Мой любимый мятеж (джен)

Ночь прошла в тишине, которую никто не решался нарушить. Архимаг не спал — он думал. О том, как легко ломаются люди и как трудно собрать их обратно из осколков. О Ризе, которая плакала ему в плечо, ища защиты от мира, который сам Ил когда-то и уничтожил.

Солнце еще не встало, но небо посерело, предвещая очередной душный день. Первой поднялась Найриэль. Эльфийская дисциплина брала свое: она всегда просыпалась за час до остальных. Бесшумно выскользнув из-под своего плаща, она оглядела лагерь. Ее ядовито-зеленые глаза остановились на картине: Архимаг сидел, прислонившись к валуну, а на его плече крепко спала дочь мятежного герцога, подложив ладошку под щеку.

На лице эльфийки медленно расплылась ехидная ухмылка. Она скрестила руки на груди, всем своим видом выражая молчаливое ехидство.

Ил почувствовал ее взгляд даже сквозь полудрему. Не открывая глаз, он чуть повернул голову, высунул кончик языка и скорчил максимально идиотскую рожу.

Найри фыркнула так громко, что это прозвучало как выстрел. Закатила глаза к небу, пробормотав что-то вроде «Боги, дайте мне сил», и отошла проверить снаряжение.

Следующим подал голос бард. Эзра резко сел, разбуженный холодом, попытался встать, зацепился ногой за собственный сапог и с тихим писком рухнул вперед. Поскольку он лежал вплотную к гному, падение вышло коротким, но громким. Юноша буквально впечатался лбом в затылок Торбина.

Гном, мирно сопевший носом, дернулся так, словно началась осада. Его абак соскользнул с пояса и с лязгом ударился о камень.

— Да чтоб тебя демоны драли, стихоплет косорукий! — взревел Торбин, вскакивая и потирая ушибленный копчик. — Ты мне счеты разбил!

Этот крик сработал лучше горна. Бреннан, дремавший вполглаза, мгновенно перекатился, хватаясь за меч. Сон слетел с него окончательно, оставив после себя только тяжелую усталость ветерана.

— Какого черта?!

От этого общего шума Риза наконец проснулась.

Она рывком села, готовая разразиться гневной тирадой о дисциплине, порядке и тупости спутников, мешающих командиру спать. Гневная фраза уже готова была сорваться с её губ, рука легла на рукоять кинжала. Но слова застряли в горле.

Прямо перед ней, всего в футе, сидел Ил. Он смотрел на нее. Прямо на неё. Ярко-голубые радужки светились мягким светом в утреннем сумраке. В них не было ни насмешки, ни безумия бродяги. Только бесконечная, спокойная теплота. Он смотрел на нее так, как смотрят на нечто хрупкое и невероятно ценное, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не спугнуть.

Щеки девушки вспыхнули огнем. Румянец залил скулы, шею, спустился вниз, скрываясь за воротником рубашки. Вся утренняя злость испарилась, сменившись жгучей, невыносимой неловкостью.

— Я... я... — она запнулась, чувствуя, как жар приливает к ушам. — Прости. Я... я не...

Она не знала, за что извиняется. За то, что использовала его как подушку? За вчерашние слезы? За свой страх?

— Извини, — выдохнула она совсем тихо, почти беззвучно.

Резко отвернувшись, чтобы скрыть смущение, Риза принялась за дело. Она вскочила, едва не запутавшись в собственных ногах, и бросилась помогать Бреннану тушить остатки костра, отчаянно делая вид, что последних тридцати секунд просто не существовало.

Ил остался сидеть неподвижно.

Он больше не улыбался. На его лице сейчас было выражение глубокого, почти болезненного умиротворения. Он смотрел на эту утреннюю суету — на ругающегося гнома, на паникующего барда, на красную от стыда Ризу — и тепло внутри него разгоралось всё сильнее.

Впервые этот балаган казался ему правильным.

Когда костер окончательно потух, превратившись в груду серого пепла, отряд начал собираться.

Риза наконец справилась с румянцем и теперь просто молча сворачивала спальник, стараясь не смотреть в сторону Ила. Торбин закончил подсчитывать убытки от падения Эзры — судя по его бормотанию, бард задолжал ему половину годового жалования имперского казначея. Бреннан мрачно проверял крепления ножен.

Ил поднялся на ноги одним плавным движением. От вчерашней хандры, тяжелой как мокрый плащ, не осталось и следа. Император вновь исчез, остался только Ил — легкий, пружинистый, почти невесомый. Он чуть подпрыгнул на месте, разминая суставы, издав звук, похожий на треск ломающейся ветки, и провозгласил веселым тоном ярмарочного зазывалы:

— Ну что, мои унылые попутчики! Если мы продолжим двигаться настолько бодрым шагом, то уже к закату будем нюхать цветочки в Мертвых Землях!

Ответом ему была тишина.

Отряд смотрел на него с одинаковым выражением лиц людей, которых ведут на эшафот под музыку шарманки. Никто не разделил его энтузиазма. Даже бабочка из света куда-то испарилась.

Ил лишь шире растянул губы в привычно нарисованной улыбке. Обвёл всех взглядом полным театрального всепрощения.

— Не смотрите на меня так кисло! — жизнерадостно возвестил он, хлопая в ладоши. — Пока ваш любимый дедуля с вами, бояться нечего! Ни одна мантикора не посмеет тронуть тех, кто идет со мной. Я гарантирую вам выживание... ну, или хотя бы очень красивый некролог. Кто знает? Может, я даже сложу об этом балладу! «Баллада о том, как гном утопил свой абак...» Звучит эпично!

В ответ раздалось лишь привычное ворчание.

Торбин, который пытался вытряхнуть болотную воду из бороды, зыркнул на мага из-под насупленных бровей:

— Эпоса нам еще не хватало. Лучше бы ты алгебру складывал так же весело, менестрель недоделанный. У меня до сих пор счеты звенят после твоего балета.

Эта фраза легла бальзамом на душу Ила. Ворчание гнома было самой искренней музыкой во вселенной. Это означало, что мир вернулся в норму. Порядок восстановлен. Они снова принимают его безумие как должное.

Настроение Тирана взлетело вверх быстрее, чем курс акций на бирже перед войной. Ему хотелось смеяться в голос.

Он развернулся, махнул рукой, указывая направление сквозь туман, и вновь запрыгал вперед по едва заметной тропе, напевая похабный мотив про жаболюдов и их неудачный брак.

Отряд переглянулся. Найриэль закатила глаза, но первой шагнула следом. Бреннан тяжело вздохнул, поправил меч и пошел замыкающим, прикрывая спину этого сумасшедшего старика.

Эзра посмотрел на лютню, горестно взвыл от боли в ушах — и бросился догонять остальных, спотыкаясь о собственные развязанные шнурки.

Они двинулись дальше. Под ставшее привычным утреннее насвистывание архимага, которое удивительно гармонично сливалось с чавканьем грязи под ногами.