Мой любимый мятеж (джен)

Остаток дня прошел в гнетущем, тяжелом молчании.

Отряд двигался по каменистой пустоши молча, растянувшись цепочкой. Никто не пытался шутить или петь. Эзра больше не вздыхал, он молча нес инструмент на плече как гроб. Бреннан хромал сильнее обычного: мокрая обувь стерла ноги в кровь, но рыцарь лишь стискивал зубы, глядя только в спину Илу. Торбин брел последним, постоянно оглядываясь через плечо с таким видом, будто ждал удара в затылок от самой земли.

Сумерки опустились быстро, принеся с собой холодный ветер с гор. Когда солнце окончательно скрылось за грядой Сломанных Пиков, Ил остановился у изгиба ручья. Место было удачным: высокие камни закрывали от ветра, а сухое русло старого потока служило естественным рвом.

Он просто подошел к валуну, сел, а затем лег, закинув руки за голову. Уставился в темнеющее небо, где уже начали проклевываться первые колючие звезды.

Риза первой сбросила оцепенение. Она неловко переступила с ноги на ногу, принимая командование на себя. Движения ее были резкими, злыми.

— Так, — бросила она, скидывая мешок на землю. — Бреннан, дрова. Найри — проверь овраг слева, там следы кабана. Торбин — костер. Эзра... просто попробуй не умереть до утра.

Отряд привычно начал обустраиваться, но делали они это странно. Тихо. Стараясь двигаться так, словно даже хруст ветки под ногой казался предательством. Они то и дело бросали виноватые взгляды в сторону Ила. Риза поймала себя на мысли, что боится дышать слишком громко. Ей казалось, что каждое их движение оскорбляет того, кто спас им жизни. Они видели его истинное лицо. Видели ту бездну контроля, которую он удерживал ради них. А потом... забыли. Отнеслись как к обычному сумасшедшему деду, потому что так проще.

Ил лежал на спине, делая вид, что полностью поглощен своим занятием. Прямо над его лицом, между большим и указательным пальцем, порхала бабочка. Огромная, сотканная из чистого света и магии. Ил лениво водил кистью, заставляя насекомое выписывать сложные петли в воздухе. Это выглядело почти детским развлечением.

Отряд помрачнел еще сильнее. Каждый думал об одном и том же. О той сцене в подвале. О ледяном спокойствии, с которым он уничтожил тварей. Сейчас, когда он играл светом посреди тьмы, игнорируя их суету вокруг разбитого лагеря, чувство вины стало невыносимым. Они поняли свою ошибку. Они обидели его своей паникой. Своим страхом перед ним.

— Ил... — тихо позвала Риза, подходя ближе. — Мы...

Маг никак не отреагировал. Его взгляд был прикован к светящимся крыльям магического создания. Бабочка села ему на кончик носа. Ил чуть сморщился и выдохнул вверх, отправляя ее снова в полет.

Видя, что он никак не реагирует ни на их присутствие, ни на попытки загладить вину, они поникли еще сильнее. Тишина стала давящей, тяжелой, как могильная плита. Даже треск разгорающихся веток казался неуместным шумом.

Тогда Ил решил, что понял причину их уныния.

Они боятся его магии. Боятся смотреть на него, пока он использует силу. Считают это проявлением угрозы после ночного инцидента.

Его лицо осталось неподвижным, но внутри поднялась волна глухого раздражения. Неужели они думают, что он настолько слаб? Что демонстрация детского фокуса — это угроза?

Ил нахмурился. Резким, скупым жестом сжал пальцы. Бабочка вспыхнула напоследок яркой вспышкой и рассыпалась облачком холодного пепла, который осел на его ресницах серебряными точками.

Не говоря ни слова, не издав ни звука, он перекатился набок. Развернулся к ним спиной. Подтянул хламиду повыше, натягивая капюшон на глаза, и замер. Принял самую расслабленную позу, какую только можно вообразить, выставив беззащитный затылок прямо в центр лагеря. Обычно люди ценят такое доверие. Сон с открытой спиной считался высшей формой доверия.

Но это ввергло отряд в еще большее уныние.

Эзра тихонько всхлипнул и полез в мешок за сыром. Торбин тяжело вздохнул, звук получился похожим на скрип несмазанной телеги. Бреннан мрачно воткнул меч в землю перед собой, положив ладонь на навершие, словно давал нерушимую клятву защищать этот камень.

Риза осталась стоять одна. Она смотрела на широкую спину Ила, скрытую серой тканью. На то, как ровно поднимается и опускается его спина в ритме притворного сна. И от своей беспомощности ей захотелось завыть.