Мятный с лимоном (гет)

Солнце в Греции в конце мая — это отдельный вид магии. Оно уже припекало вполне по-летнему, но ещё не обжигало, не мучило, а просто ласково грело, напоминая, что отпуск наконец-то начался. Воздух был тёплый, с лёгкой морской свежестью, и после завтрака особенно хотелось охладиться, нырнуть в воду и забыть обо всех тревогах.

Гермиона спустилась вниз, к бассейну, где гости уже начинали собираться.

Вилла Забини раскинулась прямо на склоне холма, сползающего прямо к Эгейскому морю, и бассейн тут соорудили с хитринкой: огромный, бирюзовый, с таким расчётом, что вода будто переливается через край и стекает вниз, к морю. Эффект обманчивый — кажется, проплывёшь пару метров и окажешься уже в солёных волнах. А чуть ниже, по каменным ступеням, прячется крошечный частный пляж с песком, похожим на сахарную пудру.

Вокруг бассейна шезлонги — плетёные, деревянные, с матрасами в полоску. Между ними столики ломятся от фруктов, напитков и тарелок с закусками. Кто-то уже оккупировал лежаки, кто-то болтает у воды, кто-то плещется внизу, на пляже. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров — обычный утренний гул.

Гермиона замерла на верхней ступеньке, окидывая взглядом это великолепие, и машинально дёрнула лямку платья.

Белое, лёгкое, длиной до колена — сидело идеально. Тонкое, почти невесомое, оно облегало талию и чуть расклешивалось книзу, придавая фигуре ту самую небрежную лёгкость, которую Гермиона сейчас ощущала примерно никак. Спереди, во всю длину, тянулся ряд микроскопических пуговиц — настоящая пытка для перфекциониста. Она уже прикинула, что, пока будет расстёгивать это всё, чтобы залезть в воду, гости успеют разойтись, солнце — сесть, а свадьба — закончиться.

Держалось платье на тонких бретелях, а вырез сверху был обрамлён воздушной волной лёгкой ткани, которая мягко переходила с плеч на грудь, делая силуэт почти невесомым. Под тканью угадывались очертания купальника — слитного, цвета хорошего кофе с молоком. Гермиона выбрала его в панике за день до отъезда, перемерив всё, что было в магическом и немагическом Лондоне. Раздельный купальник на свадьбе подруги? Слишком смело. Слишком откровенно. Она же не какая-нибудь...

Но слитный, который она в итоге выбрала, оказался с сюрпризом.

Ткань мягко облегала фигуру — это да. Но главное пряталось сзади. Тонкие лямки, поддерживающие треугольные чашечки, убегали от плеч далеко вниз по открытой спине, пересекались только в районе поясницы и соединялись с нижней частью ровно там, где начинались ямочки Венеры. Когда Гермиона в примерочной глянула на себя в зеркало в три оборота, она сначала густо покраснела, потом подумала: «а, была не была, в конце концов, это просто пляж, кто на меня будет смотреть», потом покраснела ещё раз — и купила.

Но сейчас, стоя у бассейна под ласковым греческим солнцем и слушая голоса гостей, она отчаянно жалела о своей минутной смелости.

«Грейнджер, ты идиотка. Ты купила купальник, в котором спина голая почти до самой ж... В общем, голая. А теперь собираешься дефилировать перед всеми? Перед Роном? Перед...»

Мысль оборвалась резко, на полуслове. Она запретила себе думать дальше. Категорически.

Волосы сегодня она оставила распущенными — тёмные кудри свободно падали на спину, почти до лопаток, и ветерок с моря тут же принялся играть с ними, взъерошивая и без того непослушные пряди. Но две передние прядки, она всё-таки заплела в тонкие косички — такие же, какие видела в старых журналах Джинни, с картинками хиппи и фестивалей Вудсток. В косички она вдела мелкие серебристые колечки, и они мягко позвякивали при каждом движении, напоминая о море, свободе и чём-то далёком-далёком, что не имело ничего общего с её обычной жизнью.

Поверх голову защищал лёгкий атласный платок цвета кофе с молоком, завязанный по-простому, как бандана — узелком сзади, чтобы не мешал и не сползал. Под платком всё равно выбивались непослушные завитки, падая на виски и шею, щекоча кожу, и ветерок с моря только усиливал это ощущение.

На носу выступило несколько веснушек — она всегда ненавидела их в школе, но Джинни как-то сказала, что это мило, и Гермиона старалась в это верить. Хотя бы иногда.

Впереди, на шезлонге у самого края бассейна, устроилась Джинни. Ярко-синий купальник — цвета электрик — горел на фоне белого плетения и бирюзовой воды. Солнечные очки скрывали половину лица, и вся она выглядела так, будто её сюда пригласили снимать обложку для Vogue. Джинни откинулась на лежак, подставив плечи солнцу, и во всей её позе читалось абсолютное, тотальное удовлетворение жизнью.

Гермиона вдруг остро осознала, как сильно они отличаются. Джинни умела брать от жизни всё. Особенно сейчас, когда дети остались с Молли — та настояла, чтобы родители отдохнули, и Джинни согласилась с такой лёгкостью, будто это было самым естественным решением в мире. Ни грамма вины, ни тени сомнения — только предвкушение.

Гарри рядом не было — видимо, ушёл на разведку к столикам с напитками.

Гермиона выдохнула, позволив себе чуть расслабиться, и решительно направилась к подруге. Плюхнулась на соседний шезлонг, скинула шлёпанцы и, поправив платок, выдала первое, что пришло в голову:

— Кажется, сегодня прохладно.

Джинни приподняла очки ровно настолько, чтобы посмотреть на неё с выражением глубочайшего скептицизма, на которое только была способна.

— Прохладно? — переспросила она тоном, каким уточняют, не перегрелась ли собеседница на солнце. — Гермиона, тут двадцать восемь. Солнце плавит мне остатки мозгов. Если они ещё уцелели после вчерашнего.

— Ты просто нервничаешь. Когда ты нервничаешь, ты всегда начинаешь мёрзнуть. Или говорить, что тебе холодно. — Джинни хмыкнула и окончательно сняла очки, чтобы посмотреть на подругу с максимально возможной иронией.

— Я не нервничаю, — автоматически ответила Гермиона и тут же поняла, как жалко это прозвучало.

— О, не оборачивайся, — вдруг сказала Джинни, и её голос приобрёл странную интонацию — смесь виноватости и лёгкой паники.

Гермиона напряглась. Нога начала мелко отбивать такт по деревянному настилу. Нога сама собой начала отбивать мелкую дробь по деревянному настилу.

— Что там? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Малфой?

— Малфой? — переспросила Джинни с искренним недоумением. — Нет, там Рон со своей этой... Бэмби. Слушай, прости, дорогая, я правда не знала, что он её пригласит.

— А, это, — вяло отозвалась Гермиона и всё-таки обернулась.

Рон и Лаванда действительно были там. Устроились на шезлонгах в паре десятков метров, прямо у кромки бассейна. Лаванда — в крошечном розовом бикини, которое оставляло мало простора для воображения — сидела верхом на Роне и старательно втирала ему крем в спину. Рон довольно жмурился, подставляя плечи солнцу, и выглядел при этом как огромный довольно пёс, которого чешут за ухом.

Гермиона смотрела на них и ждала.

Ждала, что внутри что-то ёкнет, сожмётся, заноет привычной болью, к которой она уже почти привыкла за последние годы. Ждала знакомого укола ревности, обиды, горечи — того коктейля, который обычно сопровождал любые мысли о Роне и его женщинах.

Укол пришёл. Но какой-то странный — разбавленный, невнятный, будто кто-то подмешал в её привычную горечь что-то новое.

С одной стороны, да, кольнуло. Как всегда последние лет десять при виде Рона с кем-то. Но боль была уже не острой, а тупой, ноющей — как старый шрам к погоде.

Она смотрела на розовое бикини, на то, как Лаванда мурлычет какую-то песенку, размазывая крем по веснушчатым плечам, и поймала себя на мысли:

«Серьёзно, Рон? Вот это — твой выбор? Девушка, которая выглядит как ожившая реклама дешёвого шампуня и, судя по звукам, думает не больше, чем тот самый пёс, которому чешут ухо?»

Где-то глубоко внутри, под слоем обиды и уязвлённого самолюбия, шевельнулось что-то похожее на сомнение. Она всё ещё хотела Рона — но уже не всей собой, а какой-то своей частью, привычной, как старая мебель. И эта часть сейчас ныла, требуя внимания: "Смотри, он опять не с тобой. А вдруг мог бы? Вдруг ещё не поздно?"

Но другая часть — та, что вчера стояла у парапета и чувствовала тепло чужих пальцев на своей талии, — молчала.

— Ты как? — осторожно спросила Джинни, внимательно наблюдая за подругой.

— Нормально, — ответила Гермиона и сама не поняла, соврала или сказала правду. — То есть... не знаю. Кажется, я сейчас должна рыдать или злиться, а я просто сижу и думаю, почему меня это задевает меньше, чем должно. И больше, чем хотелось бы.

— А вот он, кстати, — загадочно улыбнулась Джинни, и взгляд её упёрся куда-то поверх плеча Гермионы.

— Кто? — не поняла Гермиона и обернулась.

Малфой выходил из бассейна.

С выражением лица человека, который знает, что на него смотрят, и заранее одобряет этот выбор зрителей.

Медленно. Невыносимо медленно, будто оператор взял рапид, будто кто-то включил ту самую музыку, под которую в фильмах показывают главных героев. Каменные ступени, вода, стекающая с его тела — каждая капля падала обратно в бассейн, и Гермиона видела их все. Каждую. Профессионально, с научным интересом, как целитель, конечно. Ага. Именно так.

Светлые льняные шорты, потемневшие от воды, облепили бёдра так плотно, что можно было изучать анатомию. Мокрый торс блестел на солнце — и это был уже не тот тощий подросток, которого она помнила по Хогвартсу. Широкие плечи, рельефные мышцы, твёрдый пресс. Эволюция вида "Драко Малфой" прошла успешно. Гусеница превратилась в бабочку. Жаль, что бабочка ядовитая.

Капли стекали по коже, собираясь на ключицах, срываясь с напряжённых мышц, прокладывая мокрые траектории, за которыми Гермиона следила, забыв моргать. Одна — медленная, наглая — скатилась по шее, обогнула кадык, скользнула по груди, пересекла каждый кубик пресса и исчезла в шортах. Гермиона проводила её взглядом до самого конца, и внутри что-то сжалось, перевернулось и понеслось вскачь, игнорируя все запрещающие знаки.

Он поднял голову.

Мокрые платиновые волосы — потемневшие, тяжёлые — он откинул назад одним движением. Голова запрокинулась, брызги разлетелись веером, сверкнули на солнце. На секунду открылась шея — длинная, с напряжёнными сухожилиями, и Гермиона поймала себя на мысли, от которой захотелось провалиться сквозь шезлонг.

«Как это выглядело бы, если бы...»

Она запретила себе заканчивать эту мысль.

Он стоял на верхней ступеньке — весь мокрый, блестящий, невозможный до зубного скрежета — и улыбался чему-то своему. Солнце било в спину, очерчивая силуэт золотым контуром, делая его похожим на кого-то нереального. С обложки. С экрана. Из сна, который не должен был стать явью.

Гермиона слышала только стук собственного сердца — глухие удары, отдающие в висках, — и, кажется, напрочь забыла, как работает дыхательная система.

А потом он заметил в воде Нотта. Лицо его мгновенно переменилось — он развернулся и с разбегу, прямо с верхней ступеньки, сиганул обратно, сделав в воздухе дурацкий кувырок.

Брызги взметнулись фонтаном, сверкнули на солнце, и видение исчезло. Остался только мальчишеский смех, плеск воды и двое взрослых мужиков, которые возились в бассейне, как нашкодившие второкурсники.

Джинни перевела взгляд с подруги на бассейн, потом обратно на подругу. Усмехнулась уголком губ.

— Раздевайся, — вдруг резко сказала она, вскакивая с шезлонга.

Гермиона вздрогнула, выныривая из транса.

— Что?

— Мне что-то плохо. Надо искупаться. — Джинни картинно схватилась за голову и покачнулась. — Помоги дойти, а то упаду сейчас.

Гермиона моргнула. За пять секунд до этого Джинни выглядела как человек, который собирается жить вечно. Теперь она изображала агонию с таким талантом, что хоть "Оскар" выдавай посмертно.

— Ты...

— Помоги, — простонала Джинни, закатывая глаза. — Умираю.

Гермиона, не раздумывая, вскочила и принялась расстёгивать свои бесконечные пуговицы. Пальцы слушались плохо — то ли от внезапности, то ли от того, что она до сих пор не до конца пришла в себя после того, как Малфой выходил из воды. Пуговицы предательски не поддавались, и Гермиона чуть не застонала от досады.

— Давай быстрее, — простонала Джинни, драматично хватаясь за перила шезлонга. — Я сейчас реально упаду.

— Я стараюсь! Если бы я знала, что буду участвовать в этом абсурдном театре, взяла бы платье на молнии.

Наконец последняя пуговица сдалась. Гермиона стянула платье через голову, бросила его на шезлонг и, оставшись в одном купальнике, подхватила Джинни под руку.

— Пошли. Осторожно, не спеши.

Джинни, продолжая изображать полуобморочное состояние, позволила довести себя до края бассейна и, недолго думая, нырнула. Тело её мелькнуло под водой и вынырнуло уже метрах в трёх. С идеальной техникой. Утопленница, блин.

Гермиона осталась стоять на бортике. Она не планировала купаться прямо сейчас. Вообще-то она планировала посидеть в тени, почитать книгу, может быть, через час-полтора зайти в воду, когда жара немного спадёт. Но Джинни... с ней всё в порядке? Выглядела она и правда бледной.

Гермиона осталась стоять на бортике. Она не планировала купаться прямо сейчас. Вообще-то она планировала посидеть в тени, почитать книгу, может быть, через час-полтора зайти в воду, когда жара немного спадёт. План был идеальным. Жаль, что реальность плевать хотела на её планы.

И в этот момент что-то тяжёлое врезалось ей в спину.

Гермиона не успела даже вскрикнуть — просто полетела в воду вперёд головой, загребая руками воздух. Над ухом прозвенел задорный смех — двое мальчишек, двоюродные братья Забини, которых она мельком видела вчера на вечеринке, пронеслись мимо, даже не обернувшись.

— Ой, — выдохнула Джинни откуда-то справа. — Она же плавает как камень!

Вода сомкнулась над головой — обжигающе-холодная после прогретого воздуха. Гермиона потеряла ориентацию: густая синева, мириады пузырей, собственные волосы, которые вдруг превратились в щупальца медузы и закрыли обзор. Она умела плавать. Конечно, она умела плавать, она не хомячок. Но паника — дрянь ещё та: лёгкие сжались, требуя воздуха, а глоток принёс только воду.

Мысли в голове проносились обрывочные:

«Какая идиотская смерть. Утонуть в бассейне на свадьбе подруги. После того как пережила войну. Гарри никогда не простит себе, что не научил меня лучше плавать. Хотя он тут вообще ни при чём».

И вдруг — рывок.

Чьи-то руки мертвой хваткой вцепились ей в талию и рванули вверх, вышвыривая на поверхность. Гермиона вынырнула, судорожно хватая ртом воздух, раздираемая кашлем. Вода жгла горло, перед глазами плыли радужные круги.

Кто-то держал её крепко, прижимая к себе, не давая уйти обратно. Волосы залепили лицо плотной мокрой маской.

Тёплая ладонь коснулась её щеки — осторожно, почти изучающе — и принялась убирать с лица мокрые пряди. Особо настырный локон прилип к губам, и пальцы, задержавшись на секунду, мягко убрали и его.

— Отдышись, — раздался голос. Низкий, спокойный, будто они не в бассейне посреди хаоса, а на светском рауте за чашкой чая. — Я держу. Не дёргайся.

Паника схлынула так же внезапно, как накрыла, оставляя после себя только опустошение и звон в ушах. Гермиона моргнула, прогоняя воду с ресниц.

Серые глаза. В нескольких дюймах от её собственных. Взгляд цепкий, но без привычной насмешки. Встревоженный, что ли?

— Малфой? — прохрипела она.

Он моргнул, и тревога в глазах мгновенно сменилась привычной иронией.

— Не обязательно было топиться с таким трагическим размахом, Грейнджер, чтобы привлечь моё внимание.

Она закашлялась снова, выплёвывая остатки воды. До смысла его слов дошло не сразу.

— Ты… — начала она сипло.

— И это всё? — Драко картинно приподнял бровь, но руку с её талии не убрал. — Ты тонешь, я тебя спасаю, а всё, что ты можешь сказать — «спасибо»? А где полагающиеся по сценарию рыдания на груди? Где клятвы в вечной признательности? Я разочарован.

Гермиона наконец сфокусировала взгляд. Волосы Малфоя потемнели и прилипли к вискам, с острого подбородка стекали капли, и выглядел он при этом до неприличия довольным.

— Ты серьёзно? — выдохнула она. — Я чуть не утонула. А ты надо мной издеваешься.

— А что мне, по-твоему, следовало сделать? — осведомился он. — Рухнуть на колени и заламывать руки? «О, Гермиона, свет очей моих, зачем ты покинула нас так рано, кто теперь будет исправлять мои орфографические ошибки в еженедельных отчётах?» Лучше?

Она фыркнула. Невольно. Совсем невовремя. И только тут заметила, что всё ещё висит на нём, вцепившись в его плечо мёртвой хваткой. Попыталась отодвинуться — он руку не убрал. Стоял, вглядываясь в её лицо.

— Стоишь? — спросил он. В голосе мелькнуло что-то другое, без дураков. — Ноги держат?

Вопрос прозвучал обыденно, будто они обсуждали погоду. Но что-то в интонации заставило Гермиону замереть.

— Держат, — ответила она тихо.

— Уверена?

— Да.

Он аккуратно разжал пальцы, отпуская её талию. Она устояла.

— Ну, может, теперь я потяну на два из десяти? — хмыкнул он, отступая на полшага. Взгляд, впрочем, остался на ней — цепкий, изучающий.

Гермиона откинула с лица мокрую прядь. Солнце било в глаза, заставляя щуриться, но она всё равно видела его дурацкую полуулыбку и то, как капельки воды запутались в светлых ресницах.

— Два с половиной, — поправила она. — За то, что не дал мне захлебнуться. Но за неуместный сарказм — минус полбалла.

Малфой качнулся ближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— Сделай вид, что тебе дурно. И наслаждайся вниманием.

Она моргнула.

— Ты перегрелся на солнце? Бредишь?

Но договорить не успела — рядом приземлился Рон.

— Гермиона! Чёрт возьми, ты как? — Он суетился, активно жестикулируя, и плечом очень натурально отодвинул Малфоя в сторону. — Не ушиблась? Дышится нормально?

Где-то на периферии Джинни уже высказывала кузенам Забини всё, что думает об их выходке, активно жестикулируя полотенцем.

Рон подхватил Гермиону под локоть, поддержал за талию, довёл до ближайшего шезлонга и заботливо закутал в полотенце, будто на дворе стоял не майский зной, а декабрьские морозы.

— Спасибо, Рон, — выдавила она, чувствуя себя неловко от такой внезапной опеки.

И тут в голове щёлкнуло.

«Сделай вид, что тебе плохо».

Она покосилась на Рона. Он стоял рядом, готовый ловить каждое её движение. Таким заботливым она его не видела со времён отравления на дне рождения. Интересно, сколько это продлится? Пока Лаванда не подойдёт?

А потом она посмотрела на Бэмби.

Та сидела в одиночестве, поджав ноги, и наблюдала за ними. Во взгляде читалась обида — но какая-то... уставшая, что ли. Без привычной театральности, без скандала. Тихая грусть человека, который всё видит, всё понимает, но ничего не может изменить.

И вдруг Гермиону это кольнуло.

Не то, что Лаванде больно. А то, что она, Гермиона, сейчас стоит тут и принимает заботу парня, который пять минут назад был с другой. Которому, кажется, без разницы, кого опекать — лишь бы был повод почувствовать себя рыцарем.

«А почему, собственно, нет?» — подумала она вдруг. — «Он сам прибежал. Сам укутал. Почему я должна отказываться?»

— Рон, — она подняла на него глаза и постаралась, чтобы голос звучал слабее, чем был на самом деле. — Голова немного кружится. Проводишь меня в комнату?

Он просиял. Честное слово, просиял, как начищенный галлеон.

— Конечно! — Он с готовностью подхватил её под руку. — Пойдём, я помогу. Осторожно, тут скользко...

Гермиона позволила себе опереться на него чуть сильнее, чем требовалось. Если уж играть — так до конца.

И в этот момент она поймала взгляд Малфоя.

Он стоял у края бассейна, вода стекала с его шорт на каменные плиты. Она ждала привычного: самодовольной ухмылки, наглого подмигивания, какого-нибудь знака «ну что, я же говорил?». Ждала, что он сейчас мысленно потирает руки, глядя, как его маленькая провокация сработала.

Но он почему-то был напряжён.

Взгляд скользнул по ней, задержался на руке Рона, обнимающей её за талию — и тут же ушёл в сторону. Будто ему было плевать. Будто он разглядывал пальмы на горизонте.

Но эту долю секунды, когда их глаза встретились, Гермиона не могла забыть. В серой глубине мелькнуло что-то, чему там совершенно не место, — и тут же исчезло, спрятанное за привычной маской ледяного безразличия.