После тебя начинается сон (гет)

К вечеру Гермиона уже ненавидела собственный отдел.

Не людей.

Люди как раз были слишком живыми, слишком внимательными, слишком нормальными для того состояния, в котором она находилась после разговора в архиве. Они приносили сводки, спорили над диаграммами, уточняли сроки, роняли стопки карт, просили подписи, ждали решений — и вся эта обычная служебная жизнь сегодня казалась почти оскорбительной.

С утра все шло криво.

Сначала младший аналитик принес ей внутреннюю сводку по магическим искажениям за прошлую неделю, и Гермиона дважды прочла одну и ту же строку, прежде чем поняла, что смотрит не в текст, а в собственное отражение в стекле рамки. Потом Крейн осторожно напомнил, что она обещала согласовать ротацию выездных групп до обеда. Потом у дальней стены кто-то уронил стопку карт, и сухой бумажный шум прозвучал так резко, будто в ней самой что-то пошло трещиной.

В обычный день она бы не заметила половины этого.

Сегодня замечала все.

Каждый голос. Каждый взгляд. Каждое слишком быстрое “мэм?”, за которым стояло не сомнение в ее решении, а привычка отдела проверять, держится ли начальница на ногах.

Ее сотрудники жили обычной служебной жизнью: перья царапали по бумаге, у шкафа с подшивками тихо спорили о дате в протоколе свидетеля из Белсайза, в соседней комнате ровно гудел копировальный артефакт, кто-то кашлянул, кто-то попросил чернила, кто-то слишком громко закрыл папку.

Все было как всегда.

Именно это делало день почти невыносимым.

Потому что внутри у нее никакого “как всегда” не осталось.

Там была белая комната.

Пустая чашка.

Окно, за которым нет мира.

И голос Малфоя: милость.

Гермиона резко поднялась из-за стола.

Сотрудница у шкафа вскинула голову.

— Все в порядке, мэм?

— Да, — ответила Гермиона слишком быстро. — Принеси мне, пожалуйста, последние материалы по третьему резонансу. И сводку по сбоям на восточном контуре.

— Сейчас.

Когда дверь закрылась, Крейн поднял на нее взгляд поверх очков.

Он сидел у внутреннего стола с раскрытой папкой по ротациям и выглядел так, как всегда выглядел, когда видел больше, чем ему было удобно сказать вслух: собранно, спокойно, почти сухо.

— Ты плохо выглядишь, — сказал он.

Обычно такие слова ее раздражали.

Сегодня — нет.

В них не было лишнего участия. Только точное рабочее наблюдение человека, который уже достаточно долго был ее заместителем, чтобы отличать усталость от состояния, в котором человека лучше не оставлять одного с подписями и магическими контурами.

— Спасибо, — сказала Гермиона.

Крейн не отреагировал на сарказм. Или решил, что сегодня он не заслуживает отдельного внимания.

— Снять с тебя последние согласования?

— Не надо.

— Гермиона.

Она посмотрела на него.

— Я справлюсь.

Крейн помолчал. На секунду перевел взгляд на ее ладонь, все еще перевязанную аккуратнее, чем требовала реальная рана, потом снова на лицо.

— Хорошо. Тогда хотя бы поешь до того, как окончательно станешь прозрачной.

И вернулся к бумагам.

Гермиона медленно выдохнула.

Почти сразу на стол легла служебная записка.

Не личное сообщение. Не папка через Мариссу. Обычный внутренний бланк из аврората, принесенный младшим связным.

Прошу уточнить схему расхождения контуров по третьему выбросу.

Нужен доступ к вашим картам и пометкам по версии с “ложной милостью”.

Малфой.

Официально.

Сухо.

Без единого лишнего слова.

Гермиона уставилась на фразу по версии с “ложной милостью”.

Значит, он тоже больше не мог держать это только в ночи, сне и разговоре за закрытой дверью. Слово уже просочилось в рабочий язык. Еще не в протокол. Не в отчет. Но в служебную записку — достаточно официальную, чтобы от нее стало холодно.

Она взяла перо.

Приходи в конце дня. После семи.

Подумала секунду.

Добавила:

В мой отдел. Не в архив.

И только потом поставила подпись.

После семи коридоры начали пустеть.

Отдел уходил не сразу. Сначала один аналитик закончил сверку и долго искал потерянную закладку в груде карт. Потом две ведьмы из полевого сектора забрали подшивки и попрощались почти шепотом. Потом Крейн задержался у двери ее кабинета с тем выражением лица, которое Гермиона уже научилась ненавидеть: не жалость, не тревога, а рабочая готовность остаться, если начальница наконец перестанет делать вид, что справляется.

— Ты точно не хочешь, чтобы я остался? — спросил он.

— Точно.

— Если будут новые материалы по восточному контуру, я могу принять их утром.

— Прими.

— А если из аврората?..

— Крейн.

Он замолчал.

Гермиона положила ладонь на край стола.

— Иди домой.

Он кивнул, но уходил явно без уверенности, что получил правду.

— Не сиди здесь до полуночи.

— Постараюсь.

— Это не ответ.

— Это лучшее, что у меня есть.

Крейн посмотрел на нее еще секунду. Потом все-таки вышел.

Когда дверь за ним закрылась, в отделе стало тихо.

Не той мертвой, ровной тишиной белой комнаты.

Настоящей служебной тишиной: гудение магического освещения, одинокий шорох бумаги под сквозняком от вентиляционной решетки, редкие шаги в коридоре, щелчки старых часов на стене.

Гермиона осталась одна в своем кабинете, который никогда не был просто кабинетом. Скорее — рабочей комнатой главы отдела, соединенной с внутренним архивом и узкой смотровой для карт, носителей памяти и артефактных схем. Стол у окна. Два высоких шкафа. Доска с закрепленными нитями связи. Стеклянный пенал с остаточными носителями. Еще один стол для закрытых сверок.

Никакой роскоши.

Только порядок и перегруженная рабочая жизнь.

Она стояла у доски, когда в приемной хлопнула дверь.

Шаги были ровные. Спокойные.

Малфой.

Она узнала бы их и без аномалии.

Через несколько секунд он появился в дверях кабинета.

Не в аврорской мантии с опознавательными полосами, а в простой темной служебной, словно заранее решил не тащить сюда весь свой отдел. Лицо собранное. Слишком собранное. В руках — папка и короткая сводка, уже помеченная его почерком.

Он остановился у входа.

Несколько секунд они молчали.

— Твои люди ушли? — спросил он.

— Да.

— Все?

— Да, Малфой. Я умею считать собственных сотрудников.

Угол его рта дернулся чем-то похожим на усталую насмешку.

— Хорошо.

Он вошел, и кабинет сразу стал меньше.

Не физически.

Хуже.

Как будто все, что они днем оставили в третьей комнате архива, вошло вместе с ним и тут же заняло воздух между столами.

— Закрой дверь, — сказала Гермиона.

Он подчинился.

Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был.

Гермиона кивнула на внутреннюю смотровую.

— Туда.

Он прошел за ней во вторую комнату — узкую, без окон, с длинным столом и двумя стенами, увешанными картами, проекциями и бумажными сводками. Сюда она обычно не пускала почти никого, кроме Крейна и тех сотрудников, чья работа требовала доступа к чувствительным материалам.

Сегодня это ощущалось почти как нарушение собственной профессиональной кожи.

Малфой остановился у стола.

— Значит, “ложная милость”.

Гермиона медленно повернулась.

— Не начинай сразу в таком тоне.

— В каком?

— В том, в котором ты звучишь как человек, уже разобравший катастрофу на части.

— Я не разобрал. Поэтому и пришел.

— Нет. Ты пришел потому, что тоже не можешь перестать об этом думать.

Он не ответил.

Гермиона коротко усмехнулась, без веселья.

— Вот именно.

Она подошла к столу и положила ладони на его край.

— Что ты хочешь выяснить?

— Все.

— Неприлично расплывчато даже для тебя.

Он бросил папку на стол, открыл ее и вынул две схемы.

— Контур поднялся после сна, — сказал он. — Не как после кошмара. И не как после вскрытия памяти. Иначе.

— И что это значит?

Он посмотрел на нее.

— Что она питается уже не только ужасом.

Фраза вышла короткой.

Неприлично точной.

И именно поэтому Гермиона почувствовала раздражение — не на него даже, а на то, что он снова назвал вещь быстрее, чем ей хотелось бы ее услышать.

— Ты опять делаешь вскрытие.

— А ты опять хочешь, чтобы я сначала признал: это было приятно.

Она подняла голову.

— Потому что это правда.

— Я не отрицал.

— Нет. Но ты обходишь это по краю. Как будто если сначала разложить все на схемы, признание станет менее человеческим.

На слове человеческим у него дернулась челюсть.

— Хорошо, — сказал он. — Давай без схем. Да, это место было желанным. Да, именно поэтому оно опаснее предыдущих снов. Да, если оно повторится, риск остаться будет выше. Достаточно?

Гермиона сглотнула.

— Нет.

Он посмотрел прямо.

— Тогда что тебе нужно?

Она не сразу нашла ответ.

Потому что знала.

И не могла позволить себе сказать.

Мне нужно, чтобы ты перестал звучать так, будто это коснулось тебя меньше.

Вместо этого вышло другое:

— Мне нужно, чтобы ты не говорил со мной об этом только как следователь.

Что-то изменилось в его лице. Не снаружи — глубже. Будто он сам устал от этого прикрытия раньше нее, но все еще не придумал, чем заменить его, не сделав происходящее опаснее.

— А как я должен говорить? — спросил он. — Как человек, который тоже проснулся с мыслью, что там впервые за долгое время было тихо?

У Гермионы сбилось дыхание.

Он сделал шаг ближе.

— Как человек, который понял: самым страшным была не белая комната, а то, как быстро тело согласилось на отсутствие боли?

Еще шаг.

— Или как человек, который до сих пор не может решить, что пугает сильнее: сама аномалия или то, что часть его все еще хочет обратно?

Гермиона смотрела на него, не двигаясь.

Вот.

Без схем.

Без следовательской сухости.

Без удобной дистанции.

И от этого легче не стало. Наоборот: теперь она больше не могла злиться на форму и делать вид, что содержание тут ни при чем.

— Прекрати, — сказала она тихо.

— Что именно?

— Говорить это мне так, будто я одна несу в себе этот позор.

Он замер.

— Позор?

— Да.

Она отошла от стола. Плечи были напряжены так сильно, что уже болели.

— Потому что это и есть позор, Малфой. Не сон. Не сама комната. А то, что я проснулась и первую секунду не испугалась, не обрадовалась, что выбралась, не подумала о протоколе, а…

Она запнулась.

Зло выдохнула.

— А пожалела, что он закончился.

Тишина ударила по комнате.

Его взгляд стал тяжелее.

— У меня было так же.

Мгновенная честность оказалась хуже любого спора.

Гермиона резко отвернулась.

— Не надо.

— Гермиона.

— Не называй меня по имени, если собираешься снова быть таким спокойным.

Он коротко усмехнулся. Без радости.

— Ты правда думаешь, что я сейчас спокоен?

Она повернулась обратно.

— А что, по-твоему, мне думать? Ты стоишь здесь с этим лицом, будто вокруг тебя уже построены стены, а я должна угадывать, где в тебе на самом деле трещина.

Его лицо изменилось.

Немного.

Достаточно.

— Угадывать? — переспросил он.

— Да.

— Прекрасно.

Он шагнул еще ближе.

Теперь расстояние между ними было уже не рабочим, не приличным и не безопасным.

— Тогда без угадываний, — сказал он. — Мне было страшно. Мне было легко. Мне хотелось остаться. И с утра от этого хочется выбить что-нибудь тяжелое в ближайшую стену. Достаточно честно?

У Гермионы пересохло во рту.

— Да.

— Отлично.

Они замолчали.

Комната оказалась слишком маленькой для такой честности. Карты, папки, ее доска, ее стол, следы карандаша, внутренний кабинет за дверью — все это плохо сочеталось с тем, что уже нельзя было загнать обратно в отчеты.

— Тогда что дальше? — спросила она.

Драко провел ладонью по лицу.

— Дальше мы признаем, что аномалия учится.

— Я знаю.

— Нет. Не просто учится. Она нащупала то, что мы принимаем почти без сопротивления.

Гермиона шагнула вперед резче, чем собиралась.

— Не смей говорить “принимаем” так, будто это был наш выбор.

— А чей?

— Не наш.

— Гермиона…

— Нет.

Слово вырвалось громче, чем следовало.

Защитные контуры комнаты отозвались тонким, едва слышным звоном.

Ничего не произошло.

Пока.

Она стояла близко — настолько, что видела, как под воротником у него бьется пульс.

— Я устала от того, — сказала она уже тише, — что рядом с тобой все становится невыносимо точным. Ты каждый раз называешь именно то место, которое я сама хотела бы оставить без слов.

Его взгляд не дрогнул.

— Это взаимно.

— Знаю.

— Тогда зачем ты меня позвала?

— Я не…

— Позвала. В свой отдел. В свою внутреннюю комнату. После того как мы оба уже поняли, что молчание не спасает.

У нее перехватило дыхание.

Он был прав, и это было отвратительно.

Она действительно позвала его не только ради дела. Не только ради схемы. Не только ради подъема контура после сна. Хотя весь день старательно раскладывала именно такую версию, как документы на столе.

— Я позвала тебя, потому что если мы продолжим говорить об этом только в отчетах, аномалия сожрет нас быстрее, — сказала Гермиона.

— Вот именно.

— Не “вот именно”.

Она почти ударила ладонью по столу, но вовремя остановилась: повязка натянулась, боль вспыхнула коротко и зло.

— Не делай вид, будто это решает все остальное.

— Я и не делаю.

— Тогда почему ты стоишь здесь так, будто уже все понял?

— Потому что я хотя бы не притворяюсь, что нас сейчас держит только профессиональный долг.

Это и сорвало все.

Не сама фраза. Тон.

Спокойный. Слишком спокойный. Как будто он просто положил на стол факт, который оба уже видели и только она продолжала обходить кругами.

Гермиона почувствовала, как в ней вспыхивает сразу слишком многое: злость, стыд, жажда заставить его замолчать, желание оттолкнуть, доказать, что он ошибается, и ужас от того, что он, возможно, не ошибается вовсе.

— Замолчи, — сказала она.

— Нет.

— Малфой.

— Нет.

Это «нет» стало последней каплей — не потому, что он отказался, а потому, что отказ прозвучал так, будто он сам стоял на том же краю и держался из последних сил. Гермиона шагнула к нему вплотную, и расстояние между ними исчезло слишком резко: еще секунду назад они спорили через слова, через злость, через упрямую попытку назвать происходящее точнее, чем оно позволяло, а теперь она видела только его лицо, слишком близкое, слишком живое, с едва заметно сбившимся дыханием и напряжением в челюсти, которое он уже не успел спрятать.

Она схватила его за ворот мантии здоровой рукой. Ткань под пальцами оказалась жесткой, теплой от его тела, и это почему-то ударило сильнее всех его слов. Драко не отстранился. Только опустил взгляд на ее руку, потом снова поднял его к ее лицу, и в этой короткой паузе еще можно было остановиться: отпустить, сказать что-нибудь резкое, вернуть все в привычную форму ссоры, где каждое чувство можно замаскировать обвинением. Гермиона не остановилась. Она притянула его к себе и поцеловала.

Сначала поцелуй вышел резким, почти злым — как удар по всем словам, которыми он слишком точно добрался до того места, куда ей самой было страшно смотреть. Но уже через мгновение злость дала трещину, потому что он был настоящим: не белой комнатой, не ложной милостью, не тихим местом, где ничего не болит, а живым человеком с теплым дыханием, с напряжением под ее пальцами, с той опасной долей секунды неподвижности, в которой он еще не отвечал, но уже не отступал.

Потом Драко ответил. Не мягко и не осторожно, но так, будто тоже больше не мог удерживать себя на расстоянии. Его рука легла ей на талию резко, крепко, почти с отчаянием, и Гермиона почувствовала это всем телом: не ласку, не красивый жест, а решение удержать то, что уже случилось, пока оно не успело превратиться в ошибку, от которой можно отступить. Она сбито вдохнула ему в губы, и поцелуй изменился — в нем все еще были злость, страх, стыд за белую комнату и ненависть к тому, что их желание больше не принадлежит только им, но под всем этим вдруг оказалось что-то живое, неосторожное, слишком настоящее.

Ее пальцы сильнее сжали ворот его мантии. Драко наклонился ближе уже сам — не потому, что она притянула, не потому, что спор толкнул их друг к другу, а потому что хотел. И именно это на секунду выбило из нее воздух: не аномалия, не сон, не навязанная связь, а простое, невозможное знание, что он отвечает ей не из-за белой комнаты и не из-за проклятого контура. Он отвечает, потому что тоже дошел до той границы, где слова больше не держат.

И в тот же миг аномалия ударила.

Сразу.

Будто ждала.

Свет в смотровой комнате вспыхнул ослепительно белым. Карты на стенах дрогнули, нити на доске за соседней дверью натянулись и загудели. Воздух треснул сухой электрической болью, и волна прошла через комнату от пола до потолка, от их тел к стенам, от поцелуя к самой структуре пространства.

Гермиона отшатнулась с резким вдохом.

Драко тоже отпрянул, как будто их ударило током. В его руке вспыхнула палочка — на секунду слишком резко, почти неконтролируемо, и он сжал ее сильнее, заставляя кисть перестать дрожать.

Стеклянный пенал в кабинете за дверью задребезжал. На полке хлопнула крышка артефактной коробки. Охранные чары вспыхнули и погасли. По стене смотровой комнаты пробежала тонкая сеть света — слишком быстрая, чтобы разобрать узор.

А затем аномалия открылась внутрь.

Не снаружи комнаты.

Не в предметах.

В них.

Белая комната.

Тишина.

Окно, за которым нет мира.

И поверх всего — вкус его губ, яростный, живой, реальный, впаянный прямо в структуру сна.

Гермиона услышала собственный вскрик только наполовину. Вторую половину утянула линия.

Она почувствовала его изнутри — не просто присутствие, как раньше, а невозможный всплеск: ее вкус, его рука на талии, удар тишины, ужас от того, как быстро аномалия взяла это себе.

Слишком много.

Слишком близко.

Слишком сразу.

Мир вернулся грубо.

Они стояли по разные стороны стола, дыша слишком быстро, с лицами людей, которых только что заставили пережить собственный срыв как магический материал.

— Черт, — выдохнул Драко.

Гермиона прижала пальцы к губам.

Не от стыда.

От шока.

— Она ответила.

Он уже смотрел на стены, на угасшие чары, на трещину в стекле внутренней дверцы шкафа.

— Усилением, — закончил он.

За дверью кабинета раздались шаги.

Быстрые.

Крейн.

Гермиона узнала их почти с тем же раздражением, с каким недавно узнала шаги Малфоя.

Стук.

— Гермиона? — голос Крейна был ровным, но в этой ровности уже не осталось спокойствия. — Что произошло?

Она и Драко переглянулись.

Короткий, страшный взгляд.

Оба поняли сразу:

никто не должен узнать правду;

на полноценную ложь почти нет времени.

— Черт, — сказала Гермиона тише.

Ручка дернулась.

— Я вхожу.

— Нет! — слишком резко крикнула она.

За дверью наступила пауза.

Она заставила себя вдохнуть.

— Подожди секунду, Крейн.

Драко оказался рядом быстрее, чем она успела возразить. Не коснулся. Только встал близко, понизив голос до жесткого шепота.

— Слушай. Они получат частичную правду. Только техническую.

— Нет.

— Да. Полная правда до Кингсли дойти не может. Пока нет.

Он был прав.

Это было почти невыносимо.

Если всплеск уйдет наверх в настоящем виде, им придется говорить не только про усиление аномалии. Придется вскрыть белую комнату, ложную милость, физический контакт как новый триггер, их сны, линию, желание, все то, что уже нельзя будет отдать системе без того, чтобы система тут же не превратила их самих в объект.

Не людей.

Носителей.

Материал.

— Что именно? — быстро спросила Гермиона.

— Локальный резонанс на стыке наших следов. Совместная работа с картами сна. Контур среагировал на наложение.

— Это не выдержит полного допроса.

— До полного допроса не дойдет, если не вести себя как виноватые любовники в дешевом романе.

Она уставилась на него.

Именно слово любовники ударило сейчас больно и неуместно.

За дверью Крейн постучал снова.

— Гермиона.

— Подожди.

Драко уже поднял с пола папки, одним взмахом палочки стабилизировал стеклянную трещину и собрал остаточные искры в тонкую диагностическую колбу. Палочка в его пальцах на секунду дернулась еще раз. Он заметил это, сжал челюсть и продолжил так, будто ничего не произошло.

Вот это тоже было опасно.

Даже после катастрофы он умел собирать мир обратно с ужасающей скоростью.

Не потому что не задет.

Потому что иначе развалится.

— Открой, — сказал он.

— Не командуй.

— Тогда перестань медлить.

Гермиона расправила мантию, провела ладонью по волосам и открыла дверь.

На пороге стоял Крейн. За его спиной — аналитик из соседней комнаты и связной аврората, очевидно поднявшийся на шум. Дальше, у приемной, маячили еще двое сотрудников отдела.

Все смотрели сначала на нее.

Потом на комнату за ее спиной.

Ничего не было разрушено окончательно. Но в воздухе все еще пахло магией: резкой, белой, слишком свежей.

— Что случилось? — спросил Крейн.

Гермиона ответила раньше, чем успела испугаться собственной готовности лгать.

— Резонанс на наложении контуров.

Прозвучало сухо.

Почти правдоподобно.

Драко шагнул вперед, вставая чуть в поле зрения.

— Мы сверяли карты по сну и поймали ответный всплеск на совмещенной проекции, — сказал он служебным тоном, который обычно заставлял даже скептиков кивать хотя бы до конца фразы. — Сработало сильнее, чем ожидалось. Ничего критического.

Аналитик нахмурился.

— На совмещенной проекции?

Гермиона посмотрела на него так, как смотрят начальники, когда вопрос уже подошел к черте допуска.

— Да. И именно поэтому дальнейшие замеры идут по ограниченному доступу.

Крейн не сводил с нее глаз.

Слишком умный, чтобы поверить всему.

Слишком лояльный, чтобы разбирать ее при посторонних.

— Тебе нужен целитель? — спросил он.

— Нет.

— Уверена?

— Да.

Он перевел взгляд на Драко.

— Вам?

Драко был уже снова почти безупречен.

Почти.

— Нет. Нужны техники по остаточному следу и новый внешний контур на эту комнату.

Крейн кивнул.

— Хорошо. Я выведу людей и закрою коридор.

— Спасибо, — сказала Гермиона.

Крейн задержался на секунду.

В этой секунде было слишком много вопросов, которые он не задал.

Потом повернулся к остальным.

— Все, кто не имеет допуска к третьему резонансу, — наружу. Сейчас.

Когда дверь снова закрылась, они остались вдвоем.

На этот раз тишина была иной.

Не тишина сна.

Не тишина после ссоры.

Тишина после ошибки, которую нельзя отменить и нельзя полностью назвать.

Гермиона не смотрела на Драко.

Он тоже молчал.

Только когда шаги в коридоре отдалились, он сказал:

— Крейн не донесет наверх в деталях.

— Если Кингсли запросит полный протокол…

— Мы дадим технику, — отрезал Драко. — Не все остальное.

Гермиона медленно повернулась.

— Ты понимаешь, что мы только что сделали?

Он посмотрел ей в лицо.

— Да.

— Нет. Не технически. — Ее голос стал тише. — Мы дали аномалии новый язык.

На этот раз он не спорил.

И не смягчал.

— Да.

У нее перехватило дыхание.

— Она теперь знает, что делать с этим.

— Да.

— И если это повторится…

— Повторится, — жестко сказал он. — Вопрос уже не в “если”.

Слова ударили слишком трезво.

Гермиона отошла к столу и села, потому что стоять больше не получалось.

Пальцы сами коснулись губ.

И тут же будто ожили памятью о поцелуе.

Она резко убрала руку.

— Я не жалею, — сказала она, прежде чем успела остановить себя.

Драко замер.

Медленно поднял голову.

На секунду в его лице не осталось ничего служебного.

— Я тоже.

Вот это было самым страшным.

Не всплеск.

Не усиление.

Не ложь Крейну.

Даже не будущий разговор с Кингсли, в котором им придется выдавать порезанную, аккуратно очищенную версию катастрофы.

Страшнее всего было именно это: зная цену, услышав, как аномалия немедленно использовала их, ни один из них не смог назвать случившееся ошибкой.

Они стояли в ее внутренней смотровой, среди карт, отчетов и слишком большого количества правды, которую нельзя доверять никому выше.

Это был не подарок.

Не награда.

Не красивое начало.

Срыв.

И они только что дали аномалии способ входить в них через то, что было не страшным, не чужим и не прошлым.

Через живое.

— Нужно переписать протокол доступа, — сказала Гермиона после долгой паузы.

— Да.

— Ограничить круг тех, кто видит сырые следы.

— Да.

— И придумать, что говорить наверх, если пойдут вопросы про повторную связь между снами и физическим контактом.

Он чуть сузил глаза.

— Это мы говорить не будем.

Она посмотрела на него.

— Совсем?

— Совсем. Пока не поймем, что еще это запускает. Иначе у нас отнимут дело, изолируют нас обоих и начнут работать с аномалией как с внешним объектом. А она уже внутри.

Жестокая, чистая правда повисла между ними.

Да.

Он снова был прав.

И злиться на него сейчас оказалось почти невозможно.

Гермиона закрыла глаза.

— Черт.

— Да.

Ни один из них не улыбнулся.

За дверью снова послышались шаги техников. Реальный мир, несовершенный и грубый, уже возвращался, требуя объяснений, форм, протоколов, подписей.

Драко взял папку со стола.

— Мы позже обсудим, что делать с линией.

Она открыла глаза.

— Нет. Сегодня.

— Гермиона…

— Нет. Сегодня, Малфой. Это уже не только сны. И не только белая комната. Теперь это привязалось к телу. Если отложим до завтра, аномалия успеет первой.

Он смотрел на нее несколько секунд.

Потом очень медленно кивнул.

— Хорошо.

И перед тем как выйти, добавил почти без интонации:

— Но не сейчас. Сейчас нам нужно убедительно врать.

Дверь за ним закрылась.

Гермиона осталась одна.

В собственном кабинете. В собственном отделе. Среди людей, которым она доверяла достаточно, чтобы не бояться их присутствия, и недостаточно, чтобы показать им настоящую цену того, что только что произошло.

Она сидела, чувствуя пульс в раненой ладони, в губах, под ребрами.

И понимала: случайностью это больше не прикрыть.