После тебя начинается сон (гет)

После поцелуя хуже стало не потому, что на следующий день им пришлось увидеться.

Наоборот — потому, что они не увиделись.

Сон не пришел. Аномалия не раскрыла новую комнату, не вывернула пространство, не дала им очередной образ, который можно было бы записать, разобрать по слоям и спрятать в сухой формулировке. Она сделала хуже иначе: осталась в бодрствовании — не как открытая линия, не как магический выброс, а как след ожога, который нельзя показать целителю, потому что он не на коже.

Утро у Гермионы началось с того, что она не смогла выпить чай.

Чашка была горячей, обычной, фарфоровой, с тонким сколом на ручке — той самой, из которой она пила уже несколько лет и никогда о ней не думала. Но стоило поднести ее к губам, как тело предало ее с такой немедленной жестокостью, что она едва не выронила чашку.

Память не пришла как мысль. Пришла как отклик, будто губы уже знали чужое прикосновение и на секунду отказались принимать что-либо еще — кипяток, фарфор, воздух. Гермиона поставила чашку обратно слишком резко. Чай плеснул на стол, темное пятно быстро расползлось по дереву, и она смотрела на него несколько секунд с почти бессмысленной сосредоточенностью, как будто пятно могло объяснить ей, где именно закончился вчерашний вечер.

— Нет, — сказала она вслух.

Голос прозвучал хрипло. Квартира молчала. Никакой линии. Никакой открытой аномалии. Никакого сна. И именно отсутствие делало происходящее хуже: теперь ей уже не нужен был сон, чтобы тело помнило.

Она вытерла стол заклинанием, но к чашке больше не притронулась.

В Министерстве стало тесно.

Не физически. Коридоры были прежними — длинными, высокими, с мозаичными полами, блестящими от магической полировки; лифты все так же скрежетали, камины шумели, а в ее отделе по утрам всегда было чуть слишком много бумаг, голосов и чужой сосредоточенности. Но после поцелуя сама реальность потеряла нейтральность. Любой предмет мог стать тем, от чего отзовется тело: край стола, о который она опиралась в смотровой; полутень у стены, где стоял Малфой; треснувшее стекло в шкафу, которое уже заменили, хотя память продолжала видеть старую трещину.

Даже шаги за дверью приходилось проживать отдельно.

Несколько раз за утро ей казалось, что это он. Не потому, что она ждала. Потому что нервная система — тупая, точная, слишком живая — уже начала выстраивать мир вокруг вероятности его появления.

Сотрудники причин не знали, но перемену почувствовали быстро.

Первым это, конечно, заметил Пирс.

Он не вошел резко. Сначала постучал — два коротких, осторожных удара, как всегда, — и появился в проеме только после ее разрешения. В руках у него были две папки и узкая полоска служебного расписания, на которой аккуратным почерком уже были расставлены пометки к полуденной сводке. Алан Пирс был ее заместителем не потому, что умел давить, а потому, что умел удерживать отдел без лишнего шума: вовремя закрыть дыру в расписании, перехватить младшего аналитика до того, как тот зайдет к ней с пустяком, заменить прямой вопрос на подготовленную бумагу.

Сегодня он стоял у двери чуть дольше обычного, и Гермиона заметила это раньше, чем услышала его голос.

— Мэм, архивный сектор прислал вторую сверку по ограничениям доступа. И мистер Крейн просил подтвердить, будете ли вы сегодня на межотдельной сводке или поручите мне принять первичный блок материалов.

Формулировка была безупречной. Не личной. Не навязчивой. Даже забота, если она там была, была спрятана в корректный порядок полномочий.

Гермиона не подняла глаз от документа.

— Если бы я собиралась поручить вам сводку, мистер Пирс, вы получили бы отметку в расписании.

Он замолчал.

В этом молчании не было обиды. Только аккуратная попытка не показать, что тон был лишним. От этого стало еще хуже.

Гермиона заставила себя поднять голову.

— Оставьте папки. И передайте Крейну: сводку я получу до полудня.

— Она уже здесь, мэм, — сказал Пирс после короткой паузы и положил верхнюю папку на край стола. — Я приложил к ней список расхождений, чтобы вы не тратили время на первичную сортировку.

Он не добавил выглядите ужасно. Не спросил, все ли в порядке. Не предложил помощь там, где это прозвучало бы как вмешательство. Просто чуть сдвинул нижнюю папку так, чтобы корешок был повернут к ней, и отступил.

— Спасибо, мистер Пирс, — сказала Гермиона уже ровнее.

— Разумеется, мэм.

Он вышел так же тихо, как вошел.

Через десять минут Гермиона обнаружила, что подписала внутреннее согласование не в той строке. Не ошиблась в цифре, не пропустила дату — просто поставила собственное имя в графе, предназначенной для ответственного аналитика. Она смотрела на подпись почти минуту, будто рука принадлежала кому-то другому. Потом вычеркнула ее, исправила документ и почувствовала такую резкую, бессмысленную злость на чернила, что пришлось отложить перо.

К одиннадцати Пирс постучал снова.

На этот раз в руках у него был не документ, а небольшой поднос из ведомственной столовой. Чай, хлеб, миска супа и закрытая тарелка с чем-то горячим. Он остановился у двери, не проходя дальше без явного разрешения, и это внезапно оказалось почти невыносимым: его корректность не оставляла ей удобной возможности разозлиться.

— Мэм, простите за вмешательство, — сказал он. — У вас следующая свободная пауза только через сорок минут. Я распорядился принести обед сейчас, потому что после полудня начнется блок согласований с авроратом.

— Я не просила вас распоряжаться моим обедом.

— Нет, мэм, — спокойно ответил Пирс. — Но вы поручили мне удерживать рабочий график отдела, если нагрузка начнет смещаться. Сейчас она смещается.

Гермиона посмотрела на него.

Он не отвел глаз, но и не сделал ни одного шага ближе. Молодой, старательный, умный настолько, чтобы понимать границу, и уже достаточно опытный, чтобы не притворяться, будто не видит очевидного.

— Поставьте на боковой стол, — сказала она наконец.

— Да, мэм.

Он поставил поднос, но не ушел сразу.

— Еще что-то?

— Только одно уточнение. Если вы позволите, я заберу из входящих все, что не требует вашей личной подписи до конца дня. В противном случае младшие аналитики продолжат ждать у двери, а это начнет влиять на скорость обработки.

Слово влиять прозвучало достаточно сухо, чтобы в нем не было упрека. Но смысл был точным: ее состояние уже перестало быть частным.

— Заберите, — сказала Гермиона.

— Спасибо, мэм.

Когда он вышел, чай на подносе еще дымился. Еда пахла слишком обычной жизнью — столовой, перцем, усталой заботой людей, которые не имеют права спрашивать о причине, но все равно перестраивают вокруг нее день.

Гермиона взяла ложку, подержала ее в руке и положила обратно, потому что металлический край внезапно напомнил ей не рот, не поцелуй, а то короткое движение его пальцев у ее талии — удерживающее, резкое, почти злое. То, как тело успело поверить этому удержанию раньше, чем разум нашел для него запрет.

Она отодвинула тарелку.

Спустя полчаса пришла Элинор Харт.

Она тоже постучала. Не так осторожно, как Пирс, но достаточно ясно, чтобы стук был не просьбой, а служебным уведомлением: архивный сектор принес то, что нельзя оставлять на общей пересылке. Гермиона разрешила войти, и Элинор появилась в кабинете с тонкой серой папкой под мышкой и красной карточкой срочной сверки в руке.

— Мисс Грейнджер, — сказала она, останавливаясь у стола. — По ограничениям доступа есть расхождение, которое лучше посмотреть до рапорта мистера Крейна.

Гермиона кивнула на свободное место перед собой.

— Оставьте.

Элинор положила папку, но не отпустила карточку сразу.

— Я отметила два уровня: архивный и межведомственный. Формально они не противоречат друг другу, но если их соединить, получается, что доступ был закрыт раньше, чем оформлено основание для закрытия.

Вот это уже было рабочим.

Гермиона потянулась к папке, открыла ее и пробежала глазами первую страницу. Строки не сразу собрались в смысл. Она заставила себя вернуться к началу, медленнее, точнее. Элинор молча ждала.

— Вы уверены в датировке? — спросила Гермиона.

— Да. Я перепроверила через боковой журнал и через старые отметки сектора. Если ошибка есть, она не в архивной копии, а выше.

Выше.

Слово само легло в день как очередной камень. Не школа, не архив, не сон. Система.

— Спасибо, мисс Харт.

Элинор коротко кивнула, но не ушла.

— Еще что-то?

— Да, мэм. Пирс просил передать, что он перенес две несрочные подписи на утро. Не отменил. Только перенес.

Гермиона подняла глаза.

Элинор выдержала взгляд спокойно, без фамильярности и без попытки смягчить сказанное.

— Он корректно оформил это как перераспределение нагрузки, — добавила она. — Но отдел уже заметил, что сегодня лучше не заходить к вам без необходимости.

Пауза вышла длиннее, чем требовалось.

— Это наблюдение архивного сектора? — сухо спросила Гермиона.

— Нет, мэм. Это наблюдение человека, который вынужден будет завтра искать у вас подписи под теми же документами, если сегодня вы подпишете их не там.

Фраза была почти дерзкой, но не личной. И потому попала точнее, чем попала бы забота.

Гермиона закрыла папку.

— Я приняла к сведению.

— Хорошо, мэм.

Элинор вышла, оставив после себя не чай и не суп, а красную архивную карточку с маленькой, неприятно четкой пометкой на полях: основание позднее ограничения.

Гермиона смотрела на нее несколько секунд и думала, что день окончательно перестал быть только последствием поцелуя. Тело помнило одно. Система начинала требовать другое. И между ними нужно было работать так, будто у нее все еще есть целая кожа.

У Драко день был не легче.

Марисса ничего не спрашивала до десяти утра. Просто смотрела на него дольше обычного. Потом бросила на его стол два отчета и сухо сказала:

— Ты сейчас похож на человека, который всю ночь дрался в подземелье с собственным отражением.

— Ты, как всегда, тонка, — отозвался он, не поднимая глаз.

— А ты, как всегда, ужасен, когда делаешь вид, будто сарказм заменяет функционирующий мозг.

Он ничего не ответил. Потому что мозг функционировал. В этом и была проблема.

Слишком четко. Слишком холодно.

Он видел вчерашний выброс почти по слоям: физический контакт, одновременный эмоциональный всплеск, мгновенный захват линии, усиление контура, отдача по пространству. К утру он составил три возможные модели распространения, две версии того, как аномалия будет использовать новую лексику, и один черновик доклада для внутреннего технического архива — намеренно урезанный, безопасный для чужих глаз.

Он функционировал безупречно. Но тело, к сожалению, не подчинялось этой аккуратности.

Каждый раз, когда он вспоминал кабинет Гермионы, в памяти сначала появлялись не вспышка, не треснувшее стекло и не магическая волна. Сначала — ее рот. Потом уже все остальное. И это было почти оскорбительно: пережить войну, допросы, аврорат, годы чужого ожидания ошибки — и обнаружить, что одна точка человеческого тепла способна нарушить порядок сильнее любой проклятой артефактной отдачи.

К обеду он так резко ответил одному из младших авроров, что в комнате на секунду стало тихо.

Марисса дождалась, пока парень уйдет, и сказала:

— Или ты сейчас выйдешь на улицу и научишься снова дышать как человек, или я сама тебя туда вышвырну.

— Не драматизируй.

— Это не драматизация. Это желание не оформлять на тебя служебную жалобу за убийственный взгляд в сторону стажеров.

Он поднял на нее глаза.

— Марисса.

— Что? — Она скрестила руки на груди. — Думаешь, я не вижу? Думаешь, весь аврорат не чувствует, что после вчерашнего в вас обоих что-то перекосило окончательно?

Его лицо стало жестче.

— Осторожнее.

— Нет, это тебе надо быть осторожнее, — отрезала она. — Потому что в отличие от тебя, у меня хватает ума понимать: если после одного поцелуя магический контур реагирует как раненое животное, дальше явь начнет рвать вас по всем швам. Не сон. Не общая комната. Не красиво сформулированный резонанс. Обычный рабочий день.

Он молчал.

Марисса сделала шаг ближе.

— И судя по твоему лицу, уже начало.

Она ушла, не дожидаясь ответа. И именно потому, что сказала правду почти дословно, он не смог разозлиться как следует.

Кингсли запросил промежуточный рапорт в три часа.

Не личный вызов. Пока нет. Только официальный запрос через две подписи и служебный камин: кратко изложить динамику после последнего резонанса, обозначить риски, дать рекомендации по ограничению доступа и отдельной строкой подтвердить, требуется ли расширение наблюдательной группы.

Гермиона прочитала формулировку у себя в кабинете.

Драко — у себя.

Оба поняли одно и то же: это начало.

Пока наверху еще не задавали правильных вопросов. Пока еще можно было прятаться в технике, в терминах, в резонансах и наложениях следов. Но чем хуже становилось в бодрствовании, тем меньше оставалось шансов сохранить эту защиту.

Через несколько минут в камине Гермионы сухо треснуло зеленое пламя.

— Ты получила запрос? — спросил Крейн без приветствия.

Его лицо в огне выглядело усталым и слишком внимательным. Гермиона ненавидела в нем именно это: он не пытался быть мягким, поэтому его наблюдательность было труднее отвергнуть.

— Получила.

— Кингсли пока не вызывает вас обоих лично. Это хорошая новость.

— А плохая?

— Он заметил, что после каждого вашего совместного эпизода формулировки становятся аккуратнее, а риски — шире. Обычно бывает наоборот.

Гермиона молчала.

Крейн посмотрел на нее внимательнее.

— Гермиона, я сейчас говорю не как человек, которому интересно, что вы скрываете. Я говорю как человек, который будет вынужден прикрывать этот отчет своим именем. Не делай его красивым. Делай его прочным.

— Я знаю.

— Нет, — сказал он. — Ты знаешь, как делать прочными документы. А здесь придется сделать прочной неполную правду, которая не развалится при первом вопросе министра.

Она медленно выдохнула.

— Это не ложь.

— Я и сказал: неполная правда. Она опаснее, если написана слишком умно.

Камин погас раньше, чем она ответила.

Гермиона осталась сидеть перед холодным пламенем и впервые за день почти спокойно подумала, что Крейн прав. Почти — потому что спокойствие длилось ровно до той секунды, пока ей не пришлось представить, как они с Малфоем будут выбирать, какую часть случившегося можно оставить в официальной реальности.

Она пришла к нему не сразу.

Почти в конце рабочего дня, когда коридоры поредели, а ее собственные сотрудники начали расходиться по домам. Пирс еще сидел за крайним столом и делал вид, что не ждет ее разрешения уйти; Элинор, проходя мимо открытой двери отдела, остановилась только на секунду, чтобы передать ему еще одну архивную карточку, и тут же ушла дальше по коридору. Гермиона увидела это боковым зрением и поняла, что отдел уже перестраивает день вокруг ее отсутствия.

Это было унизительно.

И полезно.

Она появилась у двери боковой комнаты аналитиков аврората без предупреждения.

Марисса сидела за столом у окна. Подняла глаза, увидела Гермиону, потом перевела взгляд на Драко и только сказала:

— Я не видела. Я ничего не слышала. И если вы снова что-то сломаете, то уже не в мою смену.

Она встала, забрала папки и вышла.

Они остались вдвоем. Не в кабинете Гермионы. Не в архиве. В безликой, чужой комнате между их отделами, где никто из них не чувствовал себя хозяином. Это помогало. Совсем немного.

На столе уже лежал черновик рапорта.

Гермиона подошла ближе, взяла лист и быстро пробежала глазами. Почерк Драко был ровным. Слишком ровным для текста, в котором приходилось прятать половину правды.

— Ты убрал все, что связано с физическим триггером, — сказала она.

— Да.

— И все, что касается сна как милости.

— Да.

— И все, что указывает на взаимную привязку не только к линии, но и к…

Она замолчала.

— К телесному отклику, — закончил он.

Ее пальцы чуть сильнее сжали пергамент.

— Да.

Он смотрел на нее. Не на лист. На нее. И это начинало действовать на нервы сильнее любой аномалии, потому что взгляд не был мягким, не был открытым, не был даже особенно теплым. Просто точным. Таким, в котором уже не оставалось места для удобного непонимания.

— Что? — резко спросила Гермиона.

— Ничего.

— Не надо этого твоего “ничего”.

— Тогда не задавай вопрос, на который не хочешь ответа.

— Малфой.

— Что?

Она бросила рапорт на стол.

— После поцелуя все стало хуже.

Он не стал делать вид, будто не понимает.

— Я знаю.

— Нет, ты знаешь технически. — Она резко выдохнула и уперлась ладонями в край стола. — Я говорю не о схеме.

Он молчал.

— Я не могу нормально пить чай, — сказала Гермиона, и эта деталь внезапно оказалась унизительнее признания в страхе. — Не могу сидеть за собственным столом и не помнить, как ты стоял напротив. Я вздрагиваю от шагов за дверью. Меня раздражают люди, которые вообще ни при чем. Пирс сегодня говорил со мной так, будто я могу разбить его одним словом, и самое мерзкое — он был не совсем неправ. Это не сон, не вчерашний выброс и не новая комната. Тело теперь как будто знает о тебе раньше меня.

После этих слов в комнате стало резко тише.

Драко смотрел на нее совершенно неподвижно.

— У меня то же самое, — сказал он.

В этой фразе не было ни капли утешения. Она не облегчала. Только подтверждала худшее.

— Прекрасно, — тихо сказала Гермиона. — Значит, теперь нас ломает даже без линии.

— Да.

— Ты можешь хотя бы раз не быть настолько невыносимо прямым?

— Нет, — сказал он. — Не сейчас.

Она отвернулась и провела ладонью по лицу.

— Я не понимаю, что из этого мое, а что уже ее.

— Это и есть проблема.

— Не говори со мной так, будто мы обсуждаем абстракцию.

— Мы и не обсуждаем абстракцию.

Голос у него стал ниже. Гермиона резко обернулась.

Он стоял слишком близко к столу, слишком прямо, слишком спокойно для человека, который только что признал то же самое. И это разозлило ее почти до физической боли.

— Тебе хоть что-нибудь дается не через контроль?

На секунду его лицо дрогнуло.

— Хочешь честный ответ?

— Нет, конечно, — зло сказала Гермиона. — Я пришла сюда не за честным ответом.

Он невесело усмехнулся. Очень коротко.

— Тогда я все равно его дам. Нет. Почти ничего.

Она смотрела на него, и злость начала мешаться с чем-то хуже жалости — с узнаваемостью. С тем отвратительным ощущением, когда видишь в другом форму собственной несостоятельности, просто построенную иначе.

— Я не могу работать, — сказала она тише. — Не по-настоящему. Все вокруг стало острым.

— У меня иначе.

— Как?

Он помолчал.

— Все вокруг стало лишним.

Эта фраза ударила неожиданно сильно, потому что Гермиона сразу поняла, что он имеет в виду. Для нее мир после поцелуя стал слишком резким. Для него — приглушенным до одной точки. Но оба варианта вели в одну и ту же сторону: в ненормальность.

— Это ненадолго? — спросила она и сама услышала, как глупо звучит вопрос.

— Не знаю.

— Если это останется…

— Не останется в таком виде, — перебил он. — Но это не значит, что станет лучше.

Она закрыла глаза.

Конечно.

Аномалия не повторяла форму. Она развивала ее.

— Мы не можем больше делать вид, что все ограничивается снами, — сказала Гермиона.

— Нет.

— И не можем дать это наверх.

— Нет.

— И не можем больше…

Она замолчала слишком резко.

Он закончил вместо нее:

— Прикасаться друг к другу так, будто цена неизвестна.

Воздух между ними изменился не магически — хуже, обычнее. Так меняется комната, когда в ней наконец называют то, вокруг чего оба весь день обходили мебель, бумаги и собственную злость.

Гермиона подняла на него взгляд.

— Ты сейчас говоришь это как приказ?

— Как факт.

— Нет. Как защиту.

— А ты хотела бы, чтобы я сказал иначе?

Она не ответила. Правда была слишком опасной. Она не хотела, чтобы он сказал иначе. Но не хотела и слышать это таким голосом — слишком ровным, слишком близко к тому месту, где контроль уже не выглядел силой, а только последней оставшейся формой удержания.

За дверью прошли чьи-то шаги. Оба вслушались. Потом снова посмотрели друг на друга.

Мир снаружи был нормальным. Сотрудники расходились по домам, кто-то говорил о выходных, кто-то закрывал папки, кто-то уже планировал завтрашнее утро. А здесь, в безликой боковой комнате, два человека пытались решить, как жить дальше после одного поцелуя, который аномалия немедленно превратила в новый рычаг.

— Нам нужно сократить прямые контакты до минимума, — сказал Драко.

— Ты думаешь, я сама этого не поняла?

— Тогда почему ты злишься так, будто я тебя обвиняю?

Она резко отвела взгляд, потому что он снова попал слишком точно.

— Потому что мне кажется, будто она уже встроила тебя в мою повседневность, — сказала Гермиона после паузы. — И теперь, когда ты стоишь рядом и говоришь “свести контакт к минимуму”, это звучит не как решение. Скорее как ампутация.

Он молчал очень долго. И вот теперь в его лице действительно появилась трещина — небольшая, почти незаметная, но настоящая.

— Да, — сказал он наконец. — У меня примерно то же самое.

Этого не должно было хватить, чтобы стало больнее. Но хватило.

Гермиона опустилась на край стула, потому что ноги вдруг перестали казаться надежными. Он не подошел. Именно потому, что понял: подходить сейчас нельзя. В реальности и без того было трудно дышать. Еще немного — и она сама не знала бы, от чего именно: от него, от себя или от аномалии, которая почти стерла между этими вещами границу.

— Напиши Кингсли, что это резонанс совмещенных следов, — сказала она, глядя в стол. — Без деталей. Без новых гипотез. Формулировка должна выдержать Крейна и не заинтересовать Кингсли сильнее, чем необходимо.

— Уже почти готово.

— Я подпишу.

— Хорошо.

Она взяла рапорт снова, но теперь читала медленнее. В нем не было лжи в прямом смысле. Это и было опасно. Документ говорил правду ровно до того места, где правда становилась телом, желанием, облегчением и новым риском. Дальше начиналась область, которую Министерство либо назвало бы функциональной уязвимостью, либо попыталось бы изолировать.

Гермиона поставила подпись.

Перо чуть царапнуло пергамент.

— Малфой.

— Что?

— Если после одного поцелуя явь стала такой ненормальной, что будет дальше?

Он ответил не сразу. Эта пауза оказалась хуже самого ответа.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но аномалия уже показала схему. Она усиливает не просто контакт. Она усиливает то, что несет облегчение.

Гермиона почувствовала, как внутри опускается что-то холодное.

Да.

Именно это было самым страшным. Не то, что между ними появилось желание. Не то, что аномалия использовала поцелуй. А то, что она распознала в нем облегчение — короткое, невозможное, почти постыдное, потому что на секунду стало легче не от правильного решения, не от правды, не от спасения, а от него.

Значит, теперь она будет искать это снова.

— Любовь здесь опасна не потому, что разрушает, — тихо сказала Гермиона. — А потому, что на секунду делает легче.

Он смотрел на нее так, будто услышал не формулировку, а приговор.

— Да, — сказал он.

Других слов уже не осталось.

Когда Гермиона вернулась в свой отдел, там было почти пусто. Пирс ушел. На его столе лежала аккуратно закрытая чернильница и ровная стопка папок, перевязанных бечевкой. На верхней была его пометка: На утро. Срочного нет. Чуть ниже, отдельной красной карточкой, лежала архивная сверка Элинор Харт — без комментариев, только с сухими отметками полей и точным временем расхождения.

На столе Гермионы стояла та самая остывшая чашка с чаем. Пирс не убрал ее и не заменил новой — возможно, из корректности, возможно, потому что не знал, что именно в этой чашке теперь было невыносимым.

Рядом лежала короткая служебная записка:

Мэм, документы, не требующие вашей личной подписи, перенесены на утро.

Еда осталась на боковом столе.

А. Пирс.

Гермиона смотрела на нее несколько секунд. Ни одного лишнего слова. Ни одной фамильярности. Ни одной попытки войти туда, куда его не пускали. И все равно в этой аккуратной записке было больше свидетельства ее сегодняшнего срыва, чем в любом прямом вопросе.

Она медленно опустилась в кресло.

Комната была тихой, настоящей, рабочей: знакомый свет, бумаги, шкафы, карты, отметки на полях, чужие подписи, завтрашние задачи. Все то, что всегда возвращало ей форму. Но после поцелуя явь больше не была надежным противопоставлением сну. Сон был ложной милостью, но реальность тоже перестала быть простой: в ней жило тело, которое помнит; предметы, которые отзываются; дни, выстроенные вокруг отсутствия одного человека.

Гермиона взяла ложку с остывшего подноса, заставила себя съесть одну холодную ложку супа и почти сразу отложила ее обратно.

Не потому, что не могла.

Потому что теперь даже усилие вернуться в обычную жизнь стало похоже на попытку не позвать его по имени.