В объятиях времени (джен)

На самом краю мира, где корявые леса вгрызаются в подножия неприступных гор, собралась толпа. Воздух, тяжелый и маслянистый, был пропитан гарью и первобытным, животным страхом. Свинцовые облака низко нависли над землей, словно само небо боялось смотреть на то, что сейчас произойдет.

Люди, побелевшими пальцами сжимая самодельные деревянные кресты, не сводили глаз с красноволосой девочки. На вид ей не было и десяти, но в её осанке не было детской хрупкости. Пока её вели к высокому костру, на губах ребенка играла едва заметная, безмятежная улыбка. Ни тени ужаса, ни единой слезы.

Когда её прикрутили к столбу, а сухой хворост у подножия зашуршал под тяжестью тел, толпа сорвалась. В маленькую фигурку полетели камни, разбивая кожу в кровь, но улыбка лишь становилась шире.

Момент истины настал: факел упал, и жадное пламя вгрызлось в дерево. На лицах селян проступило облегчение, смешанное с торжеством — им казалось, что, сжигая это дитя, они сжигают само зло, отравлявшее их жизни. Но ликование захлебнулось в одно мгновение.

Из самого сердца ревущего огня раздался безумный, заливистый хохот.

Толпа оцепенела. Огонь уже должен был превратить её в пепел, но сквозь языки пламени они видели нечто иное. Густая, иссиня-черная слизь медленно поглощала тело девочки, растворяя её плоть прямо в огне, но этот оскал... эта предсмертная радость сияла в костре до последней секунды. Люди стояли в оцепенении, сжимая свои бесполезные кресты, и смотрели, как солнце тонет в горизонте, а последний уголек в пепелище наконец гаснет.

С высоты птичьего полета, скрытый в сумерках, за этим зрелищем наблюдал черный силуэт. На его незримом лице застыла усмешка. Для него эта трагедия была лишь мимолетным кадром в бесконечной киноленте развлечений. Он предвкушал те цунами страданий и боли, которые этот единственный вечер породит в будущем.

У него не было привязанностей. У него не было границ. Сострадание для него было лишь мертвым словом из забытого языка.

* * *

Каждую ночь я просыпаюсь от одного и того же кошмара, который не отпускает меня даже наяву. Черная, липкая пустота сжимает моё горло, и в этот миг я чувствую, как страх вытесняет остатки моей души. Совесть — некогда мой верный компас — теперь превратилась в палача, сводящего меня с ума. Но у меня нет выбора. Путь во тьму — единственный способ вернуть мою малышку. Ради неё я готов на всё: даже на сделку с Существом, которое носит лицо невинного ребенка, но насмехается над муками смертных с изяществом самого Дьявола.

Надеюсь, когда эта игра закончится, от меня останется хоть что-то, способное смотреть ей в глаза.

Город, захлебываясь в собственном ужасе, окрестил меня «Джеком Потрошителем». Газетчики впились в это имя, как стервятники в падаль. Им не важна истина — им нужен тираж, им нужна паника, на которой можно заработать.

Но гниль зашла куда дальше моих «деяний». После второго убийства на улицы высыпали подражатели. Новостные конторы, обезумев от жадности, наняли головорезов, чтобы те множили хаос и поддерживали продажи. Они разыгрывают дешевый спектакль: фальшивые детективы, театральные расследования, «таинственные» записки... Смертные погрязли в пороке настолько глубоко, что готовы торговать кровью ради звенящей монеты. Они даже не подозревают, что истинное Зло уже здесь, и оно вовсе не прячется в тени с ножом

Это больше не имеет значения. Мои руки по локоть в крови, но работа завершена. Скоро я снова услышу её смех.

Полгода назад мою девочку обвинили в колдовстве. Толпа, ведомая страхом и невежеством, устроила самосуд и подожгла наш дом. Я в это время был в отъезде — спасал жизнь какому-то дворянину, вскрывая его нарывы, пока в это же время огонь вскрывал жизнь моей дочери. Я не успел даже на пепелище... Мою ненависть не измерить ни одной мерой мира, но сейчас её воскрешение важнее мести.

В день её похорон ко мне подошло Дитя. Девочка лет десяти, чья красота казалась неестественной, почти болезненной в своей безупречности. Я насторожился — в нашем гнилом мире совершенство всегда служит ширмой для бездны. И я не ошибся. Она говорила надменно, глядя на меня сверху вниз, хотя едва доставала мне до пояса. Люди для неё были лишь забавным зверинцем, а их страдания — удачными сюжетными поворотами.

Она пообещала вернуть мне дочь. Цена была проста: девять жизней. Девять женщин, принесенных в жертву её любопытству.

Сначала я принял это за кощунственную шутку и замахнулся, чтобы прогнать наглую девчонку. Расплата была мгновенной. Мир вокруг меня взорвался: в одну секунду я осознал, что меня разорвало на куски, а в следующую — стоял перед ней на коленях, целый и невредимый, не успев даже моргнуть. Это существо плевало на саму концепцию смерти. Оно играло с материей, как ребенок с песком.

Я принял сделку. В тот день я навсегда отрекся от Бога. Если ради того, чтобы снова обнять свою малышку, мне придется провести вечность в муках ада — пусть так. Я уже в аду, и имя ему — ожидание.

Я добрался до места. Посреди глухой чащи, где деревья сплетались кронами, скрывая небо, я расчистил клочок земли. Дрожащими руками я начертил пятиконечную звезду и выложил в её центр подношение — девять органов, добытых моей сталью. В ту же секунду мир захлебнулся в тишине. Падающие листья замерли в воздухе, ветер обратился в камень, а жуки, кружившие над поляной, застыли, словно вплавленные в янтарь. Время остановилось.

— Ты меня неплохо позабавил, — голос прозвучал прямо за спиной, заставив моё мертвое сердце екнуть. — Навел такую смуту в этом муравейнике.

Она возникла из ниоткуда. Внеземная красота, кроваво-красные локоны и взгляд, в котором пустота была глубже самой ночи.

— Я выполнил свою часть сделки, — я с трудом выдавил слова, не смея поднять глаз от её ступней. — Надеюсь, вы выполните свою.

— Да-да, я помню, — она подошла к начертанному символу и брезгливо ткнула его носком ботинка. — Но что это за сектантская фиговина? Пришел, начертил каракулю, набросал куски мяса... Это что, ваша надуманная защита? Как круг из соли, а-ха-ха! Крест тоже при тебе? Бедолаги начали носить их после того, как распяли того дурака, которому я от скуки память стер... А вы и рады поклоняться.

— Я... я не знал, как иначе связаться с вами.

— Ладно, забудь. Смертные вечно всё усложняют. Так что там я обещал?

— Моя дочь. Вы сказали, что вернете её.

Она на мгновение задумалась, приложив палец к губам.

— Оу... Тело-то хоть сохранил? Для сборки нужен каркас.

— Её сожгли, — я зажмурился, снова чувствуя запах того дыма. — Тело превратилось в пепел.

— Ладно, — она равнодушно пожала плечами, и в её глазах вспыхнул опасный голубой огонь. — Тогда придется просто выдернуть её из временной линии. Делов-то.

Она небрежно повела рукой, и прямо в воздухе разверзлась рваная рана — нечто иссиня-черное, пульсирующее ядовитым фиолетовым светом. Редан, не оборачиваясь, запустила руку в это колышущееся ничто, словно в кухонный шкаф, и с глухим стуком вытащила на поляну тяжелый дубовый гроб.

Я бросился к нему, сдирая ногти о дерево в попытке открыть крышку. Внутри лежала женщина. Глубокая старуха, чья кожа превратилась в пергамент, а плоть уже начала поддаваться тлену. Судя по характерному запаху и пятнам разложения, её предали земле дня три назад.

— Кто это?.. — я отпрянул, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Дочь свою не узнал? — Она склонила голову набок, разглядывая труп с холодным любопытством. — Ну да, признаю: старовата. И пока еще мертва. Но это именно она.

— Но я... я совсем не на это рассчитывал! — крик отчаяния вырвался прежде, чем я успел осознать последствия. — Она должна быть ребенком! Живой!

Воздух на поляне мгновенно стал твердым, как сталь. Девочка медленно повернулась ко мне, и её глаза вспыхнули таким первородным гневом, что мои колени сами ударились о землю.

— Ты наступаешь на тонкий лед, человечишка, — её голос стал тихим, но в нем слышался рокот разрушающихся миров. — Вроде так у вас говорят... или будут говорить в будущем. Мне достаточно мимолетной мысли, чтобы стереть тебя и всё твое потомство изо всех возможных временных линий. Ты исчезнешь не только сейчас — тебя не будет в памяти самой Вселенной.

— Простите... — я зарылся лицом в опавшие листья, захлебываясь собственным ничтожеством. — Прошу, простите мою непростительную грубость. Я — прах перед вами.

— Это была шутка. К твоему счастью, в ближайшие десять тысяч лет мне абсолютно нечем себя занять, — Она скучающе зевнула. — Так что, так и быть, я верну тебе её ребёнком.

— Я не смею сомневаться в вашем могуществе, — я сглотнул, чувствуя, как холодный пот застилает глаза. — Но как... как вы заберете её душу из Рая? В Библии сказано, что вас изгнали оттуда...

Девочка замерла, а затем её плечи затряслись в беззвучном, жутком смехе.

— Так вот откуда эти сектантские бредни! Ну что ж, пришло время разрушить твои сладкие иллюзии, человечишка. После смерти твоя душа не улетает в облака. Она течет по линиям времени, пока не провалится в одну из них, возродившись в новом теле. Каждая секунда твоей жизни — это лишь пустышка, которая впитается в поток, насыщая меня бесполезной информацией, на которую мне глубоко плевать.

Она подошла вплотную, и её взгляд стал острым, как бритва.

— Ваши жизни бессмысленны и, если ты ещё не понял нигде нет смысла. Вы — забава, сотворенная нами от скуки. Тот, кого вы называете «Богом» — лишь программный код, вложенный в каждую линию времени. Мы дали вам искру надежды на смысл, чтобы вы не перегрызли друг другу глотки в первый же день, осознав свою никчемность. Понимаешь теперь?

— Н-но... — я попытался возразить, но голос подвел меня.

— Я — сама концепция всех миров! — её голос внезапно обрел мощь тысячи штормов. — Не смей сравнивать меня с жалкой букашкой из написанной людьми книжонки. Ты понял меня, червь?

— Д-да... — я едва выдавил это слово, чувствуя, как реальность вокруг меня трещит по швам.

В этот миг я осознал: передо мной не Дьявол. И даже не Бог. Это Существо стояло бесконечно выше любых человеческих определений. Оно было Архитектором, которому надоело собственное здание.

Она небрежно щелкнула пальцами. Время вокруг гроба подернулось рябью, словно поверхность воды от брошенного камня. Одно мгновение — и дряхлая, тронутая тленом плоть старухи начала стягиваться, молодеть, наливаться жизнью. Седые волосы вспыхнули золотом, морщины разгладились, и из гроба на меня взглянула моя тринадцатилетняя дочурка. Она была так же прекрасна, как в тот роковой день, когда огонь разлучил нас.

— Я исполнил свою часть сделки. Она очнётся через пару минут. Теперь можешь доживать свои жалкие десятки лет со своей девчушкой. Наслаждайся своей бессмысленной свободой, — бросило существо и растворилось в воздухе, оставив меня наедине с тишиной леса.

Чувство безысходности, тяжелое и липкое, как болотная жижа, потащило мою душу в бездну. Моя вера была не просто растоптана — она была высмеяна. В мире не осталось ничего важного. Каждый вдох, каждый шаг — лишь рябь на воде, которую никто не заметит.

Я больше не... Вот и подошел конец моей истории. Даже не знаю, зачем я мараю бумагу, ведь никто никогда не прочтет этих строк. Оно ясно дало понять: любое упоминание о нашей встрече сотрет меня из реальности быстрее, чем высохнут чернила...

Мужчина сорока лет с силой отшвырнул перо. Он яростно зачеркивал слова, пока бумага не начала рваться, а затем смял листы в комок и швырнул их в камин. Языки пламени жадно слизнули его исповедь. Он снял очки, аккуратно положил их на дубовый стол и встал посреди кабинета. Стул под его ногами жалобно скрипнул.

Обернув вокруг шеи заранее приготовленную петлю, он затянул её, чувствуя грубую текстуру пеньки. Пальцы дрожали, когда он доставал последнюю помятую сигарету. Дым наполнил легкие в последний раз. Слезы обожгли глаза, но это были не слезы страха. Его терзала вина за отнятые жизни, но еще сильнее сердце сжимало осознание того, что за эти грехи не последует кары. Вселенная была безразлична к его крови.

— Тогда я накажу себя сам, — прошептал он в пустоту комнаты и сделал шаг в ничто.

Опора исчезла. Веки судорожно сжались, когда петля впилась в горло, перекрывая кислород. В ушах нарастал свистящий гул, а перед глазами, как в старом театре теней, проносились моменты счастья: дочка, её смех, её теплые ладони... те годы, что они провели вместе, пока она не выросла и не покинула его дом навсегда.

За мгновение до того, как его поглотила окончательная тьма, он услышал знакомый голос. Тот самый безумный, заливистый детский хохот, который сопровождал его душу в холодные объятия небытия. Тиафис досмотрел этот эпизод до конца.

* * *

Бесконечность — это лишь отчаянная попытка смертных во всех временных линиях нащупать границы того, что им неподвластно. Они используют это слово, чтобы обозначить безграничное, неисчерпаемое, всё то, для чего у их крошечного разума не хватает количественной меры. В каждой из миллионов вселенных это видение разнится, но суть остается неизменной: они пытаются измерить бездну линеечкой.

Во многих мирах ученые и поэты любят рассуждать о бесконечности Вселенной... О, как они ошибаются. Мироздание не бесконечно — оно циклично. Это колесо, которое катится по одной и той же колее. С каждым поворотом не меняется ровным счетом ничего; события повторяются с пугающей точностью, меняются лишь имена и декорации.

Крональ — живое тому подтверждение. Само его существование — один сплошной, замкнутый цикл. С момента моего появления я видел тысячи вариантов событий, но одна константа остается незыблемой: всё начнется заново. Мои братья и сестры корят меня за то, что они потеряли «время» в своих гробницах. Но что такое их жалкие шестьдесят миллионов лет? Это лишь мимолетный кадр, едва заметный блик на фоне вечных циклов. Жалкие потуги, ничтожная попытка на что-то обозлиться...

Им ничего не известно. Я — существо без изъянов, Абсолют, которому подконтрольно каждое движение атома. Мне известна судьба каждого из них, и даже судьба Того, кто нас сотворил. Но я никогда не поведаю им об этом... Это лишь моя ноша.

Меня вполне устраивает мой нарциссизм. Как ни приуменьшай, ни одно сознание в этой реальности не способно даже отдаленно осознать масштаб моего могущества. Вот она — истинная бесконечность. Бесконечность моего „Я“.

Довольно монологов. Наступает мгновение, которое я видел множество раз — кульминация, конец и новое начало. Тот самый цикл.

Внезапно вселенные, разбросанные по ткани мироздания, начинают вести себя как обезумевшие приливные волны. Они притягиваются к Крональ, впитываясь в её суть, набивая её материей и временем, пока она не превращается в критическую массу. Она не ждала этого удара. В её глазах — лишь непонимание и первобытный шок. Я никогда не открою ей правду: её смерть — это трагедия, техническая необходимость. Её перерождение — это последствие её деяний.

Пространство вокруг неё стонет и рвется. Материя, гравитация, сами законы мироздания аннигилируют, обращаясь в абсолютное ничто. Посреди этой девственной пустоты пульсирует сфера такой плотности, что свет не может её покинуть. Секунда тишины — и сфера взрывается.

Этот массивный всплеск первородной энергии воссоздает Крональ в её первоначальном, чистом виде. Без единого шрама на душе, без единого воспоминания о прошлых итерациях. Она просыпается в пустоте и, повинуясь заложенным инстинктам, снова принимается за работу: творит миры, выстраивает звезды, плетет нити хронологии.

Она строит тот же самый мир. По той же самой схеме. С теми же самыми ошибками. И я буду наблюдать за этим снова. И снова. И снова…

Обычно я выжидаю. Мой момент наступает, когда Крональ решает сотворить свою любимую игрушку — ту самую планету в Изначальной Линии, колыбель, в которой мы когда-то были созданы. В те далекие времена я был слаб, был лишь тенью, вмещавшей в себя одну единственную вселенную. Именно тогда начался великий раскол мироздания.

Крональ подготовил семь пустых сосудов — оболочки, которым суждено было принять нашу суть.

Первым она наполнила сосуд Корна. Тот преобразился мгновенно: из головы хлынули длинные белые волосы, а пустые глазницы вспыхнули небесной синевой с ослепительно белыми искрами зрачков. Корн вышел слишком изящным, почти женственным — он до сих пор впадает в ярость, когда ему напоминают о той первой ошибке творца.

Затем Крональ принялась за второй сосуд. Энергии не хватало, материя крошилась, и в отчаянии она привязала к нему подобие моей души. Я тут же, в тайне от неё, отсек часть пространства от самого себя и воссоздал в этой оболочке Мию. Она ничего не заметила — она была слишком упоена процессом творения, чтобы увидеть диверсию в собственном чертеже.

Третий сосуд я забрал себе. Это муторный, тонкий процесс — нужно перехватить контроль незаметно, пока связь еще сырая. Я проделывал это миллионы раз, и мои руки не дрогнули. Сосуд взорвался дерлаксовым туманом и послушно принял мой облик.

Пока Крональ, тяжело дыша, доделывала остальных, я уже начал свою игру. Я перематываю события вперед, к нужной мне точке. Каждая итерация меняется в зависимости от моих капризов, поэтому я заранее калибрую свой сосуд, выставляя цепочку автоматических действий. Что-то вроде автопилота— пока я созерцаю вечность, мое тело само исполняет заложенный сценарий

Я решил, что этой эпохе больше нечего мне предложить. Одно мимолетное усилие воли — и я перелистнул страницу истории на тысячу лет вперед от того дня, когда оставил сестрицу Мию среди руин Люгерии.

Мгновение — и реальность пересобралась вокруг меня. Я стоял в центре тронного зала своего замка. Воздух здесь был неподвижен и пропитан ароматом вечности. Люция, чьи чувства были настроены на мою ауру точнее, чем любой прибор, ощутила мое присутствие в ту же секунду, как я коснулся подошвами камня.

Тяжелые двери распахнулись. Стройными рядами, с безупречной синхронностью, которую оттачивали столетиями, вошли обращенные. Они склонились в едином поклоне.

Я прошел мимо них и сел на трон, вырезанный из цельного массива кристаллического дерлакса. Черный камень отозвался на мое присутствие легким гулом. Люция отделилась от толпы. Её походка стала еще более уверенной, а взгляд — еще более сломанным. Боль пожирает её, похоже время пришло. Она медленно подошла к возвышению, не сводя с меня глаз, в которых за тысячу лет не угасла ни капля того фанатичного обожания.

-- ---93 254 524----

* * *

— С возвращением, господин... — голос Люции прозвучал бесстрастно, подобно сухому ветру, гуляющему по выжженной пустыне. Она замерла в глубоком поклоне, не смея поднять глаз. — За время вашего отсутствия баланс окончательно сместился. Люди и эльфы ведут войну на истощение уже три столетия. Как вы и приказывали, мы удерживаем их в этом состоянии, не давая пламени угаснуть или разгореться слишком сильно.

Она на мгновение замешкалась, и её аура дрогнула.

— Также ваша сестра Мия преуспела в своих поисках. Она освободила остальных. Двое из них уже набрались наглости... Они просили передать вам ряд непростительных оскорблений. Клялись, что запечатают вас на те же шестьдесят миллионов лет, что они провели во мраке.

— Вот оно что... любопытно, — Редан откинулся на спинку трона, и в его глазах промелькнула искра скуки. — Война длиной в триста лет. Неужели эти существа настолько лишены воображения, что не нашли иного способа тратить свои краткие жизни?

Он окинул взглядом застывших в поклоне обращенных. В тронном зале повисла тишина, такая густая, что слышно было, как пульсирует энергия в кристаллах дерлакса.

— Господин... — Люция сделала шаг вперед. Её голос, обычно холодный, сейчас вибрировал, как натянутая до предела стальная струна. — Те двое... Позвольте мне лично вырвать их языки и низвести их суть в ничто. Они осквернили воздух своими словами!

Редан посмотрел на неё, и на его губах заиграла мягкая, почти отеческая улыбка. Он медленно поднялся, подошел к Люции и небрежно потрепал её по смолисто-черным волосам. От этого простого жеста по залу прошла волна такой мощи, что ближайшие стражи невольно пошатнулись.

— Не стоит, Люция. Гнев — это привилегия равных, а слова обиженных детей не стоят даже вздоха. Пусть тешатся своими угрозами.

Он спустился с постамента и медленно пошел вдоль строя своих созданий. Каждого из них он знал до последней мысли, до самого сокровенного желания, спрятанного в глубинах их изуродованных душ.

— Я чувствую ваше нетерпение, — произнес он, не оборачиваясь. — Есть ли среди вас те, кто втайне жаждет примкнуть к этой бойне на стороне людей или эльфов? Можете не отвечать. Я вижу ваши судьбы яснее, чем вы сами.

Он остановился в центре зала и обернулся, раскинув руки, словно приглашая их к действию.

— Не ждите моего одобрения. Можете считать, что у вас есть выбор. Идите в этот мир, помогайте кому хотите, убивайте кого сочтете нужным. Вы вольны делать всё... — он сделал паузу, и его зрачки-щели сузились, — ...что только пожелает ваша сущность.

Едва последние слова Редана затихли, половина обращенных растаяла в воздухе, словно клочья тумана. Те, кто остался, замерли в смиренном ожидании.

— Раз вы остались, значит, скука — ваш единственный спутник, — Редан окинул их взглядом, в котором не было ничего, кроме бездонной пустоты. — Ступайте. Изучите поля сражений. Любые артефакты, что покажутся вам любопытными, бросайте в сокровищницу. И докладывайте о малейших колебаниях в ткани реальности. Мне нужно знать, как далеко зашел распад этого мира.

— Будет исполнено, Господин! — хор голосов прозвучал как удар сталью по камню, и зал опустел.

Люция бесшумно скользнула к Редану. В её глазах, обычно непроницаемых, читалось легкое сомнение.

— Хорошая ли это идея — отпускать их так далеко от замка, Господин? Вмешиваясь в политику этих насекомых, мы привлечем внимание тех, кто еще не забыл ваше имя.

Редан подошел к окну. Он не смотрел на Люцию, но его рука, словно повинуясь механическому расчету, легла ей на голову. Жест был властным и холодным, но он не убирал руки дольше, чем того требовала необходимость.

— Пусть смотрят, — произнес он, и в его голосе послышался сухой скрежет вечности. — Эта война — идеальный полигон. Демоны и архангелы уже начали сползаться на запах крови. Я хочу, чтобы ты изучила их.

Он слегка сжал пальцы на её затылке — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы заставить её сосредоточиться.

— Мой создатель породил их в порыве глупого вдохновения, нашептав сказки о «балансе». Я хочу, чтобы ты вскрыла их суть. Не ради моей прихоти, Люция. Ты должна понимать, как работает каждый механизм, способный поднять на тебя руку. В этом мире выживают только те, кто знает врага лучше, чем он сам. Полагаю, — его зрачки-щели едва заметно сузились, — ты не откажешь себе в удовольствии препарировать парочку этих «высших» созданий.

Он убрал руку так же внезапно, как и положил, и снова стал недосягаемым монолитом. Его забота была похожа на заточку клинка: холодная, методичная подготовка инструмента к тому, чтобы он никогда не сломался.

— Неужели... — Люция запнулась, её голос стал на октаву ниже. — Но они не покидали своих измерений тысячи лет, с того момента, когда мы уничтожили их армии! С чего бы им показываться сейчас?

При одном упоминании о небесном воинстве её аура начала темнеть, а взгляд стал острым и холодным, как лезвие палача.

— Потому что эта война была ими подстроена, — Редан произнес это с такой будничной интонацией, будто говорил о смене сезонов. — Причины стары как само мироздание. Одни прикрываются «балансом», другие — «процветанием своего рода». На первый взгляд их помыслы даже благородны: порядок, верность своим идеалам... Не будь всё это лишь гнилой ширмой для их аппетитов, я бы и не обратил на них внимания.

Он медленно повернулся к Люции, и в его зрачках-щелях отразилось бесконечное презрение.

— Демоны жаждут поработить каждое королевства, превратив смертных в безвольное стадо с помощью элезара. Ангелы же... эти «чистоплюи» не видят иного пути, кроме массового геноцида во имя чистоты. Как ни крути, Люция, для обеих сторон этот мир — лишь расходный материал. Подобное... — он сделал короткую паузу, — ...не входит в мои планы. А значит, крылатых и рогатых пора слегка изничтожить.

В этот миг аура Редана рванула наружу. Внезапный, сокрушительный всплеск энергии прошил тронный зал, наполняя пространство статическим электричеством. Воздух затрещал, и даже массивные колонны из дерлакса жалобно застонали под этим весом. Это не был гнев — это была демонстрация силы хозяина, который решил навести порядок в своем доме.

— Господин... а в какой именно временной линии вы задержались на этот раз? — в голосе Люции прозвучала тень искренней тревоги.

— В триста пятнадцатой миллионной... — Редан ответил с легкой, почти детской улыбкой. — Что-то не так?

— Ох... Только не это, — Люция прикрыла глаза, предвещая неизбежное. — Вы ведь не слишком поддавались их... «творческим трудам»?

— Я поглотил всё, Люция. Перечитал каждую книгу, пересмотрел каждую постановку, что они успели создать в той линии времени вплоть до её полного уничтожения, — с неприкрытой гордостью произнес Мориадо, и на его лице застыла гримаса абсолютного превосходства. — Удивительно, что я не заглянул туда раньше. Столько любопытных концепций... Одна из лучших итераций, если закрыть глаза на пару идентичных вселенных.

Люция лишь тяжело вздохнула. Видимо, теперь ей придется иметь дело с последствиями его новых «увлечений».

— Позвольте мне тоже отправиться на поля сражений, господин, — она попыталась сменить тему, и в её тоне прорезалась жажда действия. — От меня там будет куда больше пользы, чем от остальных.

— Не торопись, — Редан окинул её спокойным взглядом. — Крылатые явятся в этот мир лишь через тринадцать лет. Сейчас на полях можно найти лишь гниющие трупы, в которых копошатся низшие демоны. Твое время искупаться в сладких мгновениях мести еще придет. А сейчас... пойдем. Мы не виделись слишком долго. По меркам смертных, разумеется.

— Хорошо, господин, — в её голосе проскользнула грусть, которую она не успела скрыть.

Редан одним жестом распорол пространство, создавая сияющий разлом, и вошел в него. Люция без колебаний последовала за ним.

Они оказались посреди мертвого безмолвия. Руины, занесенные пылью веков, обломки стен, когда-то бывших чьим-то домом.

— Это место... — Люция вздрогнула, её тело напряглось, как перед прыжком.

— Дом, милый дом, — Редан обернулся к ней. — Каково это — вновь вернуться?

Он щелкнул пальцами.

Мир вокруг них сошел с ума. Пыль взметнулась вверх, камни поползли по земле, срастаясь в стены, а огонь пепелищ втянулся обратно в очаги. Город отматывался в прошлое со скоростью падающей звезды, пока не замер, вернувшись к своему идеальному, первоначальному облику.

Но это была не жизнь — это была статуя. Люди застыли на улицах в своих последних мгновениях: кто-то смеялся, кто-то нес корзину с хлебом, кто-то обнимал ребенка. Беззаботные, полные умиротворения, они стали вечными декорациями в этом музее памяти, который Редан воссоздал специально для своей Первой.

— Для чего вы показываете мне это? — Люция отвела взгляд от застывших улиц, и в её голосе прорезались резкие нотки. — Я давно ничего не чувствую к этому месту. Оно мертво.

— Так ли это на самом деле? — Редан едва заметно шевельнул пальцем.

В то же мгновение по воссозданному городу полыхнуло синее пламя. Идиллия сменилась адом: из небесного разлома хлынули ангелы, истребляя всё живое, что попадало в их холодный взор. Люция, поддавшись импульсу, вскинула руку, её аура вспыхнула яростным багрянцем, но Редан мягко, почти невесомо, перехватил её запястье.

— Вот видишь? — он снова взмахнул рукой, и время замерло на пике бойни. — Ты до сих пор не отпустила это, Люция. Прошлое всё еще держит тебя за горло.

— Я не...

— Смертные для нас — не более чем забавные зверушки, — перебил он её, и его голос стал вкрадчивым, проникающим в само сознание. — Ты уже давно не одна из них. Мы бессмертны, Люция. По сравнению с их мимолетной агонией, наши страдания длятся вечность. Ты платишь слишком высокую цену за свою память.

— Я понимаю...

— Нет, ты не понимаешь, — Редан подошел к ней вплотную, заставляя смотреть на застывшую в огне толпу. — Сколько тысяч лет ты винишь себя за смерть этих людишек? Сколько веков ты оплакиваешь тех, кого сама лишила жизни? Ты цепляешься за мораль, которую тебе внушили в колыбели. Ты делишь мир на «добро» и «зло», но это лишь детские сказки. После смерти они возродятся в новых телах, чистые и пустые, без единого воспоминания. А ты? Ты будешь помнить каждый крик, каждое лицо. Чем сильнее ты привязываешься к смертным, тем глубже ты загоняешь в себя иглы.

Он замолчал, и тишина на выжженной площади стала абсолютной.

— Помнишь ли ты день, когда я нашел тебя?

— Я не в силах забыть его... — прошептала она, и её гнев медленно сменился ледяным оцепенением.

— В тот день твоя душа почти погасла, — Редан подошел к ней вплотную, и его голос зазвучал прямо в её сознании. — Мне пришлось остановить распад, привязав твою душу к самой концепции Времени. Теперь мы — одно целое, Люция. Каждое твое воспоминание, каждая вспышка боли или радости эхом отдаются во мне. Точно так же я держу своих братьев и сестер: их сущности — лишь лоскуты, пришитые к моему существу. По силе ты не уступаешь им, а в чем-то и превосходишь. Перестань цепляться за образ примитивного существа.

— Я не могу... — Люция сжала кулаки, её голос вибрировал от невыплаканных слез. — Я не могу просто стоять и смотреть, как страдают невинные...

— Нет, можешь, — отрезал Редан. Его слова ударили холоднее арктического ветра. — Ты делала это тысячи лет. Имея власть над временем, ты могла бы вернуться в этот самый миг миллионы раз, — он указал на застывший в огне город. — Ты могла бы растянуть их жизни, могла бы предотвратить удар... Но ты этого не сделала. И ты прекрасно знаешь почему. На самом деле тебе плевать на них.

Он медленно обошел её кругом, словно хищник, загоняющий жертву в угол правды.

— Эти существа — лишь букашки, чей врожденный дефект всегда ведет к самоистреблению. Твоя ненависть к ангелам — это лишь обида за отнятую человеческую жизнь. За то, что они лишили тебя шанса на перерождение, на забвение... Но так ли это плохо, Люция? Посмотри на них. Посмотри на это стадо беспомощных, ведомых страхом созданий. Неужели ты действительно хотела бы снова стать одной из них?

Мориадо медленно раскрыл ладонь. Над ней соткалось плотное чернильное облако, в котором, точно в мутном зеркале, замелькали искаженные образы прошлого: бесконечные войны, лязг кандалов, жадные руки, делящие землю, которая им никогда не принадлежала.

— Посмотри на них внимательнее, — его голос вкрадчиво просачивался в её сознание. — Они так отчаянно жаждут силы, что готовы подписывать контракты с демонами кровью собственных детей. И как ты думаешь, зачем им эта власть? Чтобы созидать? Нет. Только чтобы еще эффективнее втаптывать в грязь своих же сородичей.

Он сделал паузу, позволяя образам в облаке стать четче, болезненнее.

— В какой-то степени ты должна быть благодарна крылатым за то, что они прервали этот фарс. Ты этого не помнишь — я позаботился об этом, — но твои биологические родители избавились от тебя, как от лишнего рта. Ты была «нецелесообразна». Они продали тебя работорговцу за пару серебряных монет, которых не хватило бы даже на приличный ужин.

Люция пошатнулась, но Редан не позволил ей отвернуться.

— Последующие тринадцать лет тебя перепродавали, как ветошь. Твое тело и разум изнуряли так, как не снилось ни одному демону. Тебя ломали физически и методично выжигали твою волю. Те «невинные люди», за которых ты так цепляешься... именно они превратили твое детство в бесконечный, беспросветный ад. Скажи мне, Люция, стоит ли этот мусор хотя бы одной твоей слезы?

Люция почувствовала, как её мертвое сердце сжалось в тисках настоящей, живой боли. Образы в черном облаке сменились лицом старого травника — того единственного, кто, как она верила, любил её бескорыстно.

— Единственным светом для тебя был он, верно? — голос Редана стал мягким, почти сочувственным, что пугало сильнее любого крика. — Но ты до безумия наивна, Люция, если до сих пор считаешь его «хорошим». Вся его доброта была лишь ширмой, выстроенной с пугающим терпением. Если бы не Священная Чистка, прервавшая его планы... ты бы узнала, какую мерзость он собирался сотворить с твоим телом и душой. Я выжег эти знания из твоего разума, потому что тогда твоя душа была слишком нестабильна. Ты бы просто исчезла, не выдержав веса этой правды.

Слова господина пробили броню, которую Люция ковала десять тысяч лет. Впервые за тысячелетия она позволила себе пролить слезы. Она отчаянно пыталась сдержаться, но плотина рухнула: воспоминания, искаженные и грязные, хлынули из темных углов её сознания, затапливая всё вокруг.

Редан медленно притянул её к себе. Он приобнял её — скованно, по-своему, — и начал методично поглаживать по голове, словно успокаивая раненого зверя.

— Не стоит грустить, мое дорогое дитя, — прошептал он ей в макушку. — Тебе просто нужно взять перерыв. Позволь себе наконец отдохнуть от этого груза.

— Но я не могу... — она всхлипнула, вцепившись в его мантию. — Обращенные... они же... без контроля они...

— Я со всем разберусь, — отрезал он.

Короткий щелчок пальцев — и наваждение исчезло. Золотистый город, застывший в вечном счастье, снова рассыпался прахом. Реальность вернулась к своему истинному состоянию: руины, пепел и трупы под серым небом. Редан еще раз слегка потрепал Люцию по голове, после чего распорол пространство, создавая разлом. Он ушел, не оборачиваясь, оставив свою «Первую» наедине с руинами её прошлого и ядовитой тишиной.

Цикл 93 254 527