Неправильно... или? - 13. Последняя игра. (гет)

После завершения репетиции Кристина кинулась искать Кэтрин. Обычно девчонка умудрялась быть везде и нигде одновременно, так что поиски затянулись почти на полтора часа. То ли дело было в том, что Кэт передвигалась по театру с невероятной скоростью, то ли в том, что к одному месту в Опере вели как минимум три пути, на которых запросто можно было разминуться…

— Можно с тобой поговорить? — тихо произнесла девушка, когда уборщица была наконец-то найдена в старой костюмерной, куда ее послали разбирать костюмы и мыть полы.

— Два вопроса. Первый — о чем? Второй — почему со мной?

— Ну я… Ты… Просто я… Мне больше не с кем, — растерянно прошептала Кристина, отступая спиной к двери. — Ты, по крайней мере, секреты чужие умеешь хранить, а… Я просто не знаю, с кем еще…

Она была уже готова заплакать, чтобы ее выслушали. Но это не потребовалось.

— Хорош сырость разводить. Заваливай. И выкладывай, что там у тебя. Только быстро.

— Только пообещай, что это… Это строго между нами, хорошо?

— Да мне вроде не с кем пиздеть о делах, да и мало интересуют всякие сплетни, — в привычной грубоватой манере выразилась уборщица. На ее грубость Кристин уже привыкла не обращать внимания. Вместо этого девушка села на груду старых костюмов и, обхватив руками коленки, принялась рассказывать свою историю. Имен она благоразумно не называла, просто вкратце рассказала, что есть два мужчины, что один признался ей в любви, а второй — сделал предложение. Что первого она раньше боялась, а теперь нет и что он стал за ней очень красиво ухаживать. Что второй тоже красиво ухаживает, но брак с ним лишит Кристину мечты… И что она теперь совершенно не знает, что ей делать. Ведь обидеть кого-то из них будет неправильно, но и лавировать между двумя ухажерами — это очень неприлично.

— Окей… — Рин недолго думая, плюхнулась с ней рядом. — Тебе самой чего хочется? Ну, то есть, чего именно надо?

— Я хочу петь. Я хочу, чтобы рядом был верный, добрый и заботливый человек. Хочу семью. Потом, через несколько лет — детей, двоих. Мальчика и девочку.

— А не хочешь ты чего?

— Я не хочу, чтобы меня унижали из-за происхождения. Не хочу, чтобы косо смотрели. Я не хочу, чтобы все думали, что… — Кристин потрясенно замолчала. Странно, почему-то два простых вопроса, заданных посторонним человеком, расставили все на свои места. Она не хочет быть с Раулем. Еще после первого своего выступления она сказала молодому человеку, что не хочет оставлять карьеру певицы и… И если бы не то глупое обещание, данное на крыше…

— И что мне теперь делать? Как мне…

— Угу, как тебе вырулить из ситуации с богатеньким женишком, при этом не замочив перышки, птичка певчая… Ну, тут есть два варианта. Вариант первый используешь, если он нормальный. Ну, то есть, не типичный богатый ублюдок с распальцовкой «я крутой, а вы все — козлы».

— Он не такой! — возмутилась Кристин.

— Тогда берешь и рассказываешь, как есть. Что дала обещание под влиянием момента, что была слишком напугана и на тот момент последние мозги покинули твою дурную малолетнюю голову. По поводу совести особо не терзайся: до тех пор, пока он не надел тебе кольцо на палец и не поцеловал у алтаря после слов «объявляю мужем и женой», ты ему априори ничего не должна. Если же будет упорствовать… Позадавай какие-нибудь неудобные вопросы. Например, как он себе представляет вашу дальнейшую жизнь, учитывая твое происхождение. Как отнесутся к этому его родные, которые наверняка до сих пор не в курсе вашей помолвки. Как он собирается свалить в свою экспедицию на корабле и оставить тебя на растерзание великосветским акулам… Короче, на нападение реагируй нападением.

Девчонка тряхнула какой-то юбкой, поднимая волну пыли, которая заставила Кристин чихнуть.

— Будь здорова, — фыркнула Кэтрин, складывая юбку к груде таких же костюмов на одном из столов.

— Спасибо, — тихо произнесла Кристин. — И за совет спасибо. Я пойду.

Не дожидаясь ответа Кэтрин, она направилась в сторону кабинета директоров. Рауля наверняка можно было найти где-то там. Кристин и боялась предстоящего разговора, и готова была пойти на все, чтобы он состоялся как можно быстрей. Чтобы решимость, которую придал разговор с девочкой с серыми глазами, не успела испариться. Потому что если это произойдет — Кристин уже не сможет отменить тот неправильный выбор, сделанный на крыше.

— Кристин! — едва она зашла за очередной поворот, как ее подхватил под локоть Рауль, в которого она врезалась. — Куда ты так торопишься, крошка Лотти?

— Я искала тебя, нам надо поговорить, — протараторила Кристин, глядя глаза в глаза на друга детства.

— Я так понял, разговор будет не из приятных, — тихо произнес Рауль, опуская голову. — Здесь, или покинем это место? Мой экипаж стоит у дверей Оперы и…

— Нет. Я… Никуда не поеду. Я просто… Рауль, тогда, на крыше… Я ошиблась. Я была слишком напугана. Вся та история с Буке и угрозами Эр… Призрака Оперы…

— Ты хочешь разорвать нашу помолвку? — тихо, словно не веря только что услышанному, прошептал юноша.

— Прости, Рауль, — тихо прошептала девушка. В глазах стояли слезы. — Я просто… Я действительно не люблю тебя. Ты мне дорог, как друг детства, но не более. Ты — это словно единственная ниточка, которая до сих пор связывает меня с отцом, но не более.

Девушка растерянно отвела взгляд в сторону, изучая обитую красным бархатом стену. Уже длительное время ее не чистили, а поэтому полюбоваться было на что: паутина, пыль, ближе к потолку — и вовсе плесень. Как сказала бы Кэтрин…

— Спасибо, Кристин, — тихо произнес Рауль. — Я принимаю твой отказ. И я ему рад.

— Рад, но… Но почему, Рауль?

— Когда-нибудь узнаешь, Кристин. Еще увидимся. И да — не беспокойся, я не собираюсь тебе докучать, или устраивать какие-нибудь подлости на работе.

Сделав шаг назад, Рауль практически сразу растворился в темноте коридора, оставив девушку в состоянии растерянности. Она была готова к чему угодно: к скандалу, к бесконечным вопросам «а почему», даже к угрозам, но вот так… Почему он обрадовался ее отказу? Ответ пришел в голову сам собой: на самом деле Рауль ее не любил. А защиту обещал исключительно из-за старой дружбы. Что же насчет предложения… Возможно, это был такой же необдуманный поступок, как и ее согласие.

«Он просто никогда не любил тебя». От осознания этого Кристине стало горько. Еще горше — от того, что из-за мнимой любви к Раулю она едва не оттолкнула от себя другого человека, который действительно любил ее. И которого… Любила она? Нет, наверное… Или все-таки да? Разобраться в своих чувствах к Эрику было сложней, чем к Раулю. «Мне надо просто узнать его получше», — решила Кристин. Непонятно почему, но глаза заливали слезы. Надо было просто, чтобы ее кто-то выслушал. Снова. И почему-то к Кэтрин снова идти не хотелось. Кристин сама не могла понять, каким образом она оказалась в той самой гримерной и, открыв проход за зеркалом, принялась спускаться в подвалы оперного театра. К Ангелу.

* * *

Он снова творил. Встреча с Кристиной принесла, как выразилась бы Рин, ударную дозу вдохновения. Карандаш легко летал по нотной бумаге, а руки — над клавишами органа. К стыду своему, он настолько увлекся творческим процессом, что даже не услышал звук поднимающейся решетки.

— Эрик, блин блинский! Да хорош ты уже кумариться, давай в реал сигай обратно!

Непередаваемая футуристичная, намеренно-упрощенная речь могла принадлежать только одному человеку. Тому самому, которому он показал свое убежище несколько дней назад. В отличие от Кристин, Рин явно не заморачивалась вопросами «личного пространства», поскольку сейчас явилась без приглашения и как к себе домой.

— Что-то случилось? — он встал и едва успел поймать листки прежде, чем они упали на пол. В груди появилось глухое раздражение. Конечно, он был благодарен Рин за то, что та с ним общается, что теперь он не чувствует себя одиноким вечерами, но… Но ведь можно было бы не врываться во так к нему домой!

— Кристина…

— Что с ней?! — вне себя от ужаса он вцепился руками в плечи девчонки.

— Да успокойся ты! Кристина послала нахер Рауля! Сейчас идет к тебе. Ревет белугой. А ты… Ох, бля, ну такой срач у тебя тут, что я себя прямо дома чувствую. Разве что у меня обычно еще трусы на люстре весят, когда мы с Арми оказываемся дома в один и тот же временной промежуток… Ну там, в порыве далеко не творческом шмотки разбросаем кто куда, а потом ищем их еще по полдня, как два дибила…

— Она? Сюда… Ловушки… — наверное, он побледнел, потому что Рин успокаивающе хлопнула его по плечу.

— Та сломала я твои ловушки, что я, без понятия что ли? Правда, в том коридоре, что из гримерной ведет, их всего три, так что это было несложно. Срач давай убирать.

— Как? — растерянно произнес он. Творческий бардак в своем жилище он культивировал уже несколько дней. И привести все в норму будет очень, очень сложно… А ведь Кристина будет тут с минуты на минуту! Она идет медленней, чем Рин, не может пробежать по стенам, как девчонка… Да и как она собралась добираться к нему через воду? Сейчас промочит ноги… Надо пойти и встретить! Только быстро навести порядок на пристани, которая служила ему кабинетом.

— Шкаф! — проорала ему Рин. — У тебя есть хоть один сраный шкаф?

Шкаф у него был, причем большой и трехстворчатый. В нем Эрик хранил ненужный сценический реквизит, старые декорации и прочие вещи, которые было жалко выкинуть, но и применения им не находилось.

— Нужно все запихнуть в шкаф и закрыть, прежде чем вся эта шняга свалится нам на головы! — проорала ему Рин. — Это самый полезный лайфхак с уборкой, который я знаю! Это вообще единственный известный мне способ уборки…

Эрик не слушал. Лихорадочно сгребал пустые бутылки, черновые листки партитуры, старые костюмы и погрызенные мышами декорации. Сваливал вместе с Рин их в шкаф, который все еще нормально закрывался.

— Месье Эрик? Мастер? — раздался за решеткой голос Кристины. Благо, что решетку Арэйн закрыла за собой и Кристин ее не увидела, а то бы еще подумала неизвестно что. Двое сообщников переглянулись между собой круглыми от ужаса глазами, понимая, что каким бы путем Рин бы не пошла к выходу — Кристина обязательно ее увидит .

— Быстро в шкаф! — в этот раз Эрик сообразил, что делать, первым. Перехватив подмышки девчонку, он с трудом засунул ее в гардероб и закрыл двери прежде, чем та вывалилась наружу. Все! Последней в этот шкаф поместилась Рин — больше вещей он просто бы не выдержал. — Сиди тихо! — прошипел он напоследок перед дверцей. Ему показалось, или шкаф сдержанно прорычал ему в ответ что-то нелестное? Это мало волновало Призрака Оперы — он как ошпаренный понесся открывать дверь своей Музе, заодно укоряя ее за то, что пошла по воде и наверняка промочила ноги. Ан, нет — сейчас он заметил, что на ней надеты огромные непромокаемые сапоги. Возможно, сказывалось общение с Рин, заставляющее Кристину думать хотя бы на полшага вперед. А может быть, дело было в том, что она не хотела объясняться с костюмерами, где именно промочила и испачкала чулки с туфлями.

Он поднял Кристину на руки и понес на остров, не переставая расспрашивать, что именно случилось и смахивая перчаткой слезы с покрасневших глаз. А она свернулась клубочком у него на руках и плакала, то затихая, то вновь начиная реветь сильней. В перерывах между слезоразливами пыталась что-то объяснить и рассказать, но попытки были провальными.

Первые пять минут Эрик встревоженно поглядывал на шкаф опасаясь, что Рин решит учудить что-нибудь в своем привычном духе. Потом расслабился, поняв, что если и будет ему разнос за то, что запихнул в шкаф великого борца со злом, то только после того, как Кристина будет возвращена в оперный театр.

А девушка тем временем, как когда-то в детстве, рассказывала ему про все свои беды и печали. При этом она была у него на руках. Доверчиво прижималась щекой к плечу. И все еще плакала… А он… Он также, как и раньше, утешал.

Только выплакавшись, Муза начала неловко лепетать, прося прощение за визит, за то, что пришла без приглашения и, конечно же, за то, что залила слезами плащ своего Ангела. Эрик был готов постелить к ее ногам все свои плащи и сам лечь сверху в благодарность за этот визит. За то, что Кристин отказала (подумать только, она действительно отказала!) Раулю, а залечивать раны на в первый раз в жизни разбитом сердце пришла к нему. Там, наверху, у нее было много подруг, была мадам Жири, но она вместо того, чтобы пойти к ним, побежала вниз, в темные подземелья под Оперой.

Они проговорили несколько часов. Обсудили все произошедшее, верней — говорила в основном Кристина, а он слушал, умудряясь одновременно готовить ужин для своей Музы. А потом разговор переключился на музыку, на изобразительное искусство, на книги… С Кристиной было, о чем поговорить. Она также, как и сам Эрик, выросла в этом театре, так что общих тем для обсуждения набралось не на один десяток лет. Спохватились они далеко за полночь, когда Эрик заметил, что Кристина уже зевает украдкой. И вспомнил, что девушку пора бы вернуть. И выпустить из шкафа вторую девушку.

Именно поэтому он вызвался проводить Кристину обратно в театр. Усадив девушку в лодку, взял весло и привычно начал грести по направлению к коридору. Поднял решетку, вывел лодку, закрыл решетку. Рин девочка умная, она и телекинезом рычаг поднимет, так что можно не беспокоится. Рычаг — это защита не от нее, а от случайных визитеров, которые могли наткнуться на подземный ход.

— Дальше я не пойду, — тихо прошептал он, открывая для Кристины зеркало в гримерной. — Ты можешь запомнить этот ход и воспользоваться им, когда захочешь, — также тихо.

— Я приду! Я обязательно приду! — лицо девушки засияло, как будто Эрик предложил ей не прогулку по подземелью при необходимости, а весь мир к ногам и луну с неба.

— Спасибо, — тихо прошептал он, когда думал, что она его не услышит. Девушка неожиданно повернулась и послала его воздушный поцелуй. Этот жест заставил сердце Призрака Оперы забиться в разы быстрей.

Обратно в свое убежище он плыл так, будто у него неожиданно появились какие-то сверхъестественные силы. Раньше никогда весло не было таким легким. Никогда раньше течение не помогало ему быстрей достичь дома. Подплывая к решетке, Эрик услышал звуки своего органа. Играл кто-то незнакомый — всех пианистов Оперы он знал и среди них не было никого столь талантливого. Неизвестный, сидящий за его инструментом, словно чувствовал все то, что Призрак хотел передать в своей опере. Чувствовал и воплощал в своей игре. Прислушавшись, он уловил несколько вполне очевидных дефектов: неизвестный пропускал некоторые ноты и не брал полностью все аккорды, но даже это не делало потрясающую игру хуже.

На всякий случай он приготовил веревку, поскольку кто бы ни пробрался в его логово — визитеров он не звал. И замер соляным столбом, когда понял, что за его органом сидит Арэйн. Светлые волосы озорными завитками рассыпались по плечам. Посадка ее за инструментом была смешной — из-за разницы в росте с Эриком ее ноги не доставали до пола и болтались под стулом в такт музыке. Только сейчас он заметил, насколько малы размером эти руки — словно детские, они с трудом доставали октаву…

Какое-то время Эрик просто наслаждался исполнением. Ему всегда нравились люди, которые играли с душой, а не просто «тарабанили» по клавишам. А потом до него наконец-то дошло, какую мелодию Рин исполняет и в душе закипел тщательно сдерживаемый до этого гнев.

Резко подлетев к органу, он собрал листки партитуры «Торжествующего Дон Жуана», отшвырнув их в сторону.

— О, наконец-то, — довольно ухмыльнулась Рин, глядя на него снизу вверх. — Долго вы чего-то. Ну, рассказывай.

То ли дело было в довольном выражении ее лица, то ли в том, что она посмела покуситься на самое святое, что было у Эрика — на его орган и оперу, которую он писал для Кристины, но ее слова, весь ее довольный вид сейчас только усилили ярость.

— Послушай, ты! — он выдохнул, стремясь хоть немного унять клокочущую ярость. Пожалел, что под рукой нет ничего подходящего, что можно было бы швырнуть девчонке в голову. — Кто дал тебе право вторгаться в мой дом?! Садиться за мой инструмент?! И трогать мою, дьявол бы тебя побрал, оперу!!!

Непонятно почему, но Рин вместо того, чтобы испугаться, прыснула. От осознания того, что смеется она, скорей всего, над ним, потемнело в глазах.

— Убирайся отсюда и никогда… Слышишь, никогда больше не попадайся мне на глаза!!!

— Эй, приятель, да ты объясни хоть, в чем дело! — девушка прекратила улыбаться и сейчас смотрела на него с недоумением и растерянностью. В серых глазах даже на мгновение мелькнуло что-то, похожее на обиду.

Приятель… Раньше он радовался этому фамильярному обращению, но сейчас…

— Хватит! Я больше не намерен тебя терпеть и твои чертовы выходки тоже! Твою фамильярность, твое пренебрежительное отношение ко всему, что мне дорого и ко мне самому… И мне больше не нужна помощь мерзкой тва… — он заставил себя оборвать фразу когда понял, что именно в итоге наговорил. В растерянности посмотрел в серые глаза, заметил характерный злой прищур.

— Ясно все с тобой. Помогла ты мне, Риночка, с Кристиной отношения наладить — пиздуй нахуй, а предлог для ссоры я сам найду. По крайней мере, честно. И на том спасибо. А я тебя еще, мразь, другом считала… — резко развернувшись, девушка кинулась в сторону решетки. Та поднялась сама собой — видимо, рычаг либо нажимался телекинезом, либо же не нажимался вовсе, а воздействие осуществлялось непосредственно на решетку.

— Постой, я не… — растерянно пробормотал мужчина. Кинулся к рычагу, чтобы опустить решетку и не дать девушке выскочить в тоннель, чтобы была возможность объясниться. Рычаг не повиновался. — Прости… — это было произнесено тихо и неуверенно. Рин наверняка уже не услышала — даже с ее чутким слухом наверняка невозможно разобрать шепот на пределе слышимости.

Шаги стихли практически сразу. На пристани стало привычно тихо и тоскливо. Эрик со вздохом опустился на корточки, хватаясь руками за голову. Что же он… Зачем он… И как это получилось вообще! Он ведь только… Ну да, он разозлился за орган и за то, что Рин в этот раз пришла без приглашения. Но… Но ведь она предупредила его о визите Кристины! Это ведь уважительная причина. И… И… Что он наделал, Эрик понимал. Не понимал только двух вещей: как это вообще произошло и как все это исправить.

Подловить девушку для разговора он пытался последующие два дня. Часами торчал за кулисами, рискуя быть обнаруженным. Крался по переходам в стенах, стремясь сквозь смотровые окна разглядеть знакомые золотистые вихры. Вслушивался во все разговоры, стремясь услышать знакомую нецензурную брань. И отчаянно скучал по своему сероглазому другу. И не представлял, как теперь смотреть ей в глаза и что говорить. Ведь он… На самом деле Рин была очень дорога ему. Насколько — понял, только когда сам же ее от себя оттолкнул.

Она появилась. Лишь на третий день появилась и, как ни в чем не бывало, принялась надраивать сцену. Он ходил наверху по мосткам, ожидая и надеясь, что вот пара минут — и она хотя бы взглянет в его сторону. Он дожидался, чтобы ее послали на крышу расчищать снег, ведь тогда они могли остаться наедине и он смог бы поговорить с ней и… Наверное, надо извиниться? А что, если она не простит? Можно ли вообще то, что он в запале наговорил, простить? Зачем он вообще тогда начал этот разговор, надо было просто молчать. Ведь Рин практически единственная, кто с ним общалась до этого дня. Конечно, еще была Кристин. Но Кристин… Кристин была неприкосновенной, далекой музой, которую нужно было обожать издалека и оберегать. А Рин вытаскивала его на ночные полеты, с Рин он впервые в своей жизни играл в снежки, и именно Рин порой сподвигала его на дурацкие эксперименты вроде «а если бутерброд колбасой вниз держать, то будет действительно вкусней». За эти два дня одиночества, пугающей тишины и пустоты в душе он понял, как многое потерял с исчезновением из своей жизни Арэйн. Если раньше он старался не думать о том, что будет, когда девочка с серыми глазами найдет способ вырваться из ловушки, в которую превратился для нее его мир, то сейчас он чувствовал настолько пугающую пустоту внутри, что готов был сбежать от нее куда угодно.

— Рин… — когда он оказался наверху, девушка привычно сидела к нему спиной на самом краю, перебирая струны странного инструмента. Заметив его, она отложила плебейскую гитару в сторону и исподлобья посмотрела на него.

— Хули приперся? Опять Кристин послала и ты ко мне приполз, совета просить? А вот хер тебе — сам теперь во всем разбирайся, — огрызнулась девушка.

— При чем тут это вообще? Я просто… На самом деле я пришел прощения попросить, — последние два слова он прошептал совсем тихо.

— Чего сделать? Ты там что-то шепчешь едва слышно, что мыши громче ссут…

— Ты все слышала, я знаю. Тогда я просто не сдержался. Я не люблю, когда посторонние трогают мой инструмент. И мои ноты.

— Я тоже не люблю, когда посторонние трогают мои волосы, или вообще ко мне прикасаются, — Рин вскочила на ноги и развернулась к нему лицом. Ее лицо скривилось от злости, а новые упреки посыпались, как из рога изобилия. — Еще я могу дать в глаз, если ко мне подойти сзади, не люблю стоматологов, много каких вещей люблю и много чего не люблю. Вот только орать из-за того, что кто-то надавил на твою больную мозоль первый раз, хотя до этого о ней понятия не имел — это верх искусства. Продолжай в том же духе и ты наверняка сколотишь вокруг себя большую компанию друзей и единомышленников.

— Не надо. Ты знаешь, что у меня кроме тебя друзей нет. Кристин еще есть, но это совершенно другое. Ее я люблю, а ты… Мне тебя не хватает. Я скучаю. По этим твоим «приколам», по рассказам о других мирах, по нашим полетам, даже по твоем черному юмору и дурному воспитанию, — слова сами рвались откуда-то из глубины души, складываясь во фразы. Также, как и во время ссоры, он практически не осознавал, что говорил. Глядя на выражение лица сероглазой был готов на все, что угодно, лишь бы она согласилась снова с ним общаться, как раньше. Чтобы все было, как прежде. Чтобы не было этой глупой ссоры, этих сказанных в запале слов. — Прости меня, — снова выдохнул он.

— Ладно, забей. Я сама накосячила. Падай, — Рин смахнула широкий пласт снега вниз, а в следующий момент порыв воздуха очистил и, судя по всему, прогрел крышу. После этого девушка снова уселась на крышу, перебирая струны гитары.

Нерешительно Эрик приземлился рядом с ней.

— И… Все? — тихо, неверяще прошептал он. Он боялся, что надо будет долго умолять, уговаривать, просить…

— Пф… — Рин усмехнулась. — А тебе надо, чтобы как в опере? Три часа выяснений отношений на повышенных тонах, а потом все такие в слезах, в истерике и мылят веревки? Ну извини, приятель — это не к нашей альтернаторской братии. Мы свободным временем не балованы, так что на всю эту романтику у нас времени нет обычно.

— Разве у вас нет романтики? Любви, — Эрик почувствовал, как покраснел. Говоря о любви, даже сейчас, он не мог не вспомнить о Кристине, которая сейчас занималась в танцевальном классе, отрабатывая хореографию.

— Ну… Как тебе сказать. У нас все существенно упрощено. В основном потому, что нет многих табу, которые приняты в твоем мире. У вас тут всякие предрассудки, общественное осуждение, а у нас взрослые дееспособные люди по обоюдному согласию могут заниматься чем угодно, с кем угодно, и когда угодно, причем с любым количеством действующих лиц в одном… кхм… действии. Короче, тут и полигамия, и групповушки, и всякие шведские семьи и чего только не придумаешь. У нас не ждут большой, чистой и светлой любви, не витают в облаках романтики, а просто ищут человека, который будет удовлетворять определенному списку требований. Ну и, естественно, под чей список будут подходить соискатели. Если в группу на вылазку обычно вешают объявления типа «ищем напарника с навыками целителя, желательно возраста от 17 до 25, наличие человекообразной ипостаси обязательно», то на доску объявлений о знакомстве вывешивают примерно такую же тему, только иногда с углублением в интим.

— Ты говорила, что у тебя есть какой-то Арми. Значит, ты с ним…

— Не, у нас все серьезно. Типа, уже вторую жизнь. Ждал, блин, пока я по новой вырасту и к нему припрусь. Элементали — они же терпеливые, им подождать двадцать лет какого-то органика — это ж тьфу.

— Так он еще и не человек…

— Ну так и я как бы не тяну на сапиенса, — Рин фыркнула, провела рукой по струнам лежащей рядом гитары. — В общем, история знакомства долгая, но отношения у нас ровные. Без всякой там драмы и романтики. Нам просто времени порой, знаешь ли, не остается — то и дело то меня, то его на задания дергают. Тут уж при виде друг друга в кроватку, шмотки долой, а дальше, сам понимаешь, вообще не до выяснений отношений. Ну а с друзьями мы во время заданий не ссоримся, потому что у нас одна палатка на троих, а снаружи спать жопы мерзнут…

Снова рассеяный «треньк» по струнам гитары.

— Любишь такое? — тихо спросил Эрик. — У вас ведь, наверное, другая музыка…

Просить ее сыграть что-то или спеть он не осмелился. Побоялся. Не хотелось рушить чудом воцарившийся между ними мир… Неровный звук гитары, словно искаженный, заставил его поднять голову. Аккорды, которые брала Рин, были ему незнакомы, как и не было знакомо звучание, кажущееся сейчас противоестественным… А девушка… Она подняла голову и запела. А серые глаза сияли, совсем как тогда, когда она сидела за органом.

— Зверь среди чужих,

Мимо стен уютных судеб,

Мимо дыма без огня

След твой вел.

Ветер не утих -

Значит, скоро что-то будет!

Оглянись — увидишь тень

За плечом!

Глаз не опускать перед небом,

Не отдать души в залог,

Песню не бросать недопетой

Это не судьба, это — рок!

То, что она пела, не имело ничего общего с классическими представлениями о правильном пении. Пожалуй, что-то подобное Призрак несколько раз слышал из непотребных заведений. Но это была не музыка, которую исполняют в непотребных заведениях. От слов песни, от всего облика Рин, даже от этого хаотичного и непонятного нагромождения аккордов веяло первобытной силой и… свободой. Да, свободой! Тем временем голос девушки стал тише. Она изумительно чувствовала мелодию, чувствовала, что нужно с ее помощью показать… В этом был ее талант. Голос… Голосу даже до оперной хористки было далеко. Вряд ли она смогла бы выступать в Опере, но у самой Рин, кажется, осознание этого факта, никакого сожаления не вызывало.

Прячешься во тьме,

Но и там тебя найдут,

За крылья схватят, сталь по ним

Полоснет!

Что, не веришь мне?

Оглянись тогда вокруг -

А не такой ли всех твоих

Ждал исход?

Глаз не опускать перед небом,

Не отдать души в залог,

Песню не бросать недопетой

Это не судьба, это — рок!

Эрик содрогнулся. Песня… С каким-то скрытым смыслом. Про кого пела Рин? Кому? Про него, про себя, про своих собратьев с Базы? Или, может быть, она обращалась ко всем людям, которые сновали далеко внизу и не могли слышать, а тем более — видеть эту девушку, которая небрежно откинула за спину развевающиеся длинные волосы и завершила песню.

Но держи удар!

Станет ветер волчьим воем,

Жизни линия одна -

Горизонт.

Свой среди своих,

Ты же был рожден для воли,

Значит, к черту тормоза -

И вперед!

Глаз не опускать перед небом,

Не отдать души в залог,

Песню не бросать недопетой

Это не судьба, это — рок!

Аккорды оборвались неожиданно. Как будто партитуру оперы закрыли на середине, или же за две строчки до конца.

— Ай, ладно, не грузись так. Я знала, что ты не поймешь. Мало кто понимает, что… Ну… Черт, я даже не знаю, как это объяснить, но…

— Когда ты слушаешь эту музыку, то чувствуешь, что написано все как будто о тебе. Что это все те, кто сейчас не рядом, таким образом словно передают тебе привет и просят держаться, напоминают, что ты не одна такая. Что ты должна быть сильной, должна справиться со всеми испытаниями, что выпадут на твою долю. И ты им отвечаешь, что справишься. Что будешь улыбаться, несмотря ни на что, что найдешь способ выбраться из очередного переплета.

— Эрик… — Тихо прошептала Рин, изумленно распахивая серые глаза. — Ты… Ты это тоже понимаешь?

— Ты этому удивлена?

— Нет, ну просто… Понимаешь, мало кто сможет… Это ведь даже не объяснить вот так, сразу.

— Швабра с ножками! Где тебя носит?! — раздался визгливый голос за их спинами. Эрик едва успел спрятаться за статую, а Рин — заставить гитару раствориться в руках. Надо будет разобрать этот фокус подробней.

Ей снова дали какие-то поручения, потребовали выполнять работу на сцене. В этот раз ей нельзя было использовать свои силы и способности, так что им с Призраком пришлось расстаться на какое-то время.

— Если хочешь, можем пересечься ночью на крыше, — привычно предложила Рин. — Полетаем, как обычно, ну или я тебя продолжу знакомить с музоном стиля «выруби свой сатанизм».

— Конечно. Конечно, я приду, — он чуть улыбнулся.

Это было первое в его жизни обещание, которое выполнить не получилось. Впрочем, вины его в этом не было.