Здрасьте, приехали (джен)

Вспомнила я про необычную комнату в чемодане уже ближе к концу лета, когда в воздухе повеяло той особой, сыроватой прохладой, что предвещает не спеша подкрадывающуюся осень, с её туманами, опадающей листвой и необходимостью вытаскивать из закромов шерстяные пледы и добротные, хоть и поношенные, пальто. Полезла я, значит, доставать ткани, из которых собиралась сшить пальто и юбки потеплее. Засунула я их несколько месяцев назад, вытащила всё мне нужное и больше к чемодану не приближалась. Но вот, настал момент.

С непривычки к этому магическому гардеробу с его бесконечными отделениями и секциями, я умудрилась перепутать рычажки и задвижки. Замерла, уперевшись ладонями в край. Вместо ткани на уютный кардиган меня снова ждала та самая узкая лестница, уходящая вниз, в темноту. В комнате было сумрачно — туман за окном съедал свет, а уж в эту дырку и подавно свет не проникал. За имением дел, я не особо исследовала доставшееся мне по «наследству». А зря.

Раздирали противоречия, знакомые, должно быть, всякому мыслящему существу, стоявшему на краю неведомого. С одной стороны, соваться, куда ни попадя, без плана и цели — идея, мягко говоря, сомнительная, пахнущая если не гибелью, то крупными неприятностями, на которые мои старые кости и нервы, хоть и облечённые в новую, более молодую оболочку, были уже не шибко согласны. С другой стороны, поднимался во мне тот самый упрямый, неистребимый детский интерес, что заставляет котят залезать в коробки, а старых дураков — подписываться на авантюры.

— Ох, знаю я это, — пробормотала я, вставая. Колени хрустнули предательски. — Любопытство — не порок, а билет в один конец.

И это любопытство победило. Сначала я пошла за палочкой. Не имея привычки носить её с собой постоянно, палочка первое время постоянно терялась в доме, а затем я определила ей место — на кухне, рядом с плитой. Сие решение было продиктовано суровой практичностью: пользовалась я ею в основном в качестве зажигалки. Ну, ещё «Люмос» кое-как освоила, на этом, увы, мои волшебные успехи пока и заканчивались. Ничего другого, сколь-нибудь сложного или впечатляющего, у меня не получалось. Даже тот самый «Люмос», этот магический фонарик, держался на кончике палочки от силы минуты три, после чего истощался, оставляя меня в темноте с чувством глубочайшего профессионального несоответствия.

Тем не менее, вооружившись боевой подругой, я направилась обратно к сундуку, распахнувшему свою деревянную пасть. Перетащила поближе к окну.

— Люмос, — сказала я неуверенно, и кончик палочки засветился. Слабо, неровно, как старая зажигалка, в которой кончается газ. — Ну, на твоём веку и не такое горело, — усмехнулась я, опустилась на колени и, как и положено идиоту в фильме ужасов, сунула голову внутрь.

Свет выхватил из темноты добротные деревянные ступени. И комната оказалась не склепом, не логовом и не порталом в иное измерение, а всего-навсего… рабочей лабораторией зельевара. Я аккуратно, насколько это возможно, полезла в чемодан.

Сводчатый потолок был низковат, но не давил. Вдоль всех четырёх стен тянулись массивные дубовые стеллажи, уставленные банками, склянками и пучками засушенных растений, чьи тени причудливо изгибались в дрожащем свете «Люмоса». Камин с пустым котелком внутри. Несколько шкафов, заглянула в один — ингредиенты, бутылочки, инструменты. Посредине стоял широкий большой стол, с разными ящиками и рядом стул. На нём в хаотичном порядке — весы с медными чашами, ступка с пестиком, нож, аккуратные стопки пергаментных листов и несколько пузатых горшочков из тёмной глины. В углу притулился небольшой камин с вытяжкой, сложенной из потемневшего от копоти кирпича. Воздух был неподвижен и насыщен ароматами шалфея, полыни и чего-то острого.

— Ну, здравствуй, — тихо сказала я, хотя не знала, к кому обращаюсь.

Здесь царил особый, замерший в ожидании хаос. Казалось, хозяйка только что вышла на минутку и вот-вот вернётся. Я сделала несколько осторожных шагов, и луч света скользнул по корешкам книг, теснящихся на полке над верстаком. «Сто зелий от всяк проказы», «Травный том о разгоняющих всяк морок», «Лунный Сад: сбор и действа трав ночных», «Токсины и антидоты Средиземноморья» и всё прочее в таком же духе. Имена авторов мне ни о чём не говорили.

— И как ты только во всём этом разбиралась.

Здесь, в этой каменной утробе, её — её? меня? — ничто не отвлекало. Ни шум ветра, ропщущего в дымоходе, ни звонок в дверь, ни даже призрачное движение собственной тени на стене. Только тишина, прерываемая скупым шепотом пламени под котлом, да безраздельная, почти мистическая власть над субстанциями, что меняли цвет, густели или испарялись по велению палочки и разума. Это была, я думаю, аскеза алхимика. Добровольное заточение, отшельничество ради одной цели — услышать невыразимые голоса трав, уловить скрытую музыку превращений.

И эта самоотдача, это растворение в деле до полного самозабвения… Оно было до жуткого, до щемящего знакомым. До боли. Таким же ощущением пропитался и мой кабинет. Поздно вечером, когда все уже расходились по домам, а из источника света — одна лишь лампа. И ты сидишь, проверяешь горы тетрадей, и каждая ошибка — словно личная боль, и каждое маленькое открытие ученика — как собственное, выстраданное.

Такая самоотдача людям и свела меня в могилу, в конце концов. Сердце не выдержало, сказали, наверное, врачи. Оно и впрямь сдавало в последние годы. Но по правде — не выдержала душа. Из уважаемой профессии превратилась в какую-то обслугу, ей богу. Часть родителей потеряло всякое уважение. Нагрузка только росла, если кто уходил из молодых, не терпел всего этого дурдома, так на оставшихся сваливался его предмет.

Давно надо было уходить, чай уже не молодая была, чтоб так пахать и за каждого переживать. Но что мне дома одной делать? И я ведь не просто переживала. Я правда болела за них. За всех своих цыпушек, своих птенцов, которые вылетали из школьного гнезда в огромный, непредсказуемый мир. Нет, не было и не будет для меня чужих детей. Никогда. Это чувство было моей самой прочной, самой нерушимой частью. Оно перешло со мной через смерть, как фамильная черта или родинка. И в конечном счёте, принесло мне здесь работу.

Но всё же, эти размышления о себе прошлой, о «той» жизни, неизменно приводили меня к тяжёлым, бесплодным мыслям о том, как было «там» и как всё «не так» здесь. Что я могла бы сделать по-другому? Уйти раньше? Меньше волноваться? Отнестись к работе как к работе, а не как к служению? Но я знала ответ: не смогла бы. Не так устроена. И каждый раз эта мысленная петля, этот бег по кругу, заканчивался одним и тем же: на меня накатывала глухая, беззвучная волна грусти. Тихой, усталой меланхолии — по утраченному.

По утраченной жизни, по лицам, которые я больше никогда не увижу. По привычному ходу вещей, по голосу мужа из соседней комнаты… По себе самой, настоящей, цельной, законченной, какой я была там.

Я стояла в подвале, среди чужого наследия, и чувствовала себя самым одиноким существом в двух мирах. Ни здесь, ни там мне уже не было по-настоящему своего места. Но я всё ещё оставалась в этой зыбкой, двойственной реальности, где должна была играть роль, ещё до конца не зная ни сценария, ни своей героини.

— Вот чёрт, — выдохнула я, когда темнота навалилась мгновенно и плотно, как одеяло, будто не выдержав тяжести этих мыслей. Света сверху, из чемодана, едва хватало, чтобы различить очертания стеллажей. Они стали похожи на шеренгу стражников. Склянки на полках — на слепые рыбьи глаза. И в этой темноте стало ясно одно: здесь, в этой лаборатории, Чарити искала что-то, что ускользнуло. А я… Я, кажется, только начинала понимать, что именно я потеряла, и что, возможно, мне предстоит искать теперь. Не память о зельях или «прошлой» жизни, а что-то куда более простое и неуловимое: точку опоры. Себя в этом новом, дивном и пугающем мире.

Сердце забилось где-то в горле, учащенно и громко. Я поспешно выбралась наверх, в свою скромную спаленку, с облегчением захлопнув за собой крышку сундука. Приду с обычным, мать его, фонариком.

Стоя посреди знакомой комнаты, дыша ровнее, я размышляла. Вряд ли мне понадобится эта тайная лаборатория. К алхимии или зельеварению я оказалась на диво равнодушной. Но что-то оттуда получится продать? Вырученные деньги могли бы решить множество насущных проблем, вроде закупки тех самых книг для уроков. Чего греха таить, подаренный Дамблдором котелок я сдала Керидвену, что владел по наследству лавкой с котлами. Насколько я поняла, многие тут занимались тем, что делали их предки и мало кто отдавал свой бизнес или домик в чужие руки.

Я прошлась к окну. Вечерний туман за стеклом уже сжирал очертания холмов. Сырость лезла в спину.

— Продать? — спросила я саму себя, глядя в мутное стекло. — А кому? И как? «Извините, у вас случайно не найдётся покупателя на склянку с глазами тритона? Свежие, почти не воняют» Вот замахнулась же!

Ладно, с тем, кому и куда — как-нибудь разберусь, а сначала нужно понять, что именно я собираюсь продавать. А для этого как минимум составить опись. Отделить потенциально опасное от просто бесполезного, если вообще сумею.

Эта задача показалась монументальной, как покраска забора вокруг колхозного поля. Но в конце концов, у меня есть время. И эта комната, наследие Чарити, никуда не денется. Оно будет ждать. Как и её тайны.

А пока — стоит найти всё же что-то подходящее, потому как сегодня последний подготовительный педсовет перед началом года! На таких обычно кто-то равнодушно гоняет чаи, кто-то уже мысленно увольняется. Подозреваю, что у меня такой опции не будет. Не для того с другого мира забирали.

Никаких других отсеков в сундуке не появилось… видимо, я всё расковыряла. Спокойно достала ткани, иглы потолще для шерсти, ещё один запас булавок и отправилась раскраивать ткань под будущее пальто и юбку.

Через два дня я уже щеголяла в тёплых обновках.

— Недурно, Рита, — сказала я своему отражению. — Совсем недурно.

Пальто сидело как влитое: строгий прямой крой, широкие лацканы, два огромных кармана, в которые помещалась и волшебная палочка и даже небольшой блокнот с карандашом, заменила свою тетрадку на него. Юбка — чуть ниже колена, тёплая, с аккуратными складками спереди и потайным кармашком сбоку. Под пальто — простая шерстяная жилетка поверх блузы с длинными рукавами.

В прошлый раз школу я покидала почти в полной темноте, спеша и оглядываясь на каждый шорох, и потому дневные виды, открывшиеся мне сегодня, впечатляли и поражали ещё больше. Солнце, уже поднявшееся над горами, заливало золотым, медовым светом широкую дорогу. Лучи его играли на глади огромного озера, заставляя её искриться, как рассыпанные самоцветы.

«Вот оно, — подумала я, и в груди что-то ёкнуло — то ли восторг, то ли легкая грусть. — Вот он, тот самый мир. И я в нём».

Сделав последний, глубокий, будто очищающий вдох — запасаясь этим ощущением безграничной свободы и простора перед неизбежным погружением в водоворот будничных забот.

Я же как будто и не знала, хотя, по правде говоря, я действительно не знала, что волшебный мир такой… волшебный! И такой большой. Большой в прямом смысле! В книгах и фильмах всё казалось камерным, сосредоточенным вокруг замка и пары местечек. О том, что есть другие поселения, целая география магической Британии, я узнала от Агнес, когда она, взяв меня под руку, как школьницу, вывела на одну из своих «ознакомительных прогулок», дабы рассказать что за последние годы тут изменилось. Ознакомительные они были для меня. И непросто так. Оказалось, что ближайшей к Хогвартсу деревней является вовсе не Хогсмид, а какой-то Нижний Хогсфилд.

— Не суетись туда, милая, — махнула рукой Агнес, — скукота смертная. Нам туда за морковкой сбегать. Ты и сама знаешь, за столько лет ничего не изменилось! Молодёжь в Лондон тянет, в Министерство или в «маггловские конторки». — на этом словосочетании Агнес чуть поморщилась, как будто ей и вовсе неприятно произносить эти слова. — Старики доживают. Хогсмид хоть какое-то оживление видит, когда ученики сбегают. Вот ещё Арчи Бикл умер в прошлом году, и теперь его дом и вовсе стоит с заколоченными окнами, как пустая глазница. Жутковато, если честно. Родственников то у него, поди, не осталось. А вот раньше… — голос её смягчился, приобретя ностальгические нотки. — Лет сорок назад, когда я сама в Хогвартсе училась, там ещё жизнь кипела. И ярмарки устраивали, и на озере катались, и ритуалы… Красиво было. А теперь… эх. Всё течёт, всё меняется. Даже наш мир. Только вот неизвестно, к лучшему или нет.

Сейчас я тоже прошла мимо этой же небольшой деревушки, тут обитал также преподаватель по уходу за животными, рядом с небольшим зверинцем. Сейчас его дома не было, видимо, уже ушёл. Да и мне до Хогвартса осталось всего ничего — перейти мост. Каждый день так на работу добираться — далековато. Но пусть это станет моей физической активностью. Уж не знаю сколько тут шагов, километра четыре, думаю.

Дочка постоянно говорила, чтоб я выходила и гуляла. Для сердца полезно. Хах! Ну теперь уж нагуляюсь так нагуляюсь. А с такими видами, и погулять не жалко то.

* * *

Первым делом, помимо осмотра всей этой архитектурной красоты, я собиралась найти кабинет. Бродила скорее интуитивно, нежели знала, куда точно идти. И не смотря на то, что в школу ученики приедут только завтра, здесь всё равно кипела жизнь! Очаровательная мелодия разливалась в коридоре, заполненном портретами. Но вдруг запнулась, оборвалась на полуноте, словно подавившись собственной фальшью.

— Не та нота, Николас! — прошипели откуда-то справа.

Я повернула голову и чуть не рассмеялась. На портрете в тяжёлой золочёной раме сидела дама. Пальцы так и застыли над клавишами, готовые в любой момент продолжить, но лицо выражало такое неподдельное раздражение, что становилось ясно: музыке сегодня конец.

— Да чтоб ты понимала, клуша! Ты даже три класса не проучилась! — огрызнулся кто-то невидимый. Из-за крышки клавесина вынырнула голова в кружевном воротнике. — Я напомню тебе в шесть тысяч восемьсот пятнадцатый раз, что я — Мастер королевской музыки!Это была самая престижная должность, которую мог получить музыкант в Англии. Master of the King's Music: Этот пост был учрежден в 1625 году королем Карлом I для выдающегося композитора или исполнителя, который отвечал за музыку при дворе. Первым обладателем этого титула стал Николас Ланье.

Причёска женщины — многоэтажная конструкция — досадно завалилась набок, когда та подскочила, возмущённо раскрыв рот, готовая высыпать сотню ругательств. Она поправила прическу с лёгкостью многовековой привычки и вдруг заметила меня. Всё её внимание мгновенно переключилось, гнев испарился, сменившись жадным любопытством.

— О, новенькая?

— Да, мадам.

— Ой, душечка, полно тебе! — женщина махнула рукой, и нарисованный рукав качнулся, словно от сквозняка. — Какая я тебе мадам…

— Правильно! — встрепенулся мужчина, названный Николасом. Он выпрямился во весь рост, и теперь стало видно, что он в бархатном камзоле, с коротким плащом, небрежно наброшенным на плечо. — Никакая ты не мадам, Мэри, ведьма ты и есть ведьма! Лучше скажите, как вам наша игра, юная леди? Вы, судя по всему, слышали мой пассаж в верхнем регистре…

— Кому интересна твоя музыка, старый пень! — прикрикнула Мэри. — Давно пора сжечь твой портрет, чтоб не портил воздух!

— Ха, как тебя? — Ланье картинно схватился за сердце. — Меня — сжечь?

— Меня не сжигали, а повесили, дурья ты башка! — парировала дама.

— У него не осталось слуха, Мэри, только амбиции, — вздохнула третья.

Я перевела взгляд левее. Портрет постарше, рама тёмная, строгая, с серебряными вставками, висела чуть выше остальных — словно её хозяйка и при жизни привыкла смотреть на всех свысока. Женщина в зелёном платье с чопорным воротником-колесом грустно покачала головой. Она была нарисована со смешной шляпкой каких-то гротескных размеров, поля почти закрывали лицо. Обилие декора для шляпы поражало: вся она была увешана рюшами, оборками и лентами.

— Ты бы помолчала, Каллидора, — обиженно буркнул Николас. — У самой-то вкус пропал ещё, поди, при жизни.

— У меня, в отличие от тебя, он хотя бы был.

Мэри тем временем уже забыла про ссору и вовсю разглядывала меня, прищурившись.

— Так ты значит преподавать приехала? А кто ж ты будешь, милая?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Ланье тоже внезапно переключился на меня с такой страстью, будто я была его единственной слушательницей за последние сто лет.

— Вы слышали тот пассаж? Тридцать вторые ноты, идеальное легато, пальцы сами порхали, как мотыльки над…

— Как больные шмели над помойкой, — закончила Каллидора.

Николас издал звук, похожий на кипение чайника.

— Дамы! И уважаемые господа.

Голос грянул как гром среди ясного неба. Я вздрогнула и обернулась. Прямо передо мной, занимая едва ли не всю стену от пола до потолка, висел портрет в массивной мраморной раме. Он был огромен — в два моих роста, не меньше. С него на нас смотрел мужчина в чёрной мантии старинного покроя, с широкими рукавами, подбитыми мехом. Седые виски, тёмные волосы, убранные назад, прямой, спокойный взгляд.

— Успокойтесь, — продолжил он негромко, но в наступившей тишине каждое слово звучало как указ. — Если вы не забыли, то перед нами волшебница. — Он перевёл взгляд на меня, и я почувствовала, как под этим взглядом у меня выпрямляется спина. — Мисс…

— Бербидж.

— Профессор Персиваль Рэкхем, — представился он и чуть склонил голову, отчего тени на его лице изменились, сделав его ещё более живым, чем он был. — Вы, стало быть, новый преподаватель?

Из соседних портретов выглядывали лица — вытягивались шеи, кто-то приоткрыл нарисованную дверь, кто-то отложил карты, кто-то просто застыл, наблюдая.

— Да, буду преподавать маггловедение.

— Мы слышали, вы попадали летом в больничное крыло. Говорят, несчастный случай с зельями? — снова втиснулась в разговор Мэри.

— Уже поправилась. Благодарю.

— Обязательно займите одну из школьных лабораторий, — продолжала она. — Там безопаснее. На причитания нынешнего профессора не обращайте внимания, он у нас ворчу…

Женщина не успела договорить, когда её перебил Николас:

— Кто бы говорил, сама-то зельеварение использовала, чтоб магглов обманывать.

— Мисс Бербидж, — голос Рэкхема прозвучал ровно, без повышения тона — но Николас осёкся на полуслове и умолк так внезапно, будто ему зажали рот. Даже Мэри прикусила язык и только сверкнула глазами в сторону музыканта. — Вы уже ознакомились с расписанием? Знаете, где находится ваша аудитория?

— Честно говоря, я как раз пыталась её найти, когда наткнулась на… — я запнулась, подбирая слово, — на этот замечательный концерт.

— Концерт! — фыркнула Каллидора. — Это он называет концертом. Я называю это публичной порчей музыкального наследия семнадцатого века.

— Вы все просто завидуете, что при дворе Карла играла не вы, а я! — немедленно отреагировал Ланье.

— При дворе Карла я была… — Каллидора сделала многозначительную паузу и многозначительно постучала пальцем по раме своего портрета, намекая на свой нематериальный статус, — …не у дел. Но слух у меня, в отличие от некоторых, сохранился!

— Чтоб вы знали, мисс Бербидж, — тут уже, чтобы оправдаться, музыкант перевёл взгляд снова на меня. — я был одним из новаторов, который представил новый стиль итальянской монодии в английской музыке! Мои современники говорили, что я…

— Николас, — перебила Мэри. Она снова уселась за клавесин. — Она только приехала, а ты уже собираешься грузить её сплетнями.

— Это не сплетни! Это — исторические свидетельства!

— Это сплетни столетней давности.

— Но от этого они не становятся менее интересными!

— Прошу вас! — Рэкхем не повысил голоса — он просто сказал эти два слова чуть громче обычного, и в них уместилась такая усталость, что спорщики пристыженно замолчали. Каллидора отвернулась и принялась поправлять причёску, делая вид, что ей безумно интересно состояние своих локонов. Мэри уставилась на клавиши с видом оскорблённой добродетели. Николас демонстративно засунул руки в карманы камзола и уставился в потолок. — Ваш кабинет в Северной башне, — продолжил он, и его взгляд скользнул по моему лицу. — Лестницы сегодня капризны. Они чувствуют предвкушение начала года — нервничают, как первокурсники перед распределением. Позвольте предложить более надежный путь.

Он повернулся в своей раме, и пейзаж за его спиной — вид на темнеющее озеро и горы — поплыл, сменившись интерьером библиотеки, а затем длинным, залитым вечерним солнцем коридором.

— Следуйте за мной. Я покажу вам прямую дорогу к винтовой лестнице в вашу башню. И, что немаловажно, — он обернулся, и в уголке его глаза блеснула искорка, — по пути вы избежите встречи с Филчем, который, как мне доложили, сегодня особенно рьяно оттирает одно конкретное пятно от веселого зелья 1972 года. Процесс… эмоциональный.

Я кивнула на прощание остальным — Каллидора Блэк ответила коротким кивком и строгим «удачи, милочка».

— И не заблудитесь! — добавила Мэри с живым участием, наклонившись вперёд.

— Я тоже мог вы вас проводить, моё чувство направления безупречно!

— Да ты бы и в одной комнате заблудился, если бы там стояло зеркало, — бросила Каллидора.

— Заходите ещё! — перекричал их Николас, уже обращаясь ко мне, с напускной торжественностью прижимая руку к груди. — Я сыграю вам настоящую музыку!

Я невольно улыбнулась. Мы двинулись — я по каменному полу, Рэкхем словно не двигался, а перетекал — вот он в одном портрете, и уже в следующем, и ещё дальше, не теряя ни осанки, ни выражения лица. Пространство для него не было преградой — только рамками.

— Не обращайте внимания на эти споры, — тихо сказал профессор, когда мы отошли подальше. Его голос звучал теперь более доверительно, почти заговорщицки. Гулкие коридоры Хогвартса поглощали звуки, но его слова доходили до меня чётко, будто он шёл рядом, а не был нарисован на стене. — Мэри хотела стать оперной певицей, но попала в портрет аккомпаниатора. Травма на всю загробную жизнь.

— А Николас? — спросила я, больше из любопытства, чем из необходимости поддержать разговор.

— Николас Ланье, — произнёс он, словно пробуя имя на вкус. — При жизни он действительно был выдающимся музыкантом. И при дворе, и вне его.

Он перешёл в следующий портрет — в нём за его спиной мелькнули высокие окна, залитые золотистым светом, — и продолжил:

— Но есть у него одна особенность. Он никогда не признаёт, что ошибся. Ни в ноте, ни в выборе, ни в… людях.

Я тихо хмыкнула.

— Знакомый тип. — Мой муж тоже никогда не признавал поражения. Переспорить его было почти невозможно. И я часто говорила, что не буду ездить с ним в гости к нашим друзьям, если он и дальше будет себя так вести!

— Весьма, — спокойно согласился профессор.

Мы свернули в новый коридор.

Портреты здесь были иными — более молчаливыми, и в основном пейзажными. Некоторые лишь лениво поворачивали головы, провожая нас взглядами. Другие делали вид, что спят, хотя я была почти уверена — слушают.

— Что вы расскажете про Каллидору? — спросила я, остановившись на мгновение, уже втянувшись в этот странный, почти уютный разговор.

— Каллидора, — вторил профессор Рэкхем, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка — не то уважения, не то снисхождения, не то того особого тона, которым говорят о людях, чья репутация пережила их самих, — урождённая Блэк, разумеется. Вышла замуж за своего четвероюродного племянника, как это было принято в их семействе. Несла традиции, блюла чистоту крови, презирала магглов и сквибов…

— И шляпы? — не удержалась я.

— Да, как ни странно, но портретист об этом не знал, — поведал профессор. — При жизни она была невыносима. Но, знаете, портреты имеют одну особенность.

Мы остановились. Его рама теперь висела в нише с тусклым светильником — тени делали лицо почти античным, строгим и красивым.

— Какую же? — спросила я.

— Со временем даже самый ядовитый характер… оседает. Как вино, которое перестали взбалтывать. Каллидора уже полтора века не может ни на кого наложить проклятия, некому отказать в наследстве. Ей осталось только ворчать и слушать своих друзей, одна из которых жила среди магглов. — Он сделал паузу. — Она стала почти безобидной.

— Почти?

— Она всё ещё Блэк, — сказал Рэкхем, и это прозвучало как объяснение. Часть пути я прошла в одиночестве, когда рядом не было портретов или гобеленов. После того портретного коридора пришлось переходить в другую часть замка через небольшой мост, соединяющий разные части замка. Я остановилась, всматриваясь в даль. Внизу, далеко-далеко, расстилалось Чёрное озеро — гладкое, почти чёрное, с зеркальной поверхностью, в которой отражалось утреннее небо. Серая гладь воды казалась металлической, и только изредка по ней пробегала рябь. На другом берегу начинался Запретный лес, с виду больше похожий на обычный.

Мне лично ходить туда никто не запрещал, но в один из дней, когда мы с Агнесс прогуливались до Верхнего Хогсфилда, ближайшей к нам деревушке, я поняла, почему студентам строго-настрого велели держаться подальше даже от опушки.

Среди деревьев в стороне от дороги я первой заметила огромного паука. А потом ещё и второго — поменьше, но от этого не менее мерзкого. Третий раз в моей жизни я испугалась настолько, что у меня моментально пересохло в горле. Язык прилип к нёбу, как банный лист к жопе. Намертво. Рукой я остановила подругу и указала в сторону огроменного паука. Нет, вы не понимаете, один из них был одного со мной ростом. Как выяснилось, шипастый паук-матриарх обитал в основном в Запретном лесу. Но тут, видимо, оказался в виде исключения!

Лапы — длинные, узловатые, покрытые шипами, — перебирали землю с тихим, маслянистым шорохом. Тело переливалось тусклым, бурым панцирем, и на нём — как насмешка — алело яркое, почти рубиновое пятно.

— О, — Агнесс тут же достала палочку, — мы сегодня может быть подзаработаем! — В её голосе не было страха. Там был расчёт. И — боже мой — азарт. Я уставилась на неё как на сумасшедшую. Подзаработаем? На чём? На наших шкурах? Или она планирует продавать билеты на представление «учитель маггловедения и знахарка становится закуской»? У меня то палочка в кармане так, для красоты больше! Как махать знаю, заклинания помню, а не получается! Так что в этом бою я никак не помощница.

— Ты с ума сошла?! — прошипела я, пятясь.

— Это шипастый паук-матриарх, — кивнула Агнесс в сторону огромных членистоногих. — Обычно в Лесу сидят, но всё чаще выползать стали. Огня боятся. А мы не будем жечь — клыки и яд испортятся. Паутину можно продать, знаешь за сколько?

Печально, я только инсендио и могла использовать.

— Я не знаю, и знать не хочу!

Как и многие магические животные, они оказались устойчивы ко многим заклинаниям и могли, ну такое я видела впервые, зарываться в землю. Подзаработать в итоге не вышло, потому как один так и не вылез из земли, а матриарха было не так-то просто убить. Приближаться ближе не стали.

— Почему они так близко к людям? — спросила я, когда дыхание выровнялось. Агнесс пожала плечами.

— В последнее время часто. И волки тоже. Не знаю, может, в лесу голодно.

Мне приносили части этих существ, я знала, как выглядят их внутренности, шёлковая паутина или клыки, видела их самих на картинках, но никогда — вживую.

И больше никогда не хотела бы, если честно. Так что старалась ходить по дорогам, а любоваться красивыми видами лучше в местах, как это. Красиво, ветрено, и подальше от всякой нечисти. Тут она была не вымышленной сказкой…

— Вы хорошо их знаете, — заметила я, продолжая разговор, когда мы были уже у самого конца. Зная, что поблизости класс маггловеления, не трудно догадаться, что и кабинет учителя где-то рядом.

— Я здесь уже несколько столетий, мисс Бербидж. — Рэкхем остановился на картине с чёрным фоном. — Когда проводишь с кем-то триста лет в одном коридоре, поневоле начинаешь разбираться в потёмках чужой души.

Я хотела спросить ещё что-то, но в этот момент сильно громыхнуло, лязгнуло, и лестница провернулась по своей оси, лениво перебирая ступенями, будто потягивалась после долгого сна, и замерла в новом положении.

— Капризничает, — прокомментировал Рэкхем. — Я же говорил. Предвкушение начала года.

— Спасибо за вашу помощь, я бы долго бродила здесь одна.

Улыбка профессора почти утонула в его бороде.

— Сегодня собрание, найдёте дорогу к кабинету директора?

— Думаю, что найду. Ну а если нет, теперь знаю, у кого просить подсказки.

В конце концов, если трёхсотлетний портрет готов быть моим навигатором, то всё будет хорошо. Или, по крайней мере, не совсем плохо. Мы с профессором Рэкхемом тепло попрощались, и я осталась одна. Глянула на наручные часы — купила их в комиссионке, не зная, будут ли часы в классе. А без них тяжеловато. По времени оставалось сорок минут — как раз чтобы спокойно осмотреться в новом кабинете, пройтись по классу и уже без спешки отправиться на педсовет.

Дверь поддалась с трудом, упёршись во что-то тяжёлое с той стороны. Я навалилась плечом, крякнула — и протиснулась в щель.

— Ну-у-у здрасьте, приехали! — протянула я, когда наконец протиснулась внутрь. Первое впечатление от кабинета было простым и очень ёмким. Свалка. Нет, не так. СВАЛКА. Причём не обычная, а организованная человеком, который искренне верил, что «это ещё может пригодиться».

Просторное помещение, судя по всему, задумывалось помимо кабинета ещё и как образцово-учебная аудитория — высокие потолки, большие окна, сквозь которые проникал свет, и даже остатки былого величия в виде тяжёлых портьер на окнах. Но сейчас это был настоящий… чердак. Вдоль стен громоздились экспонаты: старый факс соседствовал с пылесосом, который, судя по всему, никогда не знал розетки.В углу сиротливо притулился пузатый телевизор с деревянными боками. На нём стояла ваза с засохшими цветами и почему-то череп какой-то мелкой твари. Чуть дальше — телефонные аппараты разных эпох, пишущая машинка, стопки старых газет, какие-то провода, батарейки, будильники, шахматы без половины фигур и, судя по всему, велосипедный насос.

Но самое забавное ждало меня в самом дальнем углу кабинета. Там, прислонённая к стене и накрытая какой-то ветошью, стояла… старинная корабельная пушка. Что он собирался делать — обстреливать учеников, которые не сдали зачёт? На пушке висела табличка. «Маггловское средство дипломатии».

— Ладно. Справедливо.

Мой рабочий стол — массивное деревянное сооружение с кучей ящиков — был завален какими-то сомнительными заметками на тему магглов. «Почему магглам нужно электричество?» — гласил заголовок одного из них, написанный дрожащим почерком. Другой пергамент был посвящён «Играм магглов» — там упоминались карты, крестики-нолики, домино. Видимо, это и была вся программа Квиррелла. Рядом валялись брошюры на тему «Как работают маггловские школы» и «Почему магглы не летают».

— Что ж, — вздохнула я, отодвигая в сторону стопку старых газет «Ежедневный пророк» за прошлый год.

Следующим помещением, которое предстояло осмотреть, был сам класс. В отличие от захламлённого кабинета, само учебное пространство выглядело более опрятно. В середине стояли парты — старые и исцарапанные, единственным отличием от знакомых мне заключалось в том, что они были одиночными.

На доске — обычной меловой, не магической — я заметила остатки прошлогодних записей: «Домашнее задание: эссе на тему «Почему магглы ездят в этих железных коробках?» И ниже другая надпись: «Палочки на стол!»

Боже, дети везде одинаковые.

До педсовета оставалось полчаса. Пора было собираться.

Напоследок я окинула взглядом этот странный но какой-то по-своему уютный класс. С первого сентября здесь будет звучать мой голос, объясняющий юным магам, что магглы — это не просто странные существа. Это целый мир. И мне предстояло стать для них проводником в этот мир.

— Что ж, профессор Бербидж, — сказала я себе, одёргивая мантию. — Время показывать этим детям, что магглы не такие уж и простые.

Поправив сумку на плече и наскоро протерев пыль со стула для посетителей, я вышла в коридор и направилась на педсовет.

— Итак, — начал Дамблдор, когда все немного угомонились, — последний педсовет перед началом нового учебного года. Завтра в четыре часа пополудни прибывает «Хогвартс-Экспресс». Надеюсь, все готовы?

По комнате прокатилась та особая волна сдержанного преподавательского вздоха, в которой слово «готовы» обычно означало: «смирились ли вы со своей судьбой?»

Кто-то тяжело вздохнул. Кеттлберн отсалютовал кружкой. Флитвик трагически прикрыл глаза. Макгонагалл коротко кивнула с видом человека, готового лично встретить конец света у входа в школу и при этом сделать замечание по поводу формы. Один только Снейп выглядел так, будто морально уже пережил первые две недели сентября и теперь находился где-то на стадии тихого внутреннего разложения.

— Прекрасно, — мягко продолжил он, сцепляя пальцы. — Тогда перейдём к организационным вопросам. Минерва?

Макгонагалл немедленно выпрямилась ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже было некуда. Перед ней лежала целая стопка аккуратно разложенных пергаментов, перевязанных лентами.

— Окончательно утверждено расписание, — начала она сухим деловым тоном. — В этом году увеличена нагрузка у преподавателей чар, трансфигурации и зельеварения. Также были перераспределены факультативы… Потянулось то самое вечное, знакомое любому педагогу собрание. Таблицы, нагрузки, часы. Факультативы. Отчёты. И, господи помилуй, годовой план работы.

Я сидела, слушала всё это — и с каждой минутой всё сильнее ощущала почти мистическое дежавю. Меняются миры. Меняются эпохи. Меняются способы добраться до работы. Но педсоветы, кажется, бессмертны. С коллегами, которые ворчат друг на друга уже лет двадцать, но всё равно почему-то продолжают сидеть за одним столом.

— Анализируя образовательную работу за прошлый учебный год, а также западающие зоны, — продолжала Макгонагалл с таким выражением лица, будто лично объявляла военное положение, — было решено вынести приоритетными в деятельности школы следующие задачи...

Потом, я пропустила часть диалога и очнулась только на середине.

— Вы сказали её матери: «если ваша дочь продолжит взрывать котлы, это может закончиться трагедией».

— Это была профессиональная оценка ситуации.

Кеттлберн тихо хрюкнул в кружку. Флитвик закашлялся так подозрительно, что стало ясно — прячет смех. Макгонагалл прикрыла глаза.

— Северус… иногда я искренне не понимаю, как вам вообще удаётся разговаривать с людьми.

— Обычно плохо, — спокойно ответил Снейп.

— Коллеги, — подвёл черту Дамблдор. — Я вижу, что все устали. Давайте закончим на том, что завтра — важный день. Встречаем детей. Помним: для них это начало приключения. Для нас — продолжение работы. — Он улыбнулся своей мягкой, чуть загадочной улыбкой. — А работа, как известно, делает нас лучше.

От Автора: 2026 год прокатился катком, но я возвращаюсь. Хотя бы потому что неправильно вдруг умирать и с недописанными историями. Чтоб вы были в курсе, я сейчас прохожу химиотерапию, так как у меня третья стадия рака. На бусти на всякий случай оставила спойлеры и сюжетные линии, которые уже сейчас вижу в этой работе.