Времена иные (гет)

Рассветное марево медленно таяло, уступая холодному майскому утру. Роланд Унген стоял у окна холла в «Виктории» и смотрел, как первый, ещё робкий луч солнца коснулся подоконника. Страха не было — лишь привычная пустота вынужденного бездействия и холодная, почти клиническая решимость экспериментатора.

Он встретил восход уже у приоткрытой двери в коридор. Убедившись, что ритуал держит и свет не жжёт, Роланд решительно распахнул шторы, впуская день в комнату целиком.

По солнцу он не скучал. За восемь веков научился находить его отражения повсюду: в лунной дорожке на воде, в багровом отблеске кузнечного горна, позже — в холодном мерцании неона. Поэтому «спецэффект» ритуала — приглушённые краски, плотная пелена между ним и миром — не огорчал, а лишь вызывал любопытство. Настоящее солнце, то, что греет кожу и заставляет щуриться, навсегда осталось за гранью его природы. Если когда-нибудь они всё-таки научатся ходить под ним без оглядки, без притупленных чувств смертных, — перестанут быть вампирами. Может, станут чем-то радикально иным, чего мир пока не знает. А пока этот суррогат был просто новым, интересным инструментом.

Несколько часов он провёл в полной тишине, прислушиваясь, как просыпается город. Другой звук — не ночной. Настойчивый, деловитый. Чайки, нарастающий гул машин, детский смех по пути в школу. Он собирал эти звуки, как коллекционер: отстранённо, но с глубоким пониманием их ценности.

Потом спустился в холл. Вдохнул густой запах кофе и жареного бекона — аромат, который для него давно стал чистой абстракцией, без вкусовой памяти, наполненный лишь социальным смыслом. Однажды ему довелось пробовать этот кофе в исполнении тремерских чародеев. Редкостная гадость, но людям, похоже, нравится. Наблюдал за сонными, озабоченными работниками: днём на их лица ложится маска обыденности, ночью она спадает, обнажая то, что прячется по-настоящему.

Вышел на улицу и растворился в толпе. Прогулка не была бесцельной — каждый шаг был частью исследования. Парк, скамейка, тёплое дерево под ладонью — тактильное доказательство, что солнце всё-таки работает. Октябрьская, муралы, окна. За каким из них сейчас дремлет Маргарита? В каком доме, за надёжными ставнями, спит мёртвым сном Алиса? Он представил её не вампиршей, прячущейся от света, а просто спящей девушкой — и эта мысль отозвалась в нём странной, почти отеческой нежностью.

Наблюдал за муравьями у корней деревьев. Ближе к вечеру — за тяжёлыми майскими жуками. Вдыхал сирень. Сладкий, мимолётный запах на миг выдернул из памяти давно выцветшие сады и лица, стёртые временем. Он не позволил себе задержаться там. Был здесь и сейчас. Летописец, фиксирующий единственный в своём роде день.

Когда солнце стало клониться к горизонту, он почувствовал не облегчение, а лёгкую тоску — будто редкий, прекрасный спектакль подходил к финалу и больше никогда не повторится. В следующий раз, когда он задействует ритуал, он будет решать проблемы, пользоваться преимуществом. Сейчас он стоял у окна, провожая последнюю полоску света. Чувствовал, как иллюзорное тепло уходит из воздуха, а привычный ночной холод мягко, по-хозяйски возвращает свои права.

Последний луч погас.

Роланд медленно отошёл от окна. На миг плечи его ссутулились — не от тяжести веков, а от груза пережитого за день одиночества вечного наблюдателя. Потом выпрямился. Сталь вернулась в осанку воина и учёного. Маска — на место.

Ночь звала к работе.

Он взял со стола ноутбук. Летопись ждала новых строк.