Мой любимый мятеж (джен)

Ночь опустилась на лагерь тяжелым, влажным одеялом.

Отряд пытался уснуть, но сон не шел. Слишком свеж был ужас, слишком громко в ушах отдавался хруст костей и чужой крови. Бреннан лежал с открытыми глазами. Торбин ворочался, пытаясь устроиться так, чтобы камни меньше впивались в ребра. Эзра тихо плакал во сне, сжимая гриф лютни.

Риза дежурила первой. Она сидела у самого края магического круга света, который Ил бросил вокруг лагеря походя, даже не оглянувшись. Девушка смотрела на неподвижную фигуру мага. Он был там же — на плоском камне чуть поодаль от костра. Спиной к ним. Ни движения, ни звука. Только едва заметный пар дыхания в холодном ночном воздухе.

Ил чувствовал ее взгляд затылком. Сначала это было просто фоном. Но минута шла за минутой, а Риза продолжала смотреть. Не моргая. Изучающе.

Раздражение начало закипать внутри медленно, словно смола. Что ей нужно? Почему она смотрит? Если бы хотела убить — уже попыталась бы. Если допросить — могла бы продолжить делать это днем. Сейчас-то что?

Он ругал себя последними словами. Идиот. Сентиментальный дурак. Ему хотелось вернуть ту непосредственность их общения. Хотелось снова слышать ругань гнома про деньги и слушать фальшивые песни барда. Хотелось, чтобы они видели в нем шута, а не мясника. Но стоило ему снять маску, показать им настоящую бездну контроля, как все сломалось. Они увидели монстра. А теперь пытаются найти под маской чудовища человека и не знают, куда деть глаза от страха.

«Слишком много», — мрачно думал он, чувствуя, как начинает ныть висок.

Ризу же съедало чувство вины. Оно грызло ее изнутри острыми зубами. Ей казалось, что своим страхом там, внизу, она предала его. Оскорбила. Показала, что не верит в него после всего, что он для них сделал. Каждое движение Ила сейчас воспринималось ею как наказание. Его спина была такой прямой, застывшей... Он зол. Зол лично на нее. За то, что она сказала лишнее. За то, что она заставила его спуститься туда.

Когда это чувство стало совсем невыносимым, когда ледяной ком в груди разросся до размеров скалы, перекрывающей дыхание, девушка решилась.

Она встала. Ноги затекли и отозвались тупой болью. Стараясь ступать как можно тише, Риза подошла к нему сзади.

Ил напрягся всем телом. Она почувствовала это — резкая смена температуры воздуха, едва уловимый запах, изменение ритма его дыхания. Он знал, что она здесь. Ждал удара? Слов? Но остался неподвижным. Просто ждал, окаменев еще сильнее.

Риза опустилась на колени прямо на холодный камень рядом с его спиной. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она подняла руку. Пальцы дрожали. Ей безумно захотелось коснуться его плеча. Просто дотронуться, чтобы убедиться, что он настоящий, что он не исчезнет, оставив вместо себя лишь кусок льда.

Но рука замерла на полпути. Она вспомнила, как Найри шарахается от прикосновений. Вспомнила, как сам Ил всегда отстранялся от заботы. Опустить ладонь сейчас значило нарушить границу, которую он возвел.

Ее ладонь сжалась в кулак. Рука бессильно упала на собственное бедро.

— Ил... — голос прозвучал хрипло, сорвано. — Я...

Она сглотнула. Голос отказывался повиноваться.

— Прости меня, — прошептала она так тихо, что сама едва услышала. Дрожащий, ломающийся шепот. — Прости меня, пожалуйста. Ты... ты был прав. Нужно было идти дальше. Сразу. Я... я вела себя как истеричка.

Она говорила сбивчиво, глотая окончания слов. Мысли путались, обгоняя друг друга.

— Мне жаль... мне так безмерно жаль, что тебе пришлось заниматься этим. Всем этим. Лезть туда ради нас. Я не знаю, насколько это было тяжело для тебя. Насколько больно или мерзко. Но... спасибо. Спасибо, что не оставил нас там. Что вытащил всех. Я... мы... мы никогда этого не забудем.

Она говорила и говорила, выплескивая всё: вину за свой страх в подвале, благодарность за бабочек над головой, стыд за свою слабость. Слезы, горячие и соленые, внезапно обожгли щеки. Они текли беззвучно, капая на сжатые в замок пальцы. Она закрыла лицо свободной рукой, пытаясь задавить рвущиеся наружу рыдания, но плечи все равно мелко вздрагивали.

Ил слышал всё.

Каждую слезу. Каждый всхлип. Каждую запинку в её речи.

Сначала раздражение вспыхнуло с новой силой. Ну вот. Началось. Теперь придется утешать. Вытирать сопли. Тратить остатки сил на эмоциональное обслуживание человеческого эго. Он хотел тишины. Покоя. Чтобы хоть кто-то просто принял помощь и пошел дальше, не заглядывая ему в душу.

Но потом сквозь стену собственного раздражения пробился смысл ее слов.

«Я не знаю, насколько это было тяжело для тебя».

Ил открыл глаза. Уставился в темноту перед собой.

Они думают, что ему было трудно. Что спуск в гнездо упырей причинил ему дискомфорт. Что убийство десятка тварей чем-то отличается от прихлопывания мухи.

И гнев испарился. Оставив после себя звенящую пустоту и бесконечную, глухую усталость.

Она жалеет его. Из-за того, что он убил десяток монстров, которые сами были ходячим гнильем. Из-за того, что он спас их жизни.

Какая нелепость. Какая горькая, пронзительная глупость.

Он не шевелился. Остался сидеть спиной к ней, делая вид, что спит или медитирует. Но его уши ловили каждый звук: судорожный вдох Эзры, который тоже проснулся; тяжелый вздох Бреннана; скрип кожи перчаток Найри, сжавшей рукояти кинжала. Весь отряд слушал исповедь Ризы, затаив дыхание. Им было стыдно вместе с ней.

А Ил вдруг почувствовал такую волну острой, почти физической нежности, что перехватило горло.

Она ничего не поняла. Ничего из того, что видела в том подвале. Она боялась не монстра. Она боялась за него.

Медленно, очень медленно, чтобы не напугать ее окончательно, Ил приподнялся на локте. Чуть повернул голову. Посмотрел на нее через плечо. В темноте сверкнули ярко-голубые радужки.

Он протянул руку. Коснулся ее макушки. Провел тяжелой, теплой ладонью по спутанным волосам, стирая влагу со лба. Совершенно бытовой, родительский жест.

— Тише, грозовая тучка, — произнес он тихо. Голос звучал ровно, без всякого ехидства. — Капаешь на мои штаны. Они единственные у меня сухие.

Риза дернулась, резко втянула воздух, пытаясь подавить рыдание. Замерла, боясь поднять на него глаза.

Ил убрал руку. Перекатился обратно на спину, заложив руки за голову. Снова уставился в небо.

— Слезы портят кожу, между прочим, — добавил он тем же будничным тоном. — Будешь выглядеть старой. Кто тогда купит мне печенье?