Сказание о Неоскверненном (гет)

«Но, вынашивая сына, Мириэль исходила духом и телом; а после его рождения возжелала освободиться от трудов земного бытия. Нарекая младенца, сказала она Финвэ:— Никогда более не выносить мне дитя; ибо сила, коей достало бы на многих, изошла в Феанора»

«О Феаноре и освобождении Мелькора», шестая глава Сильмариллиона.

1175 год Эпохи Древ. Месяц спустя (примерно год по человеческому времени).

Одна из башен замка Первой Песни, Птичий пик, Серые горы, Дальний Харад.

Я стоял молча, неподвижно, на самом краю открытой террасы Высокой башни, упершись ладонями в прохладный, гладкий гранит перил. Отсюда, с заоблачной высоты Птичьего пика, где можно было рукой потрогать облака или увидеть, как рождаются молнии, открывался прекрасный вид.

На горы, величественные, далекие и древние настолько, что половину из них я видел еще в прошлой эпохе. На равнины, когда-то бывшие золотыми, а теперь окрасившиеся в бледные, едва различимые оттенки зеленого, серого и коричневого. На узкие и длинные реки, бывшие лишь бледными отражениями своих предшественниц, которые заслуженно можно было назвать золотоносными.

— Много времени прошло… — прошептал я, продолжая смотреть вдаль.

Следует признать — прошедшие эпохи не пошли Арде на пользу. Она изменилась, ослабла, покрылась многочисленными, незаживающими ранами, некоторые из которых кровоточили до сих пор. Да, может, найдутся мыслители, которые скажут — лишь на фоне несовершенства можно увидеть настоящую красоту, но я на это лишь усмехнусь и назову их дураками, не знающими, о чем говорят.

Пойми одну вещь, Белетэль. Мир человека ограничен его собственным опытом. Сколько бы книг он ни прочел, сколько бы песен ни услышал, ему никогда до конца не осознать вещей, выходящих за рамки его понимания.

Например, времена, которые тут описаны. Уверен, сколько бы я ни напоминал, ни уточнял и ни указывал единоличную власть звезд, у тебя все равно перед глазами поднимается и опускается Солнце, ночью над Ардой молча висит Луна, а мир — маленький шарик, который ты уже один раз обогнула, стремясь сбежать от опостылевшего быта.

Так и сейчас, размышляя о былых временах, я понимал, что больше никогда не смогу искренне любоваться природой, ведь перед моими глазами каждый раз вставала другая, давно потерянная картина. Где все было больше, выше, сильнее и глубже. Где рядом были мои первые друзья, моя первая семья.

Значило ли это, что я хотел вернуться обратно в то время? Отнюдь. Ведь, кроме увечий, на лике Арды появилось нечто новое.

Взгляд опустился ниже, на сверкающий в темноте Аилоссэ, с такой высоты напоминавший огромный, высеченный из друзы хрусталя самоцвет. Мои глаза слегка напряглись, и вместо размытой точки я смог увидеть башни, акведуки и ровные ярусы жилых кварталов, среди которых пульсировали тысячи янтарных огней, каждый из которых был членом моего народа.

«Как же их много», — подумал я, чувствуя, как в горле невольно появляется ком.

Восемьдесят лет Эпохи Древ. Восемь столетий, если переводить на человеческие меры, и тринадцать поколений, за которые родилось почти сорок тысяч эльфов… Невероятные числа, заставлявшие меня подолгу стоять на берегу Источника, дабы подобрать каждому из них правильные calahen-ы.

И все эти эльфы каждый день трудились, развивались, создавали что-то новое, необычное и доселе невиданное, заставлявшее даже меня, мастера, который десять тысяч лет потратил на самосовершенствование, замирать от шока. Пример — одна из ваз, стоявшая в нашей с женой спальне.

Сама по себе она была настоящим произведением искусства — тонкий белый фарфор, изящная роспись в растительном стиле, золоченые ручки и гравировка из полудрагоценных камней. Но уникальной делало ее не это, а тот кусочек души, которую мастер — гончар из Первого Дома, обожающий выращивать цветы в своей небольшой оранжерее, смог в нее вложить.

Благодаря ему любой цветок, поставленный в эту вазу, не только никогда не завянет, но и продолжит жить, радуя окружающих своим насыщенным ароматом, яркими лепестками и легкой мелодией, звучащей где-то там, на Изнанке мироздания.

Как он это сделал? Ценой чего? Неизвестно.

И это неудивительно. Магия в этом мире — не способность создавать огненные шары или подчинять своей воле с одного взгляда.

Нет.

Это талант создавать что-то уникальное, неповторимое, чего другие не способны даже понять. Как с этой вазой. Да, я тоже мог вылепить такую же форму, мог отщипнуть часть своего пламени, мог поместить его внутрь… Но заставить его остаться, ассимилироваться внутри, стать частью чего-то неживого, а затем до скончания веков подпитывать цветы…

Для этого нужно было быть тем самым мастером, который не только знал свою работу от и до, но и настолько любил свое дело, что готов был расстаться с частичкой себя.

И каждый день я видел, как сотни, тысячи эльфов идут по этому пути, творя что-то новое, невиданное, чего никто, кроме них, не мог осознать. Это… пленяло. Завораживало. Давало силы жить дальше.

Это и, разумеется, семья. Анариэль, Глориэль, Ниэнтинда, Морилинда, Варинда, ее дети — Эстанвен, Ивриль, Кида, внуки — Ирион, Лиссиэль и новорожденный Малдан, младшенькая Ренинда… И Финвэ, Мелион, Маглор, Оромир, как бы мне ни хотелось прибить этих олухов, которых дочери выбрали без моего согласия. Я не так их растил! Эх…

Еще и Глориэль наконец приблизилась к своему року, что заставляло меня переживать и предаваться подобным мыслям вместо того, чтобы сидеть в кабинете и заниматься управлением государством.

Легкий шорох шагов заставил меня обернуться. Из темноты башенного перехода медленно вышла Анариэль. Моя дорогая жена, все такая же прекрасная и неизменная, плавно приблизилась и положила прохладные ладони на мои плечи. Ее духовный кристалл, такой же древний и мощный, как у меня, ярко мигнул, заставив сощуриться.

— Ты опять стоишь здесь, Эстандир, — тихо произнесла она, прижавшись щекой к моему плечу. — Неужели что-то произошло? Или твои мысли все те же?

— Ты же знаешь, — глухо ответил я, поморщившись. Не в первый раз у нас случался этот разговор. — Время почти пришло.

— И? — спросила она, обняв ладонями меня поперек груди.

— Сама же все видишь, — сказал я, скрипнув зубами. — Беременность Глориэль протекает слишком тяжело. То пламя, что растет внутри, слишком сильно… даже для нее.

— И? — продолжала спрашивать жена, вызывая во мне немалое раздражение.

— И?! — переспросил я, развернувшись и посмотрев ей прямо в глаза. — Это дитя может ее убить! Забрать все без остатка, оставив лишь пару угольков, которые рано или поздно точно потухнут! Как?! Как тут можно быть спокойным?!

— Можно. Ибо от нас с тобой здесь ничего не зависит, — спокойно ответила Анариэль, даже не шелохнувшись. — Это ее жизнь и ее выбор. Ей же за него и отвечать.

— Но… — хотел было я возразить, хотя понимал правдивость сказанных слов.

— Эстандир, — окрикнула меня жена, крепко взяв за голову и посмотрев мне прямо в глаза. — Ты слишком долго борешься с собственными демонами. Ты король. Лидер. Ты должен всегда уверенно стоять на ногах. Верь в Глориэль. Она не какая-то валинорская эльфийка без роду и племени, как было в первоначальной истории. Она — наша дочь. Та, кто прошла с нами все бури и невзгоды. Она справится. Должна справиться.

Анариэль говорила жестко. Бескомпромиссно. Будто по-другому быть не могло.

Вот только в ее глазах бушевала такая буря, на фоне которой мои переживания казались искрой в бушующем костре. Да, может, со стороны и казалось, что моя жена куда большая эльфийка, чем я, благодаря ее природной стати, самообладанию и спокойствию, однако все это отходило назад, когда дело касалось ее собственного ребенка.

Сейчас она тоже была на грани, и ей как никогда требовалась поддержка, а ее муж тут разнылся.

— Любимая… Прости меня, — прошептал я, крепко прижимая ее к себе. — Клянусь, все будет хо…

Жаль, что договорить мне было не суждено.

— Папа! Мама! — громкий, сорвавшийся на крик голос Ренинды заставил нас обоих вздрогнуть.

Наша младшая дочь буквально вылетела со ступеней винтовой лестницы. Ее парадное платье было наспех подоткнуто за пояс, а ладони нервно сжимались и разжимались.

— Что случилось, дочь? — я шагнул к ней, мгновенно собирая волю в кулак.

— Скорее… Скорее вниз, к Вратам! — задыхаясь, выдохнула она, хватая меня за рукав плаща. — Старшая сестра… Глориэль на сносях! Время пришло!

— Зови Ниэнтинду и Варинду, живо! — скомандовал я, оборачиваясь к жене и хватая ее за руку, чтобы не терять время.

— Они уже там, пап. Идемте, — бросила дочь и рыбкой нырнула вниз, вынудив меня рвануть за ней со всех ног.

Пробежка по коридорам замка выдалась тяжелой. Я боялся даже думать, что может произойти в ближайшее время, поэтому сосредоточился на двух вещах — сохранении дыхания и многочисленных фресках, коими Ниэнтинда украсила коридоры крепости.

Забавно, но эта пробежка словно подводила итог пройденного нами пути. Спасение Мириона у Вод Пробуждения, явление грозного Оромэ с его гончими, падение вековых бастионов Утумно, моя дуэль с раненым Сауроном, та страшная Клятва Божественной Крови, кою я бросил в лицо Валар, строительство города и создание Пяти Домов.

«Сколько же мы успели за жалкие сто лет», — подумал я, продолжая бежать вперед через коридоры, лестницы, башни, посты и, наконец, Запретные врата, сегодня специально открытые настежь.

В Скворцовом гроте сегодня было многолюдно. Повитухи, стражи, вся наша семья. Все они стояли неподалеку от Источника, где на мягких перинах лежала Глориэль.

Ее лицо, бледное от нечеловеческого напряжения, было покрыто каплями крупного пота, а пальцы до белизны в суставах впивались в ладони Морилинды. Финвэ тоже порывался войти, но несколько десятилетий назад я решил закрыть грот для всех мужчин кроме себя, дабы не вызывать лишних слухов и недовольства. Слишком эмоциональными оказывались некоторые отцы, мешая сначала работе повитух, а затем — мне.

— Дыши, Глори, лови ритм воды, — зашептала Анариэль, мгновенно заняв свое место у изголовья, пока рядом суетились Ниэнтинда и Варинда, бережно омывая роженицу целебной водой.

Вдруг Глориэль истошно, громко закричала, и в то же мгновение золотая гладь источника пошла рябью, а каждый из присутствовавших в замке эльфов почувствовал, словно ему по голове молотом ударили.

Настолько велика оказалась сила еще не рожденного ребенка. Ребенка, который продолжал забирать энергию собственной матери, слабевшей прямо на наших глазах.

— Соберись, дочь, — шептала Анариэль, крепко держа ее за голову. — Ты сможешь. Давай.

Но все было бесполезно — все видели: еще немного, и даже такая сильная феа потухнет, став лишь тенью былой себя.

«Насколько же он силен», — думал я, делая несколько шагов вперед и отстраняя в сторону Морилинду.

— Глори, ты меня слышишь? — спросил я, глядя прямо в усталые золотистые глаза, где не было ничего, кроме боли, обреченности и решимости идти до конца.

— Папа… — прошептала она, осторожно взяв меня за руку, переживая очередные схватки. — Я… Со мной все хорошо… Позови Финвэ… Мне надо ему сказать...

— Конечно, — хмыкнул я, снимая с шеи небольшой кулон. — Вот родишь, тогда и скажешь.

— Я… — хотела было возразить Глориэль, но тут ей в губы уткнулось горлышко флакона.

— Пей, — приказал я и, дождавшись, когда она выполнит команду, пояснил:

— Это слеза вала Ниэнны. Она должна помочь. А теперь молчи и сосредоточься на схватках. Ты должна выжить.

Дочь ничего не ответила. Лишь кивнула и послушалась моего приказа.

Слеза, старый дар, врученный мне в конце визита в Валинор, оказалась именно тем, чего я ожидал, — средством, способным ненадолго разжечь пламя души, позволив Глори пережить кризис. С новыми силами она вернулась к схваткам, и уже через час под сводами грота раздался первый крик новорожденного дитя.

Все женщины, присутствовавшие здесь, бессильно опустились на сырую гальку, роняя слезы облегчения, а Глориэль слабо улыбнулась, чувствуя, как внутри все так же горит огонь. Слабый, истощенный, но способный к восстановлению.

Я сам подошел к стоящей по колено в воде Иримэ и с предельной осторожностью принял из ее рук младенца, обернутого в шелковую ткань. Дальше дело оставалось за малым: пройти в нужную часть источника, которая в этот раз располагалась вплотную к осколку, опуститься на одно колено, погрузить свободную руку в золотую глубину и отколоть со дна чистый янтарный кристалл.

— Какой большой, — сразу оценил я приобретение. — Тебе под стать.

И бережно прислонил его точно к центру крохотного лба мальчика. Свет, хранимый внутри него, со вспышкой впитался в бледную кожу, намертво прирастая к ней, а сам ребенок затих, уставившись на меня своими огромными черными глазами, внутри которых отчетливо виднелось то яростное пламя, горевшее внутри него.

— Значит, это ты… — прошептал я, проводя пальцем по щеке, а затем, обернувшись, спросил:

— Дочь, ты позволишь?

— Конечно, отец, — ответила Глориэль, которая более-менее пришла в себя и теперь с нескрываемой нежностью и ожиданием смотрела на сверток в моих руках.

Я же еще раз осмотрел младенца, лежащего в моих руках, и, уже зная, какая великая судьба ему предстоит, решил в этот раз последовать замыслу Эру. К тому же другое имя ему просто не подходило.

— Ну здравствуй… Феанор, — тихо произнес я, бережно прижимая новорожденного Пламенного духа к собственной груди.