Сказание о Неоскверненном (гет)

«Они бездомны и скитаются по миру, ища жилья; и если могут, они пытаются захватить тела тех, кто живет, и их злая воля может сокрушить защитную стену души жертвы... Говорят, что Валар не посылали никаких слуг, чтобы насильно забирать души тех, кто погиб, или удерживать их в Амане, если они сами не желали туда идти... Но те, кто остался бездомным, уязвимы для зова Моргота, и многие из них перешли на его сторону».

История Средиземья», том XII, часть «Законы и обычаи эльдар»

1176 год Эпохи Древ. Спустя несколько месяцев.

Безымянный лес, подножие Птичьего пика, Серые горы, Дальний Харад, земли Крылатой Династии.

С самого начала я понимал: обучение Феанора требовало не столько строгих наставлений в четырех стенах с постоянными поощрениями и наказаниями, сколько демонстрации мира во всей его прекрасной и одновременно с этим неприглядной красоте.

Из-за этого, стоило пройти нескольким месяцам, как внуку исполнилось шесть, я решил сводить его в место, которое по важности можно было считать второй святыней нашего народа, уступающей лишь Освященному источнику, без которого существование рамандили как нации вообще было бы под вопросом.

В тот день, когда серебряный свет Телпериона стоял в зените, я повел его вниз, к самому основанию Птичьего пика. Мы миновали несколько десятков постов, охранявших единственную дорогу, ведущую в гору, обошли стороной шумный Аилоссэ и вышли к небольшой, скрытой туманами теснине, на дне которой росла небольшая темная роща. Этот подлесок, мало похожий на рукотворные леса и сады, высаженные Вариндой, ощетинился колючими кустами и острыми гранитными валунами, был окутан монолитным, густым, молочно-белым туманом, спускающимся прямо с горы.

— Дедушка, а что это за место? — спросил Феанор, крепко держась за мою штанину. Обычно смелости ему было не занимать, однако эхо местной музыки, прорывавшейся даже с Изнанки мироздания, смогло пронять даже его. — Тут жутко...

— Изначально у него не было названия, — произнес я, проводя ладонью по старому, искореженному изгнанной тьмой ясеню. — Это был просто лес, переживший эпоху Тьмы благодаря стекавшей с Пика воды. Но несколько десятилетий назад я наложил на это место несколько заклинаний, после чего оно стало называться Taurë Húmë Hlussion — Лес Тысячи Шепотов.

Хотя называть мои действия именно заклинаниями было трудно. Я просто приказал прорубить несколько желобов в горе, высадить несколько деревьев и слегка изменил эхо на изнанке Арды, что позволило туману и ветру спокойно путешествовать по этому месту, создавая достаточно пугающее впечатление.

Что касается самого названия, то оно пришло само. Как часть мира. Напомню — в то время речь все еще была сильно связана с Изначальной музыкой, отчего любые названия хорошо обдумывались, дабы не исказить суть вещей, открыв путь Врагу.

— Лес Тысячи Шепотов, — задумчиво повторил Феанор, состроив умилительную задумчивую мордашку. — Здорово… А почему? Неужели там страшно? Остальные ребята говорили, что слышали от родителей, будто в этих зарослях живут злые духи, кои крадут детей.

— И? — уточнил я, слегка улыбнувшись. — Боишься?

— Нет! — выпятив грудь, ответил он. — Я не боюсь. Пусть они только появятся! Я их испепелю! На месте! Я защищу тебя, дедушка!

— Верю, верю, — ответил я, не замедляя шага и ласково погладив его по голове. — Касательно же слухов... Поверь мне, многие просто скрашивают собственную скуку, рассказывая подрбные страшилки. Настоящая опасность таится далеко на севере, а здесь же, в сердце Династии, хранятся вещи слишком важные, чтобы доверять их простым эльфам.

— Простым эльфам? — переспросил мальчик, вздернув подбородок, и в его глазах отчетливо блеснул интерес. — Вау… И что тут? Тайная кузня гномов? Вход в огромный лабиринт? Второй Источник?

— Нет, нет и точно нет, — ответил я, покачивая пальцем. — Запомни — наш Источник уникален, однако это место, хоть и может быть повторено, по важности ему не уступит.

Вскоре лес закончился, туман рассеялся, и перед нами оказался вход в глубокую рукотворную пещеру, которую перегораживала высокая, сложенная из грубо обтесанного гранита стена, врезанная прямо в скале.

«Даже вспоминать не хочется, сколько сил на это было потрачено», — подумал я, продолжая внимательно оглядываться по сторонам.

Первая встреченная нами застава перекрывала проход намертво. Единственным способом попасть внутрь были тяжелые деревянные ворота, полностью обитые закаленной сталью, и узкие бойницы, через которые на нас смотрели десяток пар глаз, чьи обладатели крепко держали древки луков.

Это была скрытая, хоть и не единственная охрана заставы. На виду, по бокам от ворот, опершись на тяжелые двухметровые глефы с широкими наконечниками, застыли двое гвардейцев. Их доспехи, созданные специально под них с учетом роста, веса и боевых привычек, были настоящим произведением искусства, за которые в твое время, Глориэль, с легкостью отдали бы целый город.

Плотная кольчужная чешуя, покрывавшая бока и плечи, отливала матовым золотисто-зеленым блеском, грудь была защищена сплошной кирасой, способной выдержать удар взрослого варга, а руки и ноги были закрыты анатомически точными наручами, поножами и ботинками, которые хоть и имели слабые места вроде стопы, задней части колена и внутренней стороны запястья, но подобные мелочи даже упоминать не стоило.

Поверь мне, дорогая, даже ранить воина, облаченного в такой доспех, было той еще задачей. Мало того, что он сам прекрасно знал все свои слабые места, не давая врагу туда попасть, так еще и мог использовать всю свою природную грацию и скорость, спокойно уходя из-под ударов или используя их для собственных нужд.

Например, подставить под удар сильную часть доспеха, заблокировав чужое оружие, для чего поверх брони гвардия носила тяжелые суконные плащи цвета болотного мха, полностью скрывавшие очертания их тел.

Все просто и утилитарно. Единственное место, где я, создатель всего этого великолепия, позволил себе уйти в эстетику, были шлемы, выкованные в форме стилизованных птичьих голов со сплошной анатомической маской, полностью закрывавшей лицо от подбородка до глаз.

И, как и все остальные части этой брони, они были созданны так, чтобы никто, кроме эльфов, не мог их носить.

Почему? Все просто — любая часть доспехов создавалась с учетом особенностей моего народа. Возьмем те же маски. Сами по себе они решали две важные задачи: благодаря близко расположенным глазным прорезям оставляли хороший обзор на поле боя, позволяя пользоваться всеми преимуществами эльфийского зрения, и защищали лицо от шальных стрел, осколков и секущих ударов благодаря сложной системе опор, где урон приходился на самые прочные кости головы — лоб и скулы, не прилегая вплотную к носу и зубам.

Однако надень ее человек или гном — быстро бы ее сбросил, физически не сумев ее носить. Первой причиной стали бы пот, одышка и мимика. Эльфы не потеют, могут сохранять дыхание ровным даже после многочасового боя и всегда спокойны. Человек же, надень он эту маску, уже через минуту начал бы обливаться потом, а через полчаса — потерял бы сознание, банально задохнувшись. Про то, что его лицо билось бы о стенки при любом испуге, крике или любой другой эмоции, я вообще молчу.

Вторая причина была в разных потребностях. Для людей и гномов на первом месте всегда стояла защита, ведь их глаза были не способны уловить полет стрелы или траекторию меча. Из-за этого их шлемы делались с расчетом на возможность принять или перенаправить большинство ударов. Мы, эльфы, подобного недостатка лишены, поэтому всегда создавали защиту с одним условием — она не должна ограничивать нашу подвижность.

«И таких мелочей в этих доспехах сотни», — подумал я, вспоминая, сколько часов было проведено за чертежами, а затем в проверках по всему Хараду, обтесывая получившийся результат. Итог — очень дорогая и сложная броня, создаваемая специально для каждого гвардейца, который потом несколько солнечных лет учится ей пользоваться.

Непозволительная роскошь для кхазад или атани, и норма жизни для эльфов.

Тем временем гвардейцы при нашем приближении даже не пошевелились, оставшись стоять безмолвными изваяниями, как и часом, и двумя ранее. Все для того, чтобы показать собственную дисциплину и преданность мне как Королю-Отцу, которому они лично приносили клятву верности.

— Господин, — услышал я через осанвэ, когда мы с Феанором подошли вплотную.

— Здравствуй, Карандир, — поздоровался я с одним из шести тысяч четырехсот двадцати гвардейцев, каждого из которых знал по имени и в лицо. — Как идет служба?

— Спокойно, государь, — глухо отозвался из-под шлема старший заставы. — Лишь несколько детей забрели в лес месяц назад. Мы поговорили с их родителями. Больше они здесь не появлялись.

— Хорошо, — кивнул я и, подняв голову к одной из бойниц, распорядился:

— Открывай.

Прошло мгновение, и ворота заставы начали беззвучно расходиться в стороны благодаря сложной системе блоков и противовесов, открывая перед нами темный, дыхнувший холодом зев пещеры.

— Вау… — восхищенно протянул Феанор, еще крепче сжав мою ладонь. — Здорово.

Однако удивился он начал рано. Нам пришлось миновать еще три такие же внутренние стены, вырубленные в гранитной толще горы, охрана которых с каждым разом становилась все больше и больше, прежде чем перед нашими глазами открылся колоссальный подземный зал, залитый ярким, золотистым светом.

— Вот мы и пришли, — не скрывая собственного довольства, сказал я, подходя к краю широкой каменной террасы, с которой открывался такой идеальный вид на огромную рукотворную пещеру, от вида которого даже неугомонный Феанор невольно замер, еще крепче сжав мою ладонь.

Местное убранство было простым, я бы даже сказал строгим, без привычной плавности линий и драгоценных украшений, на которые в последнее время стали щедры гномы и некоторые наши мастера. Нет, из украшений здесь были только высокие колонны, исписанные тонкой резьбой айвитенгвара, и многочисленные барельефы, где каждый кусок был частью одного огромного заклинания, должного отгородить это место от Тьмы Мелькора.

Балконы, стены, пол, небольшие ниши. Везде здесь чувствовалась магия, которую последние тридцать лет по исчислению Древ создавала Анариэль, вкладывая сюда свои силы и таланты. Ничего удивительного, что даже без блеска золота или сияния драгоценных камней эта пещера лучилась силой, которую мог почувствовать любой, даже не самый догадливый рамандили.

Можно было задаться вопросом — ради чего я заставил собственную жену трудиться здесь несколько солнечных столетий, вкладывая сюда большую часть своих сил и времени? Ответ лежал на полу, выстроенный строгими, ровными рядами в лице огромных деревянных сундуков. Сколоченные из редчайшего мореного дуба, вымоченного в освященной воде, покрытые десятками рун и заклинаний, стянутые массивными обручами из стали и блеклого золота, они светились от переполнявшей их силы, нужной лишь для одного.

Защиты того, что было внутри.

— Дедушка! — воскликнул очнувшийся Феанор, подпрыгнув и свесившись через перила, начав быстро вертеть головой. — Что это за место? Почему здесь светятся? Это золото? Но мама говорила, что золото не умеет гореть само по себе, если его не нагреть в горне. Там внутри огонь?

— Нет, внук, там нет огня, — ответил я, подхватив его и начав неторопливо спускаться вниз по пологим ступеням. — Все дело в сокровище, которое там хранится.

— Вау! А почему их пятьдесят один? — он продолжил задавать вопросы, тыкая пальцем в сторону одного из ковчегов. — Я посчитал, деда! Пятьдесят больших и один чуть в стороне, у самой скальной ниши. Зачем здесь столько одинаковых коробок? Мы прячем здесь золото от гномов? Или вкусняшки от детей?

— Поверь, с золотом у гномов проблем нет, — хмыкнул я, остановившись между рядами и опустив на землю этого маленького почемучку. — А за "вкусняшками" сюда слишком далеко ходить.

— Хм… — задумчиво водя ладонью по подбородку, протянул он. — А зачем тогда?

— Давай подумаем, Феаноро, — сказал я, накрыв ладонью его макушку. — Пятьдесят один. Очень интересное число. Ничего тебе не напоминает?

И получив в ответ лишь отрицательное покачивание головой, я решил дать небольшую подсказку:

— Ты ведь недавно читал историю нашего народа. Скажи, какое число семей пришло от берегов Куивиэнена?

— Пятьдесят семей! — сразу воскликнул внук, чей кристалл, видимо от полноты эмоций, ярко вспыхнул. — Мама рассказывала мне про них. Первые тридцать и вторые двадцать… Ой! Значит, эти сундуки сделаны для них? По одному на каждую?

— Верно, — кивнул я, довольный его сообразительностью. — По одному ковчегу на каждую из изначальных пятидесяти семей Рамандили. А пятьдесят первый, что стоит у самой скалы, сделан для нас.

— Для нас? Для мамы и папы? — спросил Феанор, недоуменно насупившись и оглянувшись по сторонам. — Почему тогда у них коробки больше? Мы хуже других? Это ведь мы правим Крылатой Династией!

После чего взял и топнул ногой, как самый обычный, обиженный ребенок.

— Дело не в том, кто хуже или лучше, малыш, — сказал я, опустившись перед ним на одно колено, дабы наши глаза были на одном уровне. — Просто наш род из-за некоторых особенностей гораздо меньше, чем у остальных. Вот я и не стал напрягать твою бабушку, заставляя ее делать еще один большой сундук.

Феанор посмотрел по сторонам, прикинул, что каждый ковчег доставал мне, самому высокому из рамандили, до плеча, и растерянно кивнул:

— Да… Ты прав, деда.

На что я улыбнулся и, опять взяв его на руки, задал самый важный вопрос:

— Ты же умный мальчик, Феанаро. Вон как часто хвастаешься своими успехами перед остальными. Скажи, как ты думаешь, зачем нужны calahen-ы, горящие у нас во лбу? Какова их истинная роль?

Сказанное заставило моего талантливого внука сначала растеряться, а затем глубоко задуматься. Настолько, что он сам не заметил, как до крови прикусил губу. Глаза его остекленели, а шея начала крутиться, словно пытаясь помочь разуму найти хоть какую-нибудь подсказку, коих здесь было в огромном количестве.

Ибо каждая рунопись, каждый барельеф, каждое заклинание, начертанное на перилах, полу, потолке и даже самих сундуках, так или иначе отсылали к обсуждаемым нами камням. Вот только есть предел тому, до чего может додуматься способный, но все же ребенок. Особенно когда он никогда не слышал таких страшных слов, как qualme, fírië, gwanme и nurti, что в нашем языке были разными значениями одного и того же слова.

Смерть.

— Ну, я слушаю тебя, Феаноро, — мягко поторопил я его, продолжая держать на руках и не сводя с внука внимательного взгляда. — Поделись своими мыслями.

— Calahen — это великий дар, — наконец произнес он, постаравшись выглядеть серьезно и уверенно. Получалось у него с трудом. — Первое, о чем всегда говорила мама, это приумножение нашего внутреннего света. Кристалл пропускает через себя нашу феа, делая ее более чистой и... плотной? Так ведь, деда?

— Верно, — согласился я, едва заметно наклонив голову. — Благодаря этому наши соотечественники сильнее большинства авари, которых нам довелось встретить. Что-то еще?

— Второе… наверно, защита, — мальчик сделал шаг ближе к дубовому сундуку, осторожно коснувшись пальцем тускло поблескивающей золотой стяжки. — Тетя Ниэнтинда показывала мне свои рисунки. Она писала, что янтарный камень несет в себе крупицы света, существовавшего задолго до Тьмы. Благодаря этому он может замедлять телесное увядание, отсеивая большую часть силы Врага.

— Очень хорошо, внук, — я одобрительно улыбнулся, решив в будущем приобщить к его обучению и вторую дочь. Раз она смогла добровольно усадить его за книги, ее таланты как преподавателя оказались гораздо больше, чем я предполагал. — Может, есть еще идеи?

— Конечно! — Феанор задорно хмыкнул, отчего на его щеках проступили детские ямочки. — Calahen — это символ нашего народа. Знак того, что мы принадлежим к великому и свободному народу рамандили, и никто в этом мире не может нам приказывать!

Сказано это было с такой уверенностью, словно он ожидал, что за подобную маленькую лесть я сразу похвалю его и нареку умнейшим из ныне живущих. Хотя чего ожидать от детей? Для них даже подобное красноречие — уже настоящее достижение.

Вот только я подобные приемы не люблю, что внук сразу понял, столкнувшись с моим спокойным, полным равнодушия взглядом.

— Последнее было лишним, Феаноро, — произнес я, встав и повернувшись к ближайшему ковчегу. — Отчасти ты был прав, однако всё, что ты сейчас назвал, — лишь вершина айсберга по сравнению с настоящей ролью этих камней.

— Настоящей? — настороженно переспросил внук, сцепив руки за спиной.

Я не ответил, вместо этого протянул руку к тяжелой металлической задвижке и, приложив достаточно силы, откинул ее в сторону.

— Что там? Что там? — начал спрашивать Феанор, отчего опять пришлось взять его на руки, позволив заглянуть внутрь сундука.

Внутри оказались десятки золотистых кристаллов-ромбиков, уложенные на подушки из мягкого паучьего шелка, не узнать которые любому рамандили было невозможно.

Calahen-ы. Три десятка тускло мерцавших calahen-ов, один из которых я поднес к его лицу, дав повнимательнее рассмотреть переливавшийся внутри огонь.

— Смотри внимательно, внук, — тихо произнес я, удерживая кристалл на раскрытой ладони. — Сейчас ты увидишь причину, ради которой я каждый день провожу у Источника.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь на собственной фэа. Легкое усилие воли — и маленькая искорка направилась внутрь кристалла, заставив тот пробудиться, отозваться, а затем полыхнуть ослепительным золотистым пламенем. Мгновение — и из самого сердца камня наружу хлынул плотный поток искрящихся частиц, начавших закручиваться, соединяться и перестраиваться, благодаря чему перед нами появилась иллюзия молодой златовласой эльфийки, смотрящей на нас своими теплыми карими глазами.

Как и каждая дева моего народа, она была прекрасна. Мягкие черты лица, тонкая и изящная фигура, легкое, развевающееся платье... Единственное, что выдавало в ней жительницу Изнанки, был лишь сам ее полупрозрачный силуэт да отсутствие камня, покоившегося на моей ладони.

— Здравствуй, Вильварин, — произнес я, и девушка лучезарно улыбнулась, почтительно склонив голову и приветливо помахав Феанору, не ожидавшему такого.

— Ой! — от неожиданности он чуть не выпал из моих рук, лишь в последний момент опомнившись и помахав ладошкой в ответ.

Что было неудивительно. Эльфам тоже свойственен страх перед неизвестным, а появившаяся перед нами девушка была нонсенсом даже по меркам моего народа, хорошо знакомого с магией, а также обратной стороной Арды.

— Дедушка, она… она настоящая? — неверующе прошептал Феанор, протягивая руку к золотистому шлейфу, но его пальцы пронеслись сквозь пустоту, поймав лишь теплое преломление света. — Ее фэа… я чувствую ее! Она не похожа на злобные Тени, о которых папа рассказывал. Она теплая. Но почему она молчит? Кто она, деда?

На что и я, и сама девушка лишь мягко рассмеялись, прекрасно понимая чувства маленького эльфа. Ибо подобные эмоции испытывал каждый из присутствующих: я, когда впервые узнал о подобном свойстве calahen-ов, и сама эльфийка, когда впервые получила такое "призрачное" воплощение.

— Ее звали Вильварин, — ответил я, протягивая руку и, используя свою связь с камнем, нежно проводя пальцем по призрачной плоти. Мелочь, позволявшая ей вновь почувствовать себя живой. — Много лет назад, когда наш народ только начинал обживать Харад, она была одной из лучших второго поколения травниц. Любила жизнь, цветы и была лучшей подругой твоей тети Варинды, помогая ей выхаживать первые саженцы у подножия Птичьего пика. Однако задолго до твоего рождения ей не повезло наткнуться на стаю матерых варгов. Тогда она и погибла под их клыками.

Последние слова я сопроводил вспышкой осанвэ, отчего перед глазами Феанора пронеслись не самые приятные картины.

Дикий, перерытый лес.

Крик боли его четвертой тети.

И десятки охотников, рванувшихся вслед за тварями, дабы нагнать их и наказать.

— К сожалению, тело не спасли, — продолжил я, глядя прямо в глаза улыбающейся Вильварин. — Варги оказались слишком быстры. Однако камень удалось вернуть, и он стал одним из первых, помещенных в эти стены.

Феанор замер, а его ладошки в очередной раз сжались на моей рубахе. Он был ребенком. Беззаботным ребенком, живущим в обществе не знавших болезней долгожителей. До сегодняшнего дня он даже не догадывался о существовании такого понятия, как Смерть. И тут он не только встретился с ней лично, но и увидел результат, к которому она привела.

— Послушай меня очень внимательно, внук, — глухо произнес я, вырывая его из ступора и посмотрев ему прямо в глаза. — Эльфы сотворены Илуватаром долгожителями, но это не значит, что мы бессмертны. Землетрясения, ураганы, твари Врага, хищники, падение кирпича на голову… Никто из нас не застрахован от смерти. Запомни это.

— Д-да… дедушка, — слегка заикаясь, ответил он, опустив взгляд и одним своим видом начав источать печаль и уныние.

«Что-то я перестарался», — подумал я, ловя на себе осуждающий взгляд Вильварин. Нужно было переходить к другой, более важной части сегодняшнего разговора.

— Но это не значит, что смерть — это конец. Наши фэа навсегда привязаны к Арде. Пока существует она, существуем и мы, — продолжил я, слегка встряхнув потерянного внука и опять поймав его взгляд. — Ты читал ту книгу о Валар, стоявшую на полке у твоей матери?

— Нет, — покачав головой, с грустью ответил Феанор. — Она мне не давала. Говорит, что рано мне подобное читать.

— Тогда сегодня мы немного приоткроем тайну, — ответил я, пока Вильварин оплывала внука со спины и мягко обнимала своими прозрачными, но теплыми руками. — После гибели нашей хроа у нас будет два выбора. Первый — это отправиться в Чертоги Мандоса, что стоят далеко на Западе, на самом краю благословенного Амана. Как только тело погибает, наши души услышат зов Намо, явившись на который, мы попадем на его суд, где будут оценены наши поступки, намерения и желания, в зависимости от чистоты которых будет решено, даровать нам новое тело или нет.

Услышав это, глаза Феанора загорелись, но затем с недоумением остановились на прозрачных ладонях Вильварин, как бы спрашивая: «А почему она здесь?»

— Естественно, у этого возрождения есть один минус, — я продолжил рассказ, кивнув подбородком на одну из фресок, где высокий темный силуэт в глубоком плаще не дает эльфам пройти дальше. — Те, кто вернулся из Чертогов, уже не могут вернуться в Средиземье без дозволения Валар, не желающих отпускать эльфов за пределы Валинора.

— То есть?.. — внук сразу все понял.

— Да, — кивнул я, невольно скривившись. — Для тех, чьи семьи живут в Амане, в этом нет ничего страшного, но для тех, чьи родные остались в Средиземье, это превращается в настоящую пытку. Поэтому большинство авари, рамандили и будущих синдар предпочитают игнорировать этот зов, оставаясь здесь, среди любимых и близких, которые в большинстве своем способны их видеть и даже кое-как общаться. К примеру, Вильварин — постоянная спутница Варинды, часто помогавшая ей в делах и уже давно ставшая неотъемлемой частью ее семьи.

Подтверждая сказанное, эльфийка, положив подбородок на плечо Феанора, несколько раз кивнула, подарив ему еще одну теплую улыбку.

— Но, дедушка... Неужели все так просто? — тут внук сумел удивить меня, сразу заметив отсутствие важного "Но". — Разве можно так просто пренебрегать волей посланцев Эру?

— Конечно нет, — ответил я, грустно улыбнувшись. — Живи мы в изначальной, не знавшей искажения Арде, проблем бы не было. Однако в этом искаженном мире фэа без хроа начинает медленно, но неуклонно истощаться. Столетие за столетием она теряет свою плотность, тускнеет, слабеет и в конце концов превращается в бессильного, безумного призрака, забывшего о своей сути и способного лишь безмолвно плакать в темноте. Ни живые, ни мертвые, они блуждают по миру, не в силах ни уйти к Создателю, ни вернуться к живым.

Я замолчал, давая внуку прочувствовать весь ужас чужой судьбы. Тот вздрогнул, покрылся мурашками, но молчаливая поддержка призрачной эльфийки не дала ему по-настоящему испугаться.

— Именно эту проблему решает calahen, — сказал я, плавно поднеся кристалл ближе к его лицу. — Если сильно упрощать, то кристаллизованный свет Ормала, пропитанный их собственной фэа, служит якорем для ушедших душ. В каком-то смысле его можно назвать заменителем хроа, не дающим душе угасать или потерять разум во Тьме Средиземья.

Импульс и мощнейшая волна силы разошлись по залу, после чего вокруг начали появляться десятки золотистых призраков в самых разных одеждах, смотрящих на нас с Феанором признательным, полным благодарности взглядом. Все они погибли за последние 73 года и теперь жили здесь, часто выбираясь наружу, проведать друзей и родных.

— Благодаря этой силе ушедшие близкие не превращаются в безумные тени и не вынуждены уходить вслед за зовом Мандоса. Они остаются дома, среди рамандили, своими глазами наблюдая, как растут их дети, как приумножается их наследие, как их помнят и любят, — торжественно, стараясь передать все величие момента, произнес я, а затем посмотрел прямо на Феанора, дабы наконец передать ему урок, ради которого его и привели сюда. — Поэтому запомни, Феаноро. Все мы смертны. Внезапно смертны. Поэтому, когда придет твое время занять трон, ты будешь нести ответственность не только перед живыми, но и перед мертвыми. Запомни это, внук.

— Да, дедушка. — Ответил он, в тот момент даже посмотреть мне в глаза.

Жестко? Очень. Особенно с маленьким ребенком, который еще ничего плохого не сделал, но по-другому было нельзя.

Это был обязательный урок, чтобы зародить в Пламенном духе понимание одной простой истины. Сила и власть, доставшиеся ему по праву крови, накладывали на него не меньшую ответственность не только перед теми, кто их ему дал, но и перед теми, кто их для него построил. Может быть, в будущем, когда он будет принимать судьбоносные решения, именно это позволит ему вовремя остановиться и сделать правильный выбор.

Моя же задача лишь направить его, дать наметки на правильный путь и надеяться, что дорога избранная им не приведет Династию на край пропасти.