Истина важнее правил (гет)

Сахароза оставила записку под дверью ещё до того, как в домике растопили печь. Аврора обнаружила её, когда вышла за водой: на тонком листе выступили влажные пятна от снега, а внизу, под подписью, теснились несколько строк, явно дописанных в спешке.

Альбедо забрал бумагу из её рук и придвинул к свету. Утро только начиналось. Серый свет пробирался между рамой и занавеской, делая стеклянные сосуды на полках почти бесцветными. Рядом с печью сохли перчатки Авроры, на столе лежала открытая схема вчерашнего опыта, и от всего этого небольшая комната казалась гораздо теснее, чем до поездки в Сумеру.

— Что она пишет? — спросила Аврора, ставя ведро на пол.

— Просит не повторять опыт с прежним футляром. Она проверила его отдельно и обнаружила механическое отклонение при резком звуке. Даже на пустом столе, без кристалла.

Аврора взяла письмо обратно. Сахароза подробно указала условия проверки, расстояние до источника звука и даже призналась, что несколько раз специально уронила деревянный брусок, прежде чем убедилась в результате.

— Значит, наше вчерашнее открытие могло оказаться дребезжащей крышкой.

— Не обязательно всё открытие. Но неожиданное движение стрелки больше нельзя связывать с присутствием Дурина.

— Тебя это радует?

Альбедо, уже потянувшийся за карандашом, остановился.

— Разумеется. Мы обнаружили ошибку до того, как построили на ней следующую серию наблюдений.

— Иногда мне кажется, что ты получаешь от опровержений больше удовольствия, чем от результатов.

— Хорошее опровержение и есть результат. Особенно когда оно избавляет от необходимости объяснять поведение предполагаемого дракона тем, что на пол упала папка.

Аврора фыркнула, хотя настроение у неё было далеко не весёлым. Вчера, когда Сахароза едва не упала, Аврора почувствовала внезапную чужую тревогу. Она до сих пор не знала, что из пережитого было её собственным испугом, а что могло прийти от сердца Дурина. Теперь самое убедительное материальное подтверждение оказалось ненадёжным.

— Я думала о другом, — сказала она, разглаживая лист. — Допустим, он действительно услышал нас. Допустим, даже понял, что мы спрашиваем. Мы всё время стараемся получить ответ. А что, если он не хочет отвечать?

Альбедо посмотрел на неё внимательнее.

— Тогда задача усложняется. Отсутствие реакции одинаково совместимо с непониманием, отсутствием источника и отказом от контакта. Мы не сможем различить эти причины по молчанию.

— Но можем хотя бы попробовать дать ему выбор.

— Предложи способ, который не требует заранее считать его разумным.

Она поджала губы. Такие замечания раздражали, когда Альбедо произносил их слишком уверенно. Но сейчас он не пытался закрыть разговор. Он отодвинул журнал, освобождая для неё место, и ждал.

Аврора взяла чистый лист и провела две короткие линии.

— Один отклик означает, что можно продолжить. Два — что нужно остановиться. Мы объясним это до опыта. Если он ничего не ответит, ничего не станем делать.

— Последнее не годится, — ответил Альбедо. — При отсутствии ответа мы и так должны завершить попытку. Иначе тишина превращается в удобное разрешение. Но ты не учла ещё одну трудность.

— Какую?

— Даже если два отклика возникнут, мы не будем знать, принадлежат ли они собеседнику. Ты можешь непроизвольно вызвать ожидаемый рисунок собственной энергией. Сумеешь ли ты не ждать именно двух?

— Не знаю, — призналась Аврора. — В Академии нам говорили, что исследователь обязан замечать собственные ожидания. Оказывается, это проще написать в учебнике, чем сделать.

— Именно. Поэтому сегодня ограничимся одним коротким подходом и контрольными условиями. Никаких повторений до тех пор, пока мы не изучим запись.

— Ты ещё не услышал мой вариант полностью.

— Я его слышу. Просто не собираюсь соглашаться с продолжительностью, которую ты пока не обосновала.

Аврора посмотрела на него поверх листа. После Сумеру Альбедо заметно реже пытался угадать, чего она хочет услышать. Порой от этого делалось проще, порой хотелось запустить в него тем самым карандашом, которым он так старательно чертил свои схемы.

— Мне не нужен надсмотрщик за песочными часами.

— Тогда не превращай их в противника. Ограничение времени защищает качество наблюдения, а не моё самолюбие.

— Твоё самолюбие в защите не нуждается.

— Здесь мы наконец согласны.

Он сказал это настолько серьёзно, что Аврора рассмеялась раньше, чем успела решить, была ли это шутка.

К полудню они вынесли со стола всё лишнее. Старый футляр остался на полке с пометкой Сахарозы, а на его место Альбедо установил открытую пластину с тонкой гео-разметкой. Ещё две пластины располагались на разном расстоянии, одну он поставил за деревянную ширму. Они не переводили сигналы в слова, лишь сохраняли направление и время малых отклонений. По настоянию Авроры Альбедо ещё раз продемонстрировал, что приборы не двигаются при её обычном дыхании и при движении руки над столом.

— А теперь объясни, для чего нужна третья пластина, — попросила она.

— Для контроля внешнего воздействия. Если все три отреагируют одновременно, мы получим основания подозревать помеху в помещении. Если изменится только ближняя, причиной может оказаться локальное поле. Если же…

— Если отреагирует дальняя, ты снова скажешь, что данных недостаточно.

— Да. Но это будет другой недостаток данных. Он поможет выбрать следующий вопрос.

Аврора наклонилась над дальним прибором. На краю латунной оправы осталась крошечная царапина от предыдущих опытов с камнями. Ей было приятно узнавать вещи, которые когда-то казались инструментами недоступной ей науки. Теперь она знала, какие из них следует проверять дважды, и могла спорить о размещении с человеком, прежде не дававшим ей даже подходить к столу.

Когда всё было готово, Альбедо поставил часы так, чтобы их видели оба.

— Начинаем после твоего подтверждения. При первой боли или головокружении прекращаем. Если я замечу изменение, которого ты не чувствуешь, сообщу, но решение об остановке всё равно обсудим сразу.

— А если я потеряю способность отвечать?

— Тогда решаю я. Ты сама внесла это условие в соглашение после Сумеру.

— Помню. Просто проверяю, не переписал ли ты его ночью.

— Твоя подпись сохранилась. Можешь сравнить чернила.

Она устроилась на стуле, положила ладони на колени и несколько раз спокойно вдохнула. Рука больше не болела от обычной работы. Иногда при длительном напряжении пальцы казались чуть неловкими, но после поездки и последующих упражнений стало легче различать остатки травмы и холод, возникавший именно при крио. Сейчас она намеренно не вызывала элементальную энергию.

«Я здесь, — подумала Аврора, стараясь удерживать смысл без усилия. — Если слышишь, можешь ответить. Если не хочешь, мы остановимся».

Печь потрескивала за её спиной. Медленно оседали хлопья снега, прилипшие к нижней части окна. Минуту, возможно, дольше, ничего не происходило.

Потом под шрамом возникла тонкая полоска холода. Аврора заметила её прежде, чем смогла решить, похожа ли она на прежние ощущения. Чужой запах дождя не появился. Не было и красного неба. Только странное впечатление, будто где-то далеко открылась дверь и человек по ту сторону замер, прислушиваясь.

— Есть ощущение, — произнесла она, не открывая глаз. — Слабое. Без образов.

Карандаш Альбедо коснулся бумаги. Он не ответил сразу, и Аврора услышала, как тихо скользнуло по столу основание пластины.

— На ближней отмечено одно отклонение. Время совпадает с твоими словами. Продолжай наблюдать, но не пытайся усилить контакт.

Она ждала ещё немного. Ощущение не повторилось. Когда Альбедо объявил перерыв, Аврора открыла глаза и первым делом посмотрела на часы.

— Уже всё?

— Первый подход завершён. Ты можешь отдохнуть и описать, что почувствовала, не глядя на приборы.

Она взяла перо. По привычке написала «страх», затем зачеркнула. Страха не было, лишь настороженность. Следом добавила «ожидание». Слово тоже казалось неточным. В конце концов Аврора оставила оба варианта с вопросительными знаками.

Во втором подходе они поставили ширму. Кристалл остался на прежнем месте, но теперь не было прямой линии между ним и Авророй. Раньше подобные изменения заставляли её тревожиться, однако сегодня она решила отслеживать собственную реакцию столь же внимательно, как вероятный отклик Дурина.

Когда ширма заняла место, в голове на секунду вспыхнула высота: голые скалы далеко внизу и тяжёлый воздух, давящий на несуществующие крылья. Видение исчезло почти сразу, оставив после себя густую темноту.

— Мне неприятно, — сказала она. — Не больно. Как будто кто-то отошёл и продолжает ждать.

— Ты можешь описать ощущение без предположения о том, кто отошёл?

Аврора открыла глаза и недовольно посмотрела на Альбедо.

— Да. Стало пусто. Потом появилось сопротивление, словно я пытаюсь вспомнить слово, которое прекрасно знаю. Запиши так.

— Уже записал. До моего вопроса.

Она хотела улыбнуться, но к горлу подступила горечь. В той темноте было что-то похожее на обиду маленького существа, оставшегося одного. Аврора знала, насколько опасно сравнивать неизвестное с человеком. И всё-таки вспомнила, как сама сидела по другую сторону закрытой двери, не зная, ответят ли ей, если она позовёт.

— Кажется, ему не нравится ширма, — сказала она.

— Кажется тебе или прибору?

— Мне. Прибор я не видела. И всё же нам придётся учитывать переживания, если мы собираемся исследовать того, кто, возможно, способен переживать сам.

— Учитывать, да. Принимать за доказательство, нет.

На часах истекло условленное время. Альбедо уже протянул руку к ширме, но Аврора быстро закрыла глаза. Она не хотела добывать ещё один ответ, ей нужно было предупредить о завершении.

«Мы заканчиваем. Тебе не нужно продолжать».

Два коротких толчка последовали один за другим. Они не были болью, больше напоминали лёгкие удары с противоположной стороны тонкой стены. На дальнем краю стола что-то едва слышно щёлкнуло.

Аврора распахнула глаза. Альбедо стоял неподвижно, держа руку над ширмой.

— Ты это видел?

— Два отклонения. Но ты обратилась к источнику после окончания времени, не предупредив меня.

— Я не пыталась продолжить. Я сказала, что мы прекращаем.

— Это тоже воздействие, Аврора. Ты изменила условие опыта, и теперь я не могу отделить возможный ответ от твоего ожидания.

— А если это был отказ?

— Мы не знаем.

— Именно. Поэтому не будем добиваться другого ответа прямо сейчас.

Она сама отодвинула стул. Альбедо, казалось, собирался возразить, но вместо этого осторожно накрыл кристалл и только после этого опустил руку.

— В следующий раз ты должна сообщать о решении обратиться ещё раз, — сказал он.

— В следующий раз нам придётся предусмотреть возможность проститься. Мы ведь не можем просто захлопывать всё на середине обращения.

— С этим я готов согласиться. Но твоя последовательность из двух сигналов недостаточна, чтобы утверждать, будто кто-то сознательно отказался.

— Я и не собиралась писать «отказ доказан». Я собираюсь написать, что мы наблюдали возможный отказ и прекратили работу.

— А затем составим список других причин. Включая колебание твоей собственной энергии.

— Включая. Только не называй его «нежелательной помехой» до того, как убедишься, что это помеха.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. За окном ветер взметнул снег, и по деревянной стене пробежала короткая тень от ветки. Альбедо первым потянулся за общей тетрадью.

— Хорошо. Формулируй свой вывод. Я добавлю замечания отдельно.

Аврора записала наблюдения, аккуратно разделив то, что пережила, и то, что предполагала. Она уже почти закончила, когда заметила на второй, не участвовавшей в основном подходе пластине едва видимую отметку. Подозвала Альбедо. Тот наклонился над прибором, проверил шкалу, затем пересчитал время по часам.

— Она тоже отклонилась, — сказал он.

— При тех двух толчках?

— Чуть раньше. И в противоположном направлении. Возможно, мы пропустили общий источник воздействия.

Он посмотрел на карту Хребта над столом. На ней были старые пометки возле Пещеры звёздного сияния, тропы к Ущелью спящего дракона и места, где ранее регистрировали слабые реакции образцов. Аврора подалась вперёд, забыв про усталость.

— Ты думаешь о сердце?

— Я думаю, что мы всё время ставим вопросы рядом с тобой, словно источник находится здесь. Если канал действительно ведёт куда-то ещё, расстояние должно влиять на показания иначе. Нам нужен независимый контроль ближе к предполагаемому источнику.

— И ты хочешь пойти туда?

— Не завтра. Сначала проверим приборы, составим маршрут и получим подтверждение, что ты восстановилась после сегодняшнего опыта.

Аврора открыла рот, но он поднял руку.

— И прежде чем ты возразишь, это не распоряжение. Я не понесу дорогое оборудование к останкам Дурина после одного неоднозначного наблюдения. Даже если ты сегодня чувствуешь себя прекрасно.

— Ты способен испортить самый интересный момент совершенно разумным замечанием.

— Я стараюсь.

Её раздражение неожиданно прошло. На столе лежала запись о возможном отказе, с которым они пока не умели ничего сделать. Аврора посмотрела на маленький рисунок дракона на полке. Она столько времени боялась чужого голоса, требовала от него замолчать и пыталась понять, что он способен у неё отнять. А теперь впервые всерьёз задумалась о том, что и её вопросы могут быть для кого-то нежеланными.

Пока Альбедо убирал приборы, она дописала в журнале одну строку: «При последующих опытах предусматривать способ ответа и отдельное право отказаться от ответа».

— Хорошая поправка, — заметил он, прочитав через её плечо.

— Можешь не делать вид, что это твоё замечание.

— И не собирался. У меня есть собственные.

Он поставил рядом страницу со списком помех, и Аврора невольно улыбнулась. Впереди было больше вопросов, чем до начала опыта. Но один из них теперь звучал иначе: если за откликами действительно скрывается чья-то воля, готовы ли они признать её даже тогда, когда она мешает исследованию?