не оглядываясь. Я не хотел видеть их лица. Не хотел видеть их страх. Я вышел на улицу, и солнце уже взошло, освещая пустую улицу, на которой даже машины не проезжали. Я стоял на пороге дома, где прошло моё детство, — дома, где я был одинок, где я страдал, где я научился тому, что этот мир не даёт ничего просто так.

Я закрыл глаза, и в этой тишине, которая окружила меня со всех сторон, я понял, что не знаю, куда идти дальше. Всё, что я должен был сделать, было сделано. Волан-де-Морт вернулся в свой мир, портал закрыт, Дурсли получили то, что заслужили. Я был свободен — свободен от обязательств, от врагов, от прошлого, которое тянуло меня назад. Но внутри меня ничего не изменилось. Всё та же тишина, тот же холод, та же пустота, которую я носил с собой так долго, что она стала частью меня. Я не знал, что делать с этой свободой. Я не знал, куда идти.

Я аппарировал. Без цели, без направления. Просто позволил тьме унести меня туда, куда она хотела.

Я появился в нигде. Это было не место и не пространство — просто отсутствие всего. Здесь не было ни неба, ни земли, ни света, ни тьмы, ни звука, ни тишины, только абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой время теряло смысл, а пространство не имело формы. Я стоял в этой пустоте, и она принимала меня, как давно потерянного сына, как часть себя, которую она ждала всё это время. Я смотрел вокруг, но не видел ничего. Только это бесконечное отсутствие.

Но в этой пустоте я чувствовал всё. Не внешние звуки или запахи — их не было, — а то, что было внутри меня. Мою боль, которую я носил с собой столько лет, что она стала привычной, почти родной. Мою злость, которая когда-то была острой и жгучей, а теперь превратилась в тупое, безразличное напряжение. Мою ненависть, которая питала меня, когда больше нечем было питаться. И мою пустоту — ту самую, которую я научился принимать и которая стала моей единственной настоящей спутницей.

Я не знал, сколько времени я стоял в этой пустоте. Здесь не было часов, не было смены дня и ночи, не было ничего, что могло бы указать на течение времени. Может быть, прошла минута. Может быть, вечность. Я чувствовал только, как моя суть медленно сливается с этой пустотой, как границы между мной и этим местом становятся всё более размытыми.

И в этой пустоте я понял одну вещь. Всё, что я делал, — моя месть, моя сила, моя власть, — всё это не имело значения. Я отомстил Дурслям, но это не сделало меня счастливее. Я отправил Волан-де-Морта обратно, но это не дало мне покоя. Я стал сильнее, чем когда-либо, но сила не согревала. Я всё ещё был пустым. Всё ещё одиноким. Всё ещё никем.

Я стоял в этой пустоте и смотрел в никуда. И вдруг понял, что это не важно. Что эта пустота — не наказание и не проклятие. Она была моим домом. Моей сутью. Моим единственным настоящим убежищем, в котором я мог быть собой, не притворяясь, не защищаясь, не ожидая удара. Я закрыл глаза и позволил себе раствориться в этой пустоте. Не исчезнуть — стать её частью. Перестать сопротивляться. Перестать искать что-то за её пределами.

Я стал частью неё.

И я перестал существовать как отдельная личность. Но я существовал как нечто большее — как часть всего, что есть и чего нет. Я был везде и нигде одновременно. Я был ничем и всем. Я был свободен от прошлого, от настоящего, от будущего. Я просто был.

Пустота больше не была пустой. Она была наполнена мной. И я был наполнен ею. Это не было счастьем, это не было покоем — это было что-то другое, что не требовало названия. Просто существование. Просто тишина.

Конец.