Мой любимый мятеж (джен)

Ночь накрыла Мертвые Земли тяжелым, влажным саваном.

Сон не принес облегчения. Отряд забылся в тревожной полудреме прямо там, где упал — на холодных камнях у подножия разрушенной башни. Единственным источником тепла были их собственные тела, сбившиеся в кучу ради призрачного ощущения безопасности.

Но тишины не было. Ночь жила своей жизнью. Вдалеке то и дело раздавались звуки, от которых стыла кровь в жилах. Протяжный, вибрирующий вой, полный такой нечеловеческой тоски, что Эзра прятал голову под плащ при каждом новом раскате. Истошные крики, которые не могли принадлежать человеку, перемежались с глухим, утробным рычанием чего-то огромного, продирающегося сквозь руины. Раз или два над пустошью разносился звук бьющегося стекла, хотя до ближайшего строения было не меньше лиги. Ил предупредил верно: Старый Город был голоден и во сне ворочался, переваривая остатки прошлого.

Ближе к утру нервы, натянутые как струны после вечернего разговора, начали понемногу отпускать. Каждый из них, лежа на своем клочке голой земли, пришел к одному и тому же спасительному выводу: это была просто очередная шутка. Очередная выходка безумного старика. Ну конечно. Это всё та же игра. Маска дурачка стала настолько плотной, что приросла к лицу. Он просто ломал комедию, чтобы разрядить обстановку перед опасным переходом. Иначе придется признать, что они добровольно идут на убой вслед за сумасшедшим богом.

Но червячок сомнения никуда не делся. Он грыз каждого изнутри. Найриэль лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в темноту, и ее рука рефлекторно ложилась на рукоять кинжала каждый раз, когда ветер доносил запах пепла со стороны Ила. Бреннан смотрел на спящего — точнее, притворяющегося спящим — мага и думал о том, насколько легкой и грациозной может быть смерть.

С рассветом небо затянуло тяжелыми багровыми тучами. Сумерки отступали неохотно, окрашивая пейзаж в цвета запекшейся крови.

— Подъем, — хрипло бросила Риза, поднимаясь и разминая затекшую шею. Голос звучал надтреснуто. — Выдвигаемся.

Отряд зашевелился. Они собирались быстро, молча, избегая смотреть друг другу в глаза. Стыд за вчерашнюю откровенность висел в воздухе густым туманом. Никто не хотел обсуждать «печень Императора» при свете дня.

Ил уже стоял на ногах, бодрый и свежий, словно провел ночь на пуховой перине во дворце. Он крутил в пальцах ржавый гвоздь, который нашел еще в топях, подбрасывая его и ловя с невероятной скоростью.

— Ну что, мои унылые попутчики! — бодро возвестил он, хлопая в ладоши. — Солнце светит, птички... ну, почти не орут похоронные марши. Пора выдвигаться! Кто будет плестись последним, того скормлю говорящим пням!

Отряд вздрогнул, сбрасывая наваждение тяжелой ночи. Этот привычный балагур вдруг стал лучшим лекарством. Если он снова шутит про еду из старой обуви, значит, все нормально. Значит, можно просто идти.

Они выстроились в колонну. Впереди шел Ил, насвистывая какую-то залихватскую похабную песенку и периодически подпрыгивая, чтобы проверить плотность грунта носком сапога. За ним следовал Бреннан, держа меч наготове. Затем понурый Эзра с лютней. Гном замыкал шествие, постоянно оглядываясь назад и бурча себе под нос.

Риза шла предпоследней. Она смотрела в спину идущему впереди Архимагу. На его широкую спину, на подпаленный край капюшона, на пружинистый шаг. Тревога никуда не исчезла. Она свернулась змеей где-то под сердцем. Но сейчас, под этим утренним светом, она решила позволить себе солгать. Просто верить в эту сломанную маску шута. По крайней мере, пока солнце стоит высоко.