Быть человеком-2 (гет)

Возиться с Дэновыми волосами мне нравилось всегда. Но лучше бы, конечно, к этому процессу не примешивались параноидальные мысли о том, что от придуманной мной маскировки зависит столь многое. Я усадила киборга на закрытый унитаз, быстро размешала краску в стаканчике для зубных щеток. Тот моментально покрасился — в серо-буро-малиновый, так как краска ещё не схватилась, но стало понятно, что потом его будет проще выкинуть, чем отмыть.

Дэн поднял с пола упорхнувший туда кусочек упаковки и с выражением прочитал:

— «Дли жизнь с покрашищем «МйгиниРрык». Кажется, они с лисой земляки.

— Не вертись, — одернула его я, подбирая пальцем поползшую по шее струйку. Волосы его сейчас представляли рыже-черно-фиолетовое кубло, и нужно было промазать их как можно ровнее. — Хорошо, что нашлась хоть такая. Вряд ли от нее у тебя прорежутся дополнительные глаза, а остальное — детали.

— Какой это хотя бы цвет? — обреченно поинтересовался Дэн, вертя в руках упаковку, но там ничего подобного не значилось. — Не фиолетовый?

— Должен быть чёрный, — не очень уверенно ответила я. — Но в нашей ситуации, если честно — пофигу. Главное, что не рыжий.

Я подцепила на палец немного краски с волос и передвинулась от его макушки вперед, к лицу.

— Закрой глаза, пожалуйста.

Когда Дэн безропотно выполнил это, я как можно аккуратнее провела пальцем с краской по его бровям: сначала по правой, а потом по левой, со шрамом.

— Ну вот, — глянув на часы в комме, резюмировала я. — Теперь можно смывать. Она какая-то сильно быстродействующая.

К третьему полосканию синяя вода с него лить перестала, а значит, всё, что могло, осталось на волосах.

— Дай посмотрю, — отобрала я у него полотенце и придирчиво оглядела результат.

Шоаррское качество на сей раз оказалось на удивление приличным, взялось без разводов и в лису Дэна не превратило. Хотя некоторый сиреневатый оттенок в отныне вороной копне и присутствовал — там, где бликовала на недосушенных прядях лампочка. Но, может, это просто свет так падал.

По контрасту кожа смотрелась ещё бледнее — словно фарфоровая, и только что не светилась изнутри. Светлые глаза под зачерневшими бровями тоже приобрели будто бы более холодный тон, как драгоценные камни — как их там зовут, такие голубые и прозрачные?

Ресницы у него и без того были темнее волос — почти каштановые (и такие густые и длинные, что рождали во мне ещё один неизбывный комплекс и порцию белой зависти), так что не сильно и выделялись, но на худой конец можно будет слегка пройтись по ним тушью. Вспомнив прощальное напутствие Теда, я мысленно адресовала тому ещё один «фак».

Надо признать, необычный образ получился, как минимум, интересным, навевая что-то смутно-фэнтезийное и эпически-эстетическое, хотя мне Дэн в натуральном виде нравился куда больше. Но тут уж было не до эстетики, и на выходе я ожидала чего угодно. А вышло…

— А знаешь, хорошо! — повертела я «модель» туда-сюда за плечи. — Теперь тебя…

И прикусила язык. Готовая с него сорваться присказка про «мама родная не узнает» в контексте недавних разговоров про клонов и инкубаторы была бы предельно неуместной, если не жестокой. А чем ее заменить? «Казак не узнает»? Тоже такое себе, тем более, что это оставалось пока только в области осторожных предположений.

— Очень сложно узнать, — косо-криво закончила я, поспешно роняя руки.

* * *

Ее движения вокруг его головы были привычными, хоть и несколько отличались механикой, а вот гормональные показатели отличались сильно. Эндорфинов, повышенная выработка которых обычно сопровождала для Нелли подобный контакт, сейчас было у шкалы на донышке, а окситоцин мешался с кортизолом и порой вытеснял его.

Ему же почему-то было на удивление спокойно. Ни Уайтер, ни мина на корпусе, ни неопределенность прогнозов никуда не делись, но главную угрозу непосредственно для него помогала сейчас существенно снизить она — и это молчаливое «не всё равно» перевешивало сейчас, в данный конкретный момент, и Уайтера, и всё остальное. Нелли делала это для него. Снова тратила на него свой ресурс — и краску, и время — и это тоже уже было почти привычно, но каждый раз всё равно удивляло. Беспокоилась о нем. Не как об источнике возможной опасности для экипажа. Хотя в итоге удачная маскировка для него снижала опасность для всех.

«Не вертись», «Закрой глаза» — повелительное наклонение, реплики построены почти как приказы: будь имя Нелли забито в системе, а не только в мало что значащем документе с Джек-Пота, блок подчинения считал бы их совершенно однозначно, порождая имплантный ответ, заставляющий подчиниться.

Но система молчит. В ней — совсем другое имя. А «приказы» Нелли по форме — по сути совсем другое. Интонация, громкость, вежливая формула «пожалуйста». Сквозящий из голоса кортизол. Не приказ — просьба. Она просит. И спешит. И волнуется. А он — может послушаться, а может в любой момент встать и уйти, и блок подчинения ни байтом не возразит.

Он слушается. Он держит голову прямо. Он закрывает глаза. Он не блокирует пиломоторный рефлекс, обмурашивший шею от легких прикосновений к затылку. Они, эти крошечные мушиные лапки, фантомно трогающие эпидермис, не холодные. Никогда не холодные от ее контакта. Вот от стекающей вдоль ременной мышцы вязкой медленной капли — холодные, а те, другие — нет.

Изменить цвет волос — оптимальный выход. Это самая заметная деталь его фенотипа. Механическое устранение волос дало бы меньшую эффективность (см. брови, см. шрам). Но не только это. Нелли испытывает положительную реакцию при контакте с его волосами -> они имеют для нее значение. Для него — нет. Тело — функциональный инструмент для выполнения задач, теперь — его собственных (если маскировка пройдет испытание, данная поправка сохранится; если нет — это будет уже неважно: он не допустит, чтобы его использовали против них, любой ценой не допустит). Но для нее — имеют. Входят в кластер названных ею признаков понятия «красиво». Хорошо, что волосы останутся. Так его ценность для нее сохранится на прежнем уровне.

Результат ей нравится. Датчики фиксируют удовлетворение в голосе и микродвижениях. Он смотрит в зеркало, чтобы оценить степень визуальных изменений самому. Его систему идентификации этим не обмануть, она учитывает мельчайшие антропометрические нюансы, но для человеческого восприятия, особенно при беглом взгляде (а если удастся избежать подозрений, пристально вглядываться в чужую «чертову куклу» Уайтер не станет) этого должно быть достаточно.

— Спасибо, — говорит он искренне отчего-то растерянной Нелли (хотя только что была довольна) и, не успев спросить о причине, возвращается вслед за ней в пультогостиную. Она поспешила открыть дверь и направиться туда.

В кухонной зоне первым его замечает капитан. Как раз заканчивающий ужин.

— Ёпрст твою мать! — выдает он эмоциональную реакцию, сопровождаемую спазматическим кашлевым рефлексом в результате умеренной аспирации фрагментами яичницы.

Тед — не смеется, подобные проявления зафиксированы в памяти под определением «ржать»:

— Ну всё, прямая дорога тебе теперь в фильмах про вампиров сниматься! Без грима! Вылитый упырь!

Лексема «упырь» отсутствует в словаре (и теперь, после отлета от станции, чекнуть ее в инфранете не представляется возможным). Лексема «вампир» присутствует: это один из видов рукокрылых млекопитающих, сходства с которыми он в себе не нашел.

Или же, с вероятностью в 84% — это человеческий юмор. Который он, в силу отсутствия контекста, не может понять. Можно было бы переспросить, но приоритет этой подзадачи слишком низкий, чтоб на нее размениваться.

— Или эльфийский принц, — отвечает пилоту Нелли. В ее голосе — возмущение (39%) и гордость (44%). Она и правда справилась с покраской успешно. — Что б вы понимали!

Остальные проценты приходятся на скакнувший желтый столбец окситоцина. Привязанность? Нежность?..

Лексема «принц» знакома, определение перед ней — нет. Общий смысл достраивается по контексту. «Нецарствующий член королевского дома», человек, занимающий высокое место в феодальной иерархии. В данном случае — метафора (он не человек и не феодал). Вероятнее всего — положительная коннотация, так как ирония в тоне не считывается. Результат не только функционален, но и нравится ей. Остальное — не так уж и важно.

— А главное, — говорит он, выкладывая на тарелку половину оставленного опоздавшим сегмента остывшей яичницы, и улыбается, — совершенно не похоже на то, что было.