Просто Гарри? (гет)

Декабрьские сумерки опускались на Хогвартс рано. К пяти часам вечера за высокими окнами Когтевранской башни сгущалась синева, и озерная вода за стеклом становилась непроглядно-черной, лишь изредка вспарываемая серебристыми силуэтами русалок, уплывающих на глубину.

Гарри сидел в гостиной один. Гермиона была на дополнительном занятии у Флитвика — они отрабатывали щиты. Драко возился в больничном крыле, помогая мадам Помфри сортировать новые поставки зелий. Рон… Рон, конечно, играл в шахматы с Шеймусом, громко проклиная фигуры, которые, по его мнению, «сговорились против него».

Было тихо. Спокойно. Скучно.

Гарри листал «Продвинутую теорию зельеварения» уже минут двадцать, но не запомнил ни строчки. Мысли бродили где-то далеко — то возвращались к Хэллоуину и разорванному троллю, то к разговору с Роном и той странной ментальной закладке, о которой говорил Борос. А иногда — особенно в такие вот пустые вечера — они сворачивали на старую, проторенную дорожку.

К родителям.

К тому, как выглядела бы его жизнь, если бы они остались живы. К братьям и сестрам, которые могли бы у него быть. К дому, где пахло бы пирогами и магией, а не страхом и дешевым моющим средством.

— Борос, — позвал он мысленно, откладывая книгу. — Ты не спишь?

«Я никогда не сплю, Гарри. Я просто притворяюсь, чтобы ты не чувствовал себя под наблюдением. Что на уме?»

— Да так… Тоска какая-то. Гермиона с Драко заняты, Рон развлекается, а я… просто сижу и смотрю в стену.

«Тоска — это не от безделья, Гарри. Тоска — это от того, что ты избегаешь думать о том, что действительно важно. Давай, выкладывай. Я старый змей, меня не удивить».

Гарри усмехнулся. Борос знал его лучше, чем кто-либо.

— Я думал о зеркале. О том, что мы видели в тот раз, когда Невилл нас привел.

Он помнил тот вечер ярко. Невилл, бледный, взволнованный, привел их в ту самую комнату — туда, где зеркало снова стояло на своем постаменте, словно никуда и не исчезало. Невилл смотрел в него и рассказывал о родителях, о себе и Гермионе под венцом, о счастье, которое казалось таким близким и таким недостижимым. А потом Гарри подошел сам и снова увидел их — Лили, Джеймса, детей, братьев, сестер, всю ту большую, шумную, любящую семью, которой у него никогда не было.

— С тех пор прошло время, а я иногда закрываю глаза и все еще вижу их лица. Особенно маму. Как она смотрела на меня…

«Это нормально, Гарри. Ты потерял их, когда был слишком мал, чтобы запомнить. Зеркало дало тебе то, чего ты был лишен — образ. Пусть иллюзорный, пусть ложный, но он стал для тебя опорой. В этом нет ничего постыдного».

— Знаю. Но иногда мне хочется… — Гарри запнулся, подбирая слова. — Хочется еще раз на него посмотреть. Просто чтобы убедиться, что я не забыл. Что их лица по-прежнему со мной.

Борос молчал. Пауза затянулась, и Гарри уже хотел сказать что-то вроде «забудь, это глупо», когда древний змей наконец заговорил.

«Гарри. Я должен тебе кое в чем признаться. Я надеялся, что этот момент не наступит, но раз ты сам об этом заговорил…»

Гарри напрягся. Он знал этот тон — Борос использовал его только когда собирался сообщить нечто действительно важное.

— Что такое?

«Помнишь, когда мы в последний раз были у зеркала? Тот вечер с Невиллом?»

— Конечно.

«Пока вы все смотрели в серебристую гладь, я… поставил на него метку. Не магическую в привычном смысле — скорее, отпечаток моего присутствия. Как запах для ищейки. Я хотел понять, перемещается ли зеркало по замку или его кто-то двигает. И теперь… я могу его найти. Если оно находится в Хогвартсе. Если его не спрятали при помощи магии, способной обмануть даже меня».

Гарри медленно выпрямился в кресле. Сердце забилось быстрее.

— Ты можешь найти зеркало? Прямо сейчас?

«Могу. Вопрос не в том, могу ли я. Вопрос в том — нужно ли?»

— Что ты имеешь в виду?

Голос Бороса стал серьезным, почти суровым:

«Гарри, зеркало Еиналеж — опасная штука. Ты сам это знаешь. Оно показывает не будущее, не правду, а самые сокровенные желания. И чем чаще ты в него смотришь, тем труднее оторваться. Люди теряли себя в нем. Сходили с ума, потому что реальность переставала сравниться с иллюзией. Ты готов к этому риску? Ради того, чтобы еще раз увидеть лица, которые уже отпечатались в твоей памяти?»

Гарри молчал. В голове боролись два голоса — один, голодный и тоскливый, шептал: «Да, да, пойдем, еще разочек, что в этом плохого?». Второй, более трезвый и жесткий, возражал: «Он прав. Это ловушка. Ты же видел, как Невилл стоял перед ним, не в силах отойти. Ты же сам с трудом отвел взгляд».

— Я не знаю, — честно признался он наконец. — Часть меня хочет этого. Часть — боится.

«Это нормально. Бояться — нормально. А вот идти на поводу у страха или у желания, не подумав о последствиях — глупо. Поэтому я и говорю тебе сейчас, когда мы одни и никто не торопит. У тебя есть время подумать».

— А что ты думаешь? — спросил Гарри.

Борос вздохнул — так, что Гарри показалось, будто древний дух действительно устал за тысячелетия своего существования.

«Я бы посоветовал тебе не ходить. Ты сильный, Гарри. Но зеркало сильнее. Оно не атакует, не проклинает, не давит. Оно просто… показывает. И ждет. А ты смотришь, и с каждым разом тебе все труднее отвести взгляд.

Гарри поежился.

— Ты поэтому не сказал мне раньше? Боялся, что я побегу туда?

«Я не сказал, потому что не был уверен, что это правильно — знать, где находится зеркало, и иметь возможность к нему вернуться. Иногда неведение — лучшее лекарство. Но раз ты сам заговорил о нем, раз тоска гложет… я решил, что ты имеешь право знать. И принять решение сам. Как взрослый. Потому что ты уже не тот восьмилетний мальчик в чулане, который плакал по ночам. Ты вырос. И я уважаю твой выбор — каким бы он ни был».

Гарри откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова встала серебристая гладь. Мамина улыбка. Папины очки. Младенец на руках, тянущий пухлые ручки. Тепло. Счастье. Покой.

И рядом — лица друзей. Гермиона с блокнотом, строящая планы. Драко, мрачный и сосредоточенный за изучением «Этикета колдомедика». Рон, красный от натуги, пытающийся превратить спичку в иголку. Хагрид, подносящий пирог. Снейп, прячущий улыбку в кружке с кофе.

— Борос, — сказал он, открывая глаза. — Я не пойду. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда буду готов. Но сейчас… сейчас я боюсь, что не смогу уйти. А у меня есть дела. Экзамены. Друзья. Ты. Я не могу рисковать собой.

Борос молчал несколько секунд, а потом в голосе его прозвучало то, что Гарри редко слышал — облегчение.

«Ты принял правильное решение, Гарри. Трудное, но правильное. И я горжусь тобой».

— Спасибо, что сказал. И спасибо, что не заставлял. Я запомню.

«Не за что, маленький… Гарри. Ты мой носитель. Но ты еще и мой друг. А друзья не заставляют друзей делать то, к чему они не готовы».

Гарри улыбнулся. Тоска никуда не ушла — она свернулась где-то в груди теплым, ноющим комком. Но теперь рядом с ней лежало что-то еще — спокойная уверенность. Он сделал выбор. Сам. Не под давлением, не из страха, а потому что решил, что его настоящая жизнь — здесь, с живыми людьми, а не в серебристой иллюзии.

Он взял книгу, которую отложил час назад, и открыл на первой странице. На этот раз буквы не расплывались.

Вечером, когда Гермиона и Драко вернулись в гостиную Гриффиндора, Гарри сидел в кресле у камина с учебником и делал пометки.

— Ты чего такой спокойный? — спросил Драко, садясь рядом. — Обычно в субботу вечером ты уже строишь планы на ночные похождения.

— Решил, что высплюсь, — пожал плечами Гарри. — Завтра воскресенье, можно будет нормально позаниматься. Без зелий.

Гермиона одобрительно кивнула:

— Вот это правильный настрой. Кстати, я составила график подготовки к рождественским тестам. Вы оба получите копии завтра утром. Не опаздывать.

— Ты монстр, — беззлобно сказал Драко.

Гарри смотрел на огонь и думал о том, что Борос был прав. Иногда самое трудное — это не добиться цели, а отказаться от нее. Ради себя. Ради будущего. Ради тех, кто рядом.

Метка на зеркале останется. И возможность вернуться — тоже. Но не сегодня. И не завтра. А когда-нибудь… может быть, когда он будет готов посмотреть на отражение и не потерять себя.

Но сейчас — сейчас он просто Гарри. Которому нужно выучить три главы по зельеварению и не дать Гермионе сойти с ума от перфекционизма.