После тебя начинается сон (гет)

На следующее утро Гермиона проснулась так резко, будто ее кто-то позвал.

Но в квартире было тихо.

Боль в ладони обнаружилась второй — глухая, вязкая, расползшаяся под повязкой к запястью. Первым было другое. Холодный, тонкий след за виском; не мысль, не образ, не голос. Просто чужая ясность, проведенная через нее без разрешения.

Он.

Гермиона открыла глаза.

Комната была пуста. Серый свет лежал на стене ровным прямоугольником, плед сполз к ногам, кухня за перегородкой молчала. Малфоя не было. От него остались стакан воды на тумбе, убранный стол и порядок — такой аккуратный, что он казался почти оскорбительным. Как будто человек ушел, а право на его присутствие осталось расставленным по поверхностям.

В голове след не исчезал.

Она села слишком быстро; пол качнулся, виски сжало. Пальцы раненой руки дернулись сами собой, и под бинтом вспыхнуло короткое, честное. С болью хотя бы было понятно, где она начинается.

— Нет, — сказала Гермиона.

Ответ пришел почти сразу.

Не словами. Не картинкой. Коротким толчком по линии — там, где никакой линии быть не должно. Как если бы на другом конце кто-то резко поднял голову.

Этого оказалось достаточно.

Она встала, не проверив повязку, не позавтракав, не дав себе ни одной разумной причины подождать. Натянула мантию поверх вчерашней блузки, кое-как собрала волосы, взяла палочку здоровой рукой и только у камина заметила, что дрожит.

Не от слабости.

От злости, которой наконец нашлось направление.

В отдел она зашла по инерции: ноги сами вывели ее туда, где каждое утро начиналось с бумаг, чашки, чужих вопросов и попытки превратить хаос в последовательность действий.

На столе лежала сводка Элинор — три аккуратных листа с двумя пометками на полях. Внизу, ее тонким почерком: повторная классификация самопроизвольных провалов. Рядом стояла чашка чая. Кто-то поставил ее для Гермионы и уже успел оставить остывать. На поверхности собралась тонкая пленка.

Элинор поднялась из-за соседнего стола.

— Мэм?

В голосе не было паники. Только та рабочая внимательность, за которой обычно прятали заботу, чтобы не поставить начальницу в неловкое положение.

Гермиона не остановилась.

— Не сейчас.

— Это по утренним вспышкам. Томас просил передать до сверки.

— Потом.

Элинор замолчала сразу. Не обиделась, не переспросила, не стала догонять. И это на секунду ударило неприятнее, чем настойчивость: отдел уже научился понимать, когда Гермиона не занята, а отсутствует внутри собственной функции.

Она взяла с края стола папку — не потому, что она была нужна, а потому что рука привыкла уходить не пустой. Картон хрустнул под пальцами. Повязка ответила болью.

— Скажите хотя бы, кому передать, если вас будут искать, — негромко сказала Элинор.

Гермиона уже была у двери.

— Томасу.

И вышла, не оглянувшись.

В аврорате было шумно.

Двери хлопали чаще обычного. У стола дежурных скрипели перья. В дальнем конце зала Шоу спорил у карты — коротко, зло, без привычки украшать раздражение вежливостью. Он требовал закрыть внешний коридор по Хакни до повторной проверки и не принимать отчет окончательным только потому, что на нем стоит верная печать. Кто-то возразил. Шоу ответил так, что ближайшие разговоры просели на полтона.

Обычный день. Обычная попытка придать катастрофам форму процедуры.

Гермиона прошла через зал слишком прямо, чтобы кто-то рискнул ее остановить.

Марисса подняла глаза от бумаг первой. Посмотрела на лицо Гермионы, на руку, на папку, сжатую здоровыми пальцами, и ничего не сказала. Только немного откинулась в кресле — движение почти незаметное, но точное: человек видит удар до того, как он пришел, и понимает, что не имеет права закрыть собой дверь.

Крейн стоял у внутренней доски рядом с Драко и Шоу. На доске висели карты, хронология вспышек, несколько фотографий, длинная колонка фамилий. Томас говорил тихо, указывая палочкой на один из временных провалов. Шоу, судя по лицу, был не согласен. Драко стоял в пол-оборота к залу, с папкой в руках, собранный до такой степени, что эта собранность выглядела уже не дисциплиной, а отказом от всего живого.

Когда Гермиона вошла, он замолчал.

Не повернулся сразу. Просто застыл на половине фразы.

Крейн заметил это. Перевел взгляд с Драко на нее, потом на ее повязку. На лице у него ничего не изменилось, но палочка опустилась на долю дюйма.

— Гермиона, — сказал он.

Не вопрос. Предупреждение.

Она не остановилась.

— Не сейчас, Томас.

Он посмотрел на Драко так же сухо и неприятно точно, как Марисса смотрела на него, когда тот прятался за рабочим голосом.

— Тогда не в общем зале, — сказал Крейн.

— Нам нужно поговорить, — сказала Гермиона.

Она смотрела только на Драко.

Шоу оборвал фразу. Марисса не шелохнулась. Зал не замер — аврорат вообще не умел красиво замирать, — но ближайший шум осел, будто кто-то закрыл тяжелую папку.

Драко наконец повернул голову.

Он понял. Сразу.

— Сейчас? — спросил он.

— Сейчас.

Он посмотрел на нее еще секунду, потом коротко кивнул Крейну:

— Продолжим позже.

Крейн не стал спрашивать. Только убрал палочку от доски и сказал Шоу:

— Коридор оставь закрытым. И без героизма.

Шоу что-то буркнул себе под нос, но не возразил.

Драко пошел первым — не в переговорную, а в маленький боковой кабинет для допросов, который теперь держали под чувствительные материалы. Гермиона вошла следом и захлопнула дверь сильнее, чем собиралась.

Замок щелкнул.

В кабинете было серо. Стол, два стула, узкое окно под потолком, пыль в полосе света. За дверью еще слышался аврорат — приглушенный, но живой, словно мир снаружи нарочно продолжал работать, пока здесь начиналось то, что давно уже нельзя было оставлять без названия.

— Что именно… — начал Драко.

— Не смей.

Он замолчал.

Гермиона сделала шаг вперед.

— Даже не пробуй делать вид, что не понимаешь, из-за чего я здесь.

Драко смотрел на нее без насмешки. Без вежливой холодности. Просто прямо, и от этого становилось хуже.

— Понимаю.

— Тогда объясни, почему я просыпаюсь у себя дома с ощущением, что ты все еще у меня в голове.

Он не ответил.

Молчание оказалось хуже отговорки.

— Вот именно, — сказала Гермиона.

— Гермиона…

— Нет. Не моим именем. Не после этого.

У него едва изменилось лицо. Не обида — что-то мелькнуло и тут же было убрано.

— Хорошо. Тогда без имен, — сказал он. — И без попытки превратить в преступление то, что я не контролирую полностью.

— Не контролируешь?

— Не полностью. Это разные вещи.

В груди у нее что-то опустилось вниз, холодно и тяжело.

— Значит, ты все-таки лез.

— Я не лез. Линия открылась под утро. Сильнее обычного. Я почувствовал.

— И остался.

Он резко выдохнул через нос.

— Я проверил, жива ли ты.

Сказано было жестко. Почти зло.

Гермиона моргнула, будто он ее ударил.

— Вот, — тихо сказала она. — Ты проверил. Ты решил.

Он поднял подбородок.

— Не говори со мной так, будто только твои границы здесь нарушены.

— Я хотя бы не использую это как пропуск.

— А я использую?

В голосе впервые зазвенело опасное.

Гермиона сжала папку. Край картона врезался в повязку; боль удержала ее на месте.

— В какой-то момент ты перестал останавливаться, — сказала она. — И не заметил.

Драко смотрел неподвижно.

— Ты сейчас не только о сегодняшнем утре.

— Нет. Не только.

Слова поднялись быстрее, чем она успела придать им форму. Слишком долго все это лежало внутри: страх, раздражение, вина, странная зависимость от его присутствия там, где его быть не должно. Теперь оно выходило криво, без защиты, без той чистоты, которой ей хотелось бы.

— Ты везде, — сказала она. — В снах. После срывов. В промежутках. Иногда я еще не успеваю понять, что чувствую, а ты уже это знаешь. Я больше не понимаю, где заканчиваюсь я и где начинается эта чертова аномалия, которую ты почему-то носишь так, будто она стала еще одной палочкой.

У него дернулась челюсть.

— Это несправедливо.

— Правда? — Она коротко усмехнулась. — Ты хочешь справедливости после того, как утром остался на линии только потому, что мог?

— Я не входил в твою голову.

— Не ври мне.

— Я не вру.

Резкость его голоса ударила по кабинету. Ссора наконец перестала быть спором и стала тем, чем была с самого начала: усталостью двух людей, которым слишком поздно предложили безопасный язык.

Драко шагнул к ней.

— Ты чувствуешь меня не потому, что я вошел. Магия и так держит нас на линии. Я только не отрезал ее сразу.

— Вот. Именно. Ты мог — и не отрезал.

— Потому что это было похоже на провал.

— И ты решил, что этого достаточно.

— С тех пор как твои провалы бьют по мне тоже, да, мне стало трудно притворяться, что это касается только тебя.

Фраза легла между ними резко.

За дверью кто-то прошел по коридору. Сапоги стукнули два раза и стихли. В кабинете остались их дыхание, серый свет и пыль, которую никто не мог заставить осесть быстрее.

Гермиона смотрела на него.

— Вот, значит, что тебя беспокоит? Что это задевает тебя?

Он побледнел едва заметно.

— Не выворачивай.

— Ты сам сказал.

— Я сказал, что линия двусторонняя. Не односторонняя дыра в твою сторону, которую я обязан благородно терпеть.

— Не делай из меня виноватую.

— А ты не делай из меня захватчика каждый раз, когда тебе удобнее забыть, что твои кошмары тоже приходят без спроса.

Она замерла.

Драко смотрел холодно. Слишком холодно для человека, который сейчас говорил не для удара, а потому что иначе уже не мог.

— За последние недели я просыпался от твоего ужаса чаще, чем хотел бы помнить, — сказал он. — Обрывал разговоры. Ошибался на работе. Стоял у доски и стискивал зубы, пока через линию проходил край твоего отката. Не весь. Достаточно. Тоже без разрешения, Грейнджер.

Гермиона почти не дышала.

— Я не делала этого намеренно.

— Конечно нет. В этом и суть.

Он сказал без сочувствия. Почти жестоко. Поэтому правда прозвучала яснее.

Она покачала головой.

— Нет. Не ставь знак равенства. Я не выбирала это.

— А я выбирал?

— Сегодня — да.

Он отвернулся, провел рукой по лицу. Когда снова посмотрел на нее, злость стала суше.

— Да. Сегодня — да. Я почувствовал провал и не отрезал сразу. Хочешь, чтобы я повторил? Так будет удобнее?

— Не делай вид, что тебе это ничего не дает.

— Что именно?

— Быть первым. Знать раньше других. Оказываться рядом именно в тот момент, когда я меньше всего могу тебя выставить.

Ее голос дрогнул, но не от слабости. От ярости, которая слишком долго стояла под кожей.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты привык? Как будто аномалия выдала тебе место, куда больше никого не пускают.

Он смотрел на нее долго.

— Вот, значит, кем я стал.

— Я сказала не это.

— Нет. Именно это.

— Я сказала, что ты слишком быстро перестал бояться того, что можешь.

Он усмехнулся без радости.

— Если бы я не боялся, Грейнджер, ты бы не стояла сейчас здесь и не кричала на меня. Ты бы вообще ничего не заметила.

Это ударило точнее, чем должно было.

Гермиона сжала зубы.

— Очень удобно. Теперь твой самоконтроль тоже должен меня утешать?

— Нет. Но мне надоело слушать, что я единственный человек в этой комнате, у которого есть грязные руки.

Она побледнела.

— Не говори так, будто моя боль — нападение на тебя.

— Это не нападение, — сказал он. — Но и не святость.

Тишина после этих слов оказалась почти физической.

Гермиона ненавидела его в эту секунду. Почти чисто. Почти честно.

Почти.

Потому что какая-то часть его правды попала туда, куда она сама не смотрела. Она не звала его в свои кошмары. Не открывала ему воспоминания. Не выбирала, что через линию пройдет ее страх, ее срыв, ее откат. Но это не отменяло того, что он действительно получал их край.

А значит, простая схема — он вторгается, она страдает — больше не держалась.

Гермиона положила папку на стол. Аккуратно. Именно поэтому звук получился слишком громким.

— Даже если так, — сказала она, — это не дает тебе права оставаться добровольно.

— Согласен.

Она замерла.

Драко смотрел прямо.

— Не дает. И сегодня я все равно не отрезал линию сразу.

Ни оправдания, ни просьбы понять. Факт. Неприятный, голый, тяжелый.

Она не ожидала, что он отдаст ей это так легко.

— Почему?

Он молчал.

— Почему, Малфой?

— Потому что ты исчезала.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Есть. Просто он хуже звучит.

В его лице наконец проступила настоящая злость.

— Не приписывай мне благородство. Я не сказал, что поступил правильно. Я сказал, что не ушел. Разница огромная.

— Тогда скажи нормально. Без этой своей сухости.

Он шагнул ближе. Не коснулся. Но воздуха между ними стало мало.

— Потому что я почувствовал тебя на краю и не смог заставить себя отвернуться. Так достаточно нормально? Потому что иногда аномалия делает из твоего падения колокол, и я слышу его, хочу я этого или нет. Потому что я уже знаю, как звучит момент, когда ты почти не возвращаешься. Вот почему.

Слова не смягчили ничего. Они только убрали у нее последнюю удобную возможность злиться безопасно.

— И ты решил, что можешь.

— Нет. Я решил, что не хочу потом жить с тем, что ушел на секунду раньше, чем ты провалилась окончательно.

— Ты слышишь себя?

— Да. Поэтому и зол.

Гермиона отвернулась первой. Подошла к столу, уперлась в него здоровой рукой. Повязка на другой пульсировала; эта боль была почти отдыхом — понятная, местная, не передающаяся никому.

— Я не хочу так, — сказала она. Уже тише. — Не хочу просыпаться и гадать, что ты снова почувствовал. Не хочу, чтобы любое мое падение становилось твоим материалом. Моя боль не должна быть общей.

— Я не спорю.

— Споришь. Тем, что остаешься.

Он молчал.

Гермиона смотрела на царапину у края стола. На пыль, прилипшую к влажному следу от ее пальцев.

— И хуже всего даже не это, — сказала она. — Хуже то, что я иногда уже не понимаю, где ты. Где аномалия, а где ты сам. Что магия вытащила наружу, а что ты оставил открытым. И я начинаю ждать.

Последнее слово вышло тише остальных.

Драко не перебил.

— Начинаю ждать чужого присутствия, когда мне плохо, — сказала Гермиона. — А потом ненавижу тебя. И себя.

Он услышал.

Она поняла это по тому, как он перестал двигаться вовсе.

— Тогда мы наконец дошли до сути, — сказал он.

Она резко повернулась.

— Не смей.

— Почему? Потому что здесь уже нельзя спрятаться за версией, где только я перешел черту?

— Я не просила тебя быть там.

— А я не просил оставлять следы во мне неделями.

Голос у него сорвался не в громкость, а в жесткость.

— Ты хочешь говорить о праве? У нас его нет. Ни у тебя, ни у меня. Эта дрянь обошлась без наших принципов. Вопрос не в том, кто чистый. Вопрос в том, что теперь делать.

— Ты говоришь так, будто уже решил.

— Неправда.

— Правда.

Она ударила бы по столу, если бы не рана. Все равно дернулась, и боль вспыхнула белым. Драко сделал полшага вперед и остановил себя так резко, что это было почти грубее прикосновения.

Гермиона увидела. И от этого ей стало еще злее.

— Вот, — сказала она. — Даже сейчас. Ты реагируешь раньше, чем я успеваю выбрать, нужна ли мне помощь. Смотришь так, будто уже обязан удержать.

Он побледнел.

— А твоя привычка исчезать, молчать и сносить внутри все крепления выглядит не лучше, — сказал он после паузы. — Как будто если насилие происходит внутри тебя, то ты одна решаешь, сколько его можно выдержать. Как будто я должен не существовать, пока тебя через линию разносит на части.

— Ты чудовищен.

— Нет. Я просто не даю тебе остаться единственной правой.

Эта фраза не прозвучала громко. Оттого и легла глубже.

Гермиона сделала вдох. Медленный, неровный.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила она. — Чтобы я спокойно приняла, что у тебя теперь есть доступ к моим кошмарам, срывам и утреннему дыханию? Мне благодарить аномалию за новый уровень близости?

На последнем слове она намеренно ударила больнее.

Драко вздрогнул едва заметно.

— Нет.

— Тогда что?

Он долго молчал.

— Правила.

Гермиона посмотрела на него так, будто он сказал что-то на другом языке.

— Что?

— Правила. Границы. Договор — если это слово еще можно употреблять в этой помойке.

Она не ответила.

Драко отступил на шаг. Сознательно. Вернул ей пространство, когда оно уже было испорчено.

— Так продолжаться не может, — сказал он. — Мы не можем жить от вторжения к вторжению, а потом устраивать моральные похороны каждый раз, когда кто-то не успел закрыть дверь. Либо мы регулируем это сами, либо однажды действительно доломаем друг друга.

Слово доломаем прозвучало почти буднично.

Гермиона прижала здоровую руку к ребрам.

— Как?

Он посмотрел на стол, словно ему было легче говорить с царапинами, чем с ней.

— Если линия открывается сама — обрыв сразу. Если нет прямой угрозы жизни. Не смотреть глубже. Не проверять лишнего. Не оставаться дольше, чем нужно, чтобы понять: это не смерть и не необратимый провал.

— Кто определяет угрозу?

— Никто не трактует в свою пользу. Если сомневаешься — обрываешь.

Она молчала.

— Если чувствуешь, что проваливаешься в другого сознательно, — продолжил он, — обрываешь. Если понимаешь, что хочешь остаться не из-за аномалии…

Он остановился.

Гермиона подняла глаза.

— Договаривай.

Драко выдержал ее взгляд.

— Если понимаешь, что хочешь остаться по собственной причине, уходишь тем более.

Сказано было спокойно. Слишком спокойно.

У Гермионы внутри что-то дернулось, и она тут же возненавидела это движение.

— Ты это для кого сказал?

— Для нас обоих.

Она не нашла ответа сразу.

Потому что он попал не в романтику. Не в признание. В место хуже: туда, где помощь переставала быть только помощью, присутствие — только функцией, а аномалия становилась удобным оправданием для того, что уже росло не из магии.

Гермиона отвела взгляд.

— Ненавижу тебя, — сказала она тихо.

Он усмехнулся без радости.

— Сейчас взаимно.

Она почти ждала облегчения.

Его не было.

Злость оставалась, горячая и живая. Под ней лежало другое — понимание, что разговор был нужен именно потому, что они подошли слишком близко к месту, где беспорядок становился опаснее правды.

— Хорошо, — сказала она. — Правила.

— Правила.

— Если почувствуешь меня утром…

— Обрываю.

— Сразу.

— Сразу.

— Даже если покажется, что…

— Если нет прямой угрозы жизни — сразу.

Она смотрела на него долго.

— А если ошибешься?

Драко ответил не сразу.

— Тогда буду жить с этим.

— Удобно.

— Нет. Но честнее, чем называть страх правом.

Эта фраза ударила тихо.

Гермиона опустила глаза на повязку. Белая ткань казалась чистой только сверху; у основания пальцев проступила розовая тень.

— Если я почувствую тебя, я тоже обрываю.

— Да.

— Не проверяю, где ты.

— Да.

— Не ищу, отвечаешь ли ты.

Он чуть поднял глаза.

— Да.

Тишина изменилась. Уже не перед ударом — после. Когда дым еще стоит в комнате, но предметы снова получают очертания.

Они стояли по разные стороны стола: уставшие, злые, слишком близко подошедшие к правде, чтобы хотя бы сделать вид, что это был обычный спор.

Драко первым двинулся к двери.

У выхода остановился.

— Повязку вечером сменить надо.

Гермиона закрыла глаза на секунду.

Именно за это ей захотелось бросить в него папкой.

— Я справлюсь.

— Не сомневался.

Он взялся за ручку.

— И еще, Грейнджер.

Она не ответила.

Он все-таки обернулся. Лицо снова стало почти непроницаемым.

— В следующий раз, когда захочешь сказать, что я привык к этой связи, сначала спроси себя, сколько раз за последнюю неделю ты сама искала, есть ли я на линии.

У нее перехватило дыхание.

Подло.

Точно.

Он вышел, не добавив больше ни слова.

Дверь закрылась.

Гермиона осталась одна в сером кабинете, с болью в ладони, шумом крови в ушах и чувством, что ее вывернули наизнанку без единого заклинания.

Снаружи снова слышался аврорат: шаги, голоса, хлопок папки, резкое распоряжение Шоу в конце коридора. Потом ближе, ниже — голос Крейна:

— Не сейчас. Дай им минуту.

Кто-то ответил слишком тихо, чтобы разобрать.

Гермиона медленно села.

Папка, которую она принесла из отдела, так и лежала закрытой. На верхнем листе виднелся почерк Элинор: повторная классификация самопроизвольных провалов.

Она смотрела на эту строку долго.

Самым невыносимым оказалось не то, что он остался на линии. И не то, что она ждала. Даже не то, что он оказался прав хотя бы в части.

Между ними впервые появилось не молчаливое нарушение границ, а договор.

Холодный. Страшный. Взрослый.

И от этого связь не стала слабее.

Она стала реальнее.