I. Am. Spider-Man. (джен)

— Аааа, Питер, ну съешь же хоть немного овощей! — прозвучал уставший, почти умоляющий голос.

В ответ из-за стола донеслось лишь сердитое, совсем не детское ворчание. Лицо мальчика исказила капризная гримаса, выражавшая стойкое неприятие.

— Не буду! — отрезал он.

ЛЯЗГ. Ложка, выскользнувшая из маленькой ручонки, с неприятным звоном покатилась по полу.

— Они противные!

В воздухе повис раздражённый, полный бессилия вздох. Мэри Паркер, обычно сияющая, сейчас выглядела измождённой.

— До чего же он упрямый, — с грустью произнесла она, обращаясь к сидящим напротив.

Вздохнули и её муж, и гости. Но дядя Бен, чьи глаза всегда лучились добротой, лишь усмехнулся.

— Что ты, Мэри, по-моему, это даже замечательно. В нашем мальчишке живёт настоящий боец.

— Что скажешь, Мэй? — подхватил Ричард, подмигивая жене. — Питер Паркер: будущий герой в детском комбинезончике.

— Ричард, перестань, — фыркнул Бен, но в его глазах плескалась улыбка. — Она теперь до бесконечности будет этим умиляться. А страдать-то мне!

— Не слушай его, — Мэй нежно потрепала мужа по рукаву. — Бен ворчит, но на самом деле он счастлив не меньше моего. Подожди, когда у нас появится малышка Гвен! Я уже представляю, как они будут неразлучны, словно два героя в одинаковых комбинезончиках!

* * *

— Мне… мне чертовски жаль, мистер и миссис Паркер. Вы ни в чём не виноваты. Мы проведём дополнительные обследования, чтобы выяснить… возможны ли ещё дети. Но что касается Гвен… — врач нервно кашлянул, — повторюсь, приношу свои глубочайшие соболезнования.

В гостиной, где ещё недавно звучал смех, воцарилась гробовая тишина, которую разрывали лишь сдавленные, душераздирающие рыдания Мэй. Воздух стал густым и тяжёлым, наполненным болью и пустотой.

И сквозь эту пустоту — шаги. Тяжёлые, отмеряющие такт чьему-то горю.

— Мне… так жаль, Мэй. Гвен… она…

В ответ ему прозвучал пронзительный, надрывный стон, от которого сжалось сердце.

Не с того начала. Совсем не с того.

Нужно было отступить. Перемотать плёнку назад. Сделать глубокий вдох.

— Знаешь, — Мэри снова заговорила, запинаясь, — мы всегда будем рядом. Мы с Ричардом. Бен, Мэй… Питер… ваш Питер всё ещё с вами.

— Мы считаем, что ему нужна не просто пара взрослых, которые о нём позаботятся, — тихо, но твёрдо добавил Ричард.

— Ричард… Мэри…! — вырвалось у Бена, и в его глазах читалось безмерное облегчение.

Их руки сами потянулись друг к другу. Сплелись в крепком, объединяющем объятии. И тогда полились слёзы. Долгие, горькие, очищающие. Общие.

— Гвен… — сквозь рыдания произнесла Мэй, — она теперь будет присматривать за нами с небес. Я это точно знаю. И… иметь такого ангела-хранителя… Питеру очень повезло.

* * *

— Мамочка?

Мэри обернулась на тонкий голосок. Пальцы никак не могли справиться с крошечной серёжкой-гвоздиком.

— А вы когда вернётесь?

— Очень скоро, малыш. Через несколько недель, — голос её дрогнул, губы задрожали. — Иди ко мне. — Она притянула его к себе. — Не волнуйся, солнышко. Тётя Мэй и дядя Бен побудут с тобой, пока нас не будет. Разве ты не любишь, когда они приходят?

Мальчишка почувствовал, как внутри у него всё затрепетало от предвкушения, словно от самой желанной в мире конфеты.

— ДА!

— Тогда, — Мэри улыбнулась, смахивая предательскую слезинку, — это будут самые потрясающие недели в твоей жизни!

— Правда? Правда?!

— А ты рад?

— Да — несомненно!

— Где ты выучил такое слово? — удивился Ричард, завязывая галстук.

— В «Времени приключений»! — сияя, выпалил Питер.

Широкая, счастливая улыбка озарила лицо отца.

— Ох, иди сюда, мой маленький гений!

И их смех — звонкий, беззаботный детский и счастливый материнский — слился воедино, заполнив собой комнату.

Наслаждайся этим. Запомни этот миг. Пока он длится.

Они смеялись и обнимались до тех пор, пока Мэри и Ричарду не пришла пора уходить.

Они так и не вернулись.

* * *

Три часа ночи. В доме было холодно и непривычно тихо. Питер лежал без сна, глотая темноту. Ему захотелось пить.

Скрип.

— Дядя Бен?

Тихое сопение. Шарканье босых ног по прохладному полу.

— Дядя Бен? — снова позвал он, и голос его звучал сипло и неуверенно.

И снова в ответ: Скри-и-ип.

Питер толкнул дверь и увидел его. Дядя Бен сидел на краю дивана, и его глаза в свете луны были красными и опухшими.

— Почему ты не спишь, Пит?

— Я хотел пить и… и я услышал, — мальчик сглотнул комок в горле. — Мне показалось, ты плачешь. Я… я подумал, что, может, смогу помочь. Ведь ты всегда заботишься обо мне. Тебе… тебе больно, дядя Бен?

— Ох, Питер… — Мальчик инстинктивно отпрянул, но сильные руки дяди притянули его к себе в объятия. Обычно такие тёплые и надёжные, сейчас они были другими — дрожащими и беззащитными. Может, оттого, что дядя Бен плакал, а Питер не смеялся, как всегда. — Прости меня, прости, что я не смог уберечь их. Но теперь я буду для тебя отцом. Ты не будешь один, клянусь. И я обещаю защищать тебя, пока буду дышать…

* * *

Девять долгих лет.

Ровно девять лет понадобилось Бену, чтобы сдержать своё слово.

И в тот самый миг, когда жизнь покидает его тело, Питер в отчаянии проклинает всех древних богов, но прежде чем он успевает что-либо предпринять…

— Пи… Питер. Взгляни на меня. Посмотри на меня, сынок.

— Дядя Бен, нет… только не это…

— Тш-тш, всё в порядке. С тобой всё будет хорошо. Просто… обещай мне. Обещай, что защитишь Мэй. Она… она теперь совсем одна. Скажи ей… скажи, что я люблю её сильнее жизни…

— Умоляю, не уходи, дядя Бен! Прости меня, это я во всём виноват, прости! Не покидай меня!..

И с этой секунды мир переламывается пополам.

— Уууууррр ааааххххр уууххрр ааааахххрр… ррргггхх.

Девятилетний Нед издаёт низкое рычание.

Они играют… в шарады?

Восьмилетний Питер визжит от восторга. Он-то сразу понял, кого изображают!

Окружающие лишь пожимают плечами:

— А это кто вообще должен быть?

И тогда Питер торжествующе цитирует:

— Не стоит злить вуки!..

И в этот миг происходит чудо — мгновенное соединение душ, двух незнакомцев, узнавших в друг друге родственную душу. Они становятся побратимами.

Всё началось именно здесь.

— ВЗДООООХ! — вслух провозглашает Нед.

— Парень только что… он только что озвучил «вздох»?

— Вы только посмотрите — эти два юных гения вот-вот влюбятся друг в друга.

И это уже по-настоящему никогда не кончится.

— Знаешь, тебе скоро сорок, а ты уплетаешь целый торт в одиночку.

— Ну, а что? Я могу себе позволить.

— Да брось, Питер. А дети?

— Оу, Эм-Джей, дети… Наши дети. Разве этот мир не прекрасен?

— Хватит меня отвлекать. Отвлекающие манёвры — это не твой конёк. И мало ли нам укуса паука — если так стараться, то и до диабета недалеко.

— Пф-ф, у меня же есть Бэннер и доктор Чо, они меня в два счёта починят.

— И ты должен подавать хороший пример нашим столь же гиперактивным детям.

— Это у них от твоих генов. От меня им досталась лишь очаровательная улыбка, эти шикарные волосы…

— Питер.

— Угх, ладно, ма-а-ам.

* * *

Мэй одна в своей квартире. Она не понимает, что произошло, но она вернулась. Потерять пять лет жизни, а потом вот так просто очнуться… А в новостях тем временем говорят о каких-то чудовищных взрывах, космических кораблях и…

БАМ-БХ!

— Что за… Питер?!

Он тяжело падает на колени.

— Почему… почему это всегда так больно, Мэй?

Кровь.

На его руках.

Ссадины.

На его лице.

Рана.

В его груди.

— Ты… ты здесь!.. — Её пальцы дрожат, касаясь его щеки. Недоверие, смешанное с надеждой. — Ты правда здесь… Боже мой, Питер, умоляю, никогда не исчезай так снова, я звонила тебе, искала везде, но даже Нед ничего не знал. А потом, эта пыль…

ТШШ-Ш.

Что-то не так.

Совершенно не так.

Он не сияет от радости, не смеётся.

Мэй осторожно, почти боясь ответа, спрашивает:

— Что случилось, Питер? Ты… ты ранен?

— Не… — выдыхает он, — Не так, чтобы это можно было просто залечить, Мэй.

— …Можно я попробую?

— Пожалуйста… мне так больно.

Что делать, что делать?!

Э-э…

— Говори со мной. Расскажи мне всё, Питер. Всё подряд.

Его взгляд пуст и отстранён. И в нём снова вспыхивает та самая, знакомая боль осознания. А потом — стена.

— Я не знаю, Мэй… — Всхлип, разрывающий тишину. — Просто… думаешь, я уже должен был привыкнуть к этому… ещё со времён Бена…

— О чём ты, Питер? — имя Бена не произносили вслух много лет. — Привыкнуть к чему?

Их взгляды встречаются.

В его глазах — бездонный страх, всесокрушающая боль, полное опустошение.

И Мэй в тот же миг понимает — случилось нечто непоправимое. Нечто, что она, возможно, не сможет исцелить.

— …Что случилось?

Первая слеза капает на пол, орошая бледное лицо Питера горьковатой влагой, слишком хрупкой для той тяжести, что она несёт…

И.

— Тони мёртв.

* * *

Вы слышите это?

Кругом темно. Вы, наверное, ничего не разглядите. Но магия звука в том, что вам достаточно его услышать, чтобы поверить — он реален.

Так что прислушайтесь. Если вы хорошенько напряжётесь и наклонитесь чуть правее, возможно, тогда вы уловите это — тёмное обещание завтрашнего дня, шелест взметающихся волос на ветру, существующий в измерении, где нет ни ночи, ни дня, а есть только вы и солнечный свет, готовый треснуть.

Рассвет, разбивающий надежды.

В его комнате, в каждом прерывистом вздохе, в каждом миге моргания, в том, как воздух застывает, наполняясь призрачным синим свечением —

Будьте внимательны.

Не слушайте монотонное жужжание приборов или тихий стон, застрявший в горле Питера (он задерживает дыхание, он не смог этого сделать).

Это лишь отвлечёт вас.

Просто.

Сосредоточьтесь.

Прислушайтесь к звуку рушащейся надежды, к нарастающему гулу отчаяния — тяжёлому скрежету сдвигающейся шестерни судьбы.

Если не выходит, и вам кажется, что ничего нет, что всё это иллюзия — попробуйте снова.

Вы непременно услышите это. Вы обязаны услышать это.

Потому что в каждом тиканье часов, в каждой новой волне мыслей, в медленном танце пылинок в луче света — что бы ни случилось в следующие секунды, что бы он ни решил потом, это навсегда останется нитью, что свяжет Питера.

С прошлым, настоящим и будущим.

Это станет тем, что превозмогает время и будет жить вечностью в груди этого мальчика.

Это то, что делает его им.

Питер проглатывает солнце.

И затем, и затем…

— Прошло… — его голос прерывается, пустой и полный слёз, — Прошло так много времени, Пит.

* * *

Нужно не так уж много, чтобы сломать одного-единственного Питера Паркера.

В сущности, он уже давно разбит. Игрушка в руках Древних Богов, забава для избранных.

И именно в этой боли, среди осколков его прежнего «я», он обретает свою истинную сущность.

Он не был бы Питером Паркером, если бы не страдал.

Но существует и нечто иное. Нечто, что всегда остаётся — назойливое присутствие, нарушающее утешительный покой мрака.

Он слышит его, будто бежит по бескрайней луне, смеясь до слёз. Солнце ласкает его грудь, а ноги несут с электризующей скоростью.

Он видит его в новых обещаниях, в которые он всегда так отчаянно хочет верить.

Чувствует его в новых шансах, на которые он решается, затаив дыхание.

И даже когда он отчаянно пытается вырваться из его тисков, оно не гаснет.

Оно так же неотъемлемо от Питера, как и боль — его самая верная спутница.

И вот, его голос — такой реальный, будто он здесь, рядом…

«Здесь надежда», — шепчет оно.

«Здесь — Тони.

Здесь…

…дом».

За то мгновение, что требуется сердцу для одного удара, за секунду осознания, что это бьётся не его собственное сердце, Питер вырывается из оцепенения.

Ритмичное обещание присутствия — не голограмма, не мираж — целый оркестр звучит в его груди, достигая могучего, ровного гула, великого желания увидеть, что же будет, если…

Он останавливает себя.

Боится надеяться.

Но свет слишком ярок, чтобы его игнорировать, а Тони слишком реален, чтобы быть иллюзией.

И Питер ждёт.

Тарелки шипят, а малый барабан отбивает ритм в трепетном ожидании.

Сначала он видит морщины.

Глубокие борозды на лице, хранящие опыт, который, как ему кажется, он знает вдоль и поперёк — эту скорбь, эту потерю.

Затем — его плечи, согнувшиеся под невидимой тяжестью, и, наконец, глаза, устремлённые в пол с безоговорочным поражением — Питер впитывает всё это.

Более того, Питер всё понимает.

Тони сжимает губы в тонкую нить и вздыхает, его руки насильно расслабляются, пытаясь прекратить дрожь — это его привычка, когда он нервничает или чувствует себя не в своей тарелке, одна из тех мелочей, что знают только Питер и Пеппер — а не весь остальной мир.

Он сидит на стуле впереди, и весь синий цвет сливается в ослепительную, высокодетализированную проекцию самого человека.

Тони выпрямляется.

Затем — затем он поднимает взгляд, предположительно на камеру, и прямо в душу Питера. Тот застигнут врасплох и едва не падает, корпусом ударяясь о холодную плитку, разум готов поддаться сну, решив, что всё это лишь сон…

Но нет.

Вместо этого он впитывает образ — жадно, с отчаянной потребностью.

Каждая морщинка, каждая складка, каждая частичка цвета в его глазах. Карие, нежные, под покровом любви. А потом золотые, как послание в бутылке, пойманное ярким солнцем. Искра, притуплённая горем, глаза спящие и приглушённые, но, чёрт возьми, готовые вспыхнуть в любой миг, просто…

Ещё нет.

Именно в тот миг, когда его взгляд встречается с давним утешением, и он чувствует беспокойную энергию, исходящую от Тони, словно это было вчера, Питера осеняет: это первый раз, когда он видит его во всей полноте.

И цвета обрушиваются на него водопадом, прекрасная картина живого, дышащего Тони.

Слёзы наворачиваются без спроса. Мгновенные и неудержимые. Его рот приоткрыт в немом изумлении, слёзы застилают взор.

Питер яростно трёт глаза, но они бегут и бегут, и он продолжает тереть их, пока образ Тони не становится кристально ясным, будто он прямо здесь, с ним.

И он думает, что, возможно, это — оно. Ответ, который он ждал так долго. Потому что он задавал вопрос не тем людям, получал такие разные ответы, что забыл, каким же был сам вопрос. Но теперь он вспомнил, и теперь он найдёт ответ.

Когда Тони говорит, выглядя таким же потерянным, как чувствует себя Питер, он видит в его глазах то же опустошение, ту же беспомощность, что Питер носил в себе всё это время.

Как же сильны были Мэй, Эм-Джей и Нед, сдерживая слёзы, когда видели его таким.

Потому что Питер не может. Что ж. Ему и не нужно. Не в безопасности своей комнаты. Но если бы его испытали, он знает — он не был бы так силён. Но он будет стараться. Это он может обещать.

Тони начинает, и его голос — мимолётное присутствие, заполняющее всю комнату, безопасное одеяло, словно луна в ночном небе. Напряжённый, он произносит:

— Знаешь что… это не работает. Я… я попробую позже, Пит.

Питер двигается, чтобы встать, его рука тянется к уходящему, растворяющемуся Тони. Но на этот раз он успевает поймать свой разум и не позволяет себе быть раздавленным. И, правда, прежде чем он успевает сознательно решить, что делать, Тони возвращается.

Другое время. Тони выглядит немного старше, и прядки серебра вплетаются в его каштановые волосы.

— Привет, Питер.

Он счастлив.

А Питер — он прикрывает рот рукой, заглушая рыдание, вырвавшееся без его воли, потому что он… он так бесконечно благодарен, что у Тони был этот шанс.

(Интересно, когда же я получу свой?)

— Так. Я нашёл Харли.

Вдох.

Выдох.

Он должен это услышать, а не может, если рыдает, задыхаясь.

Вместо этого он пытается обуздать свой разум. Слушает всё, наблюдает за мельчайшими деталями. И его разум занят тем, что притворяется, будто всё хорошо. В конце концов, он всегда был хорош в притворстве.

Тони устраивается на стуле, и Питер только сейчас замечает, насколько он худой, определённая впалость в щеках и хрупкость, с которой он себя несёт. Прежде чем он углубляется в раздумья, Тони усмехается.

Это грустная усмешка, словно он делает это только потому, что ему неловко, или грустно. Но она поражает Питера, потому что в ней — отсвет старого Тони — того, с блестящим умом и ещё более блестящим сердцем.

— Прости, что смеюсь, я просто… представляю его с тобой, и не знаю, должен ли я бояться этого или ждать с нетерпением. В смысле, сейчас это довольно… невозможно. Но… Но человек может просто помечтать.

И как же полон восторга его голос.

Он останавливается, глаза ищут подтверждения.

— Могу я? Мне позволено мечтать, Пит?

Да, Тони, пожалуйста, теперь…

— Когда тебя забрали таким юным… Интересно, сколько же вещей ты тогда представил, что так и не сбылись.

Тень пробегает по его лицу.

И исчезает.

Тони улыбается.

Печально.

С сожалением.

Он снова прикрывает это чем-то другим, и говорит, склонив голову набок в раздумье:

— Вы могли бы стать отличными друзьями, знаешь ли.

Я не знаю, Тони.

— В смысле. Я уже слышу взрывы неудачных экспериментов, — смеётся, — и думаю, что у меня будет несколько ударов или сердечный приступ из-за вас двоих. Но ничего, что вы не могли бы починить. В любом случае, вы молоды и вам позволено быть глупыми. Плюс, — озорство, — я не тот, кто будет разбираться с последствиями. Пеппер — она как ваша супер-строгая мегатронная мамочка или типа того. Вам придётся отвечать ей.

Воодушевление вспыхивает на лице Тони, приобретая юношеский блеск, а затем сменяется чем-то более спокойным — морским бризом в тёплый солнечный день.

— Пеппер, — начинает он, — Пеппер станет матерью. И я… Я стану папой. Папочкой. Потому что у нас будет девочка, но так меня называть нельзя. Это было бы странно.

Смех вырывается из груди Питера, и он изо всех сил пытается сдержать его. Но ему и не нужно, потому что Тони всё ещё говорит, словно нашёл ответ на величайший вопрос жизни, сокровище самой желанной вещи во всём мире, и Питеру нужно это слушать.

— И она… она будет самым замечательным ребёнком, только потому, что Пеппер — её мать, а ты и Харли — её братья. Для моих детей — только лучшие люди. И никто не будет красивее, умнее и любимее, чем она.

Раздумье.

— И мы назовём её Мор…

— …ган, — выдыхает Питер.

— У тебя будет младшая сестрёнка. И мы будем семьёй.

Его глаза замирают на камере, и он смотрит на Питера, как на далёкую мечту, прекрасное будущее, которое должно было случиться.

То, как его лицо искажается от резкого осознания, то, как его глаза сдаются, отпуская надежду ради реальности — это было слишком для Питера.

Затем.

Затем он качает головой.

И он возвращается к безобразной правде, к этому Тони.

Фантазии, кажется, конец.

С жёсткостью в голосе, но с глубокой уязвимостью в глазах, он выплёскивает:

— Как же я этого хотел.

СТОП.

Другое видео.

Другой Тони.

Другое время, когда он был ещё жив.

СТАРТ.

Он уже здесь, и его взгляд устремлён прямо в центр.

Его плечи опираются на колени, он наклонился вперёд.

Когда он говорит, это отражает его старую натуру — быстрая речь и потенциал для лучшего, яркого будущего в нескольких словах, в нескольких интонациях его голоса.

(Или, может быть, это просто то, что есть Тони.

Будущее.)

— Я всегда знал, что младенцы плачут интенсивно, громко по ночам, и всё такое. Это как бы часть всего пакета услуг, понимаешь? И думаю, я единственный, кто этим наслаждается. Потому что я обычно не сплю. И эти ночи мы проводим вместе. Если я чувствую себя особенно сентиментальным, я выношу её на улицу, и мы смотрим на звёзды, — Он смотрит куда-то налево, на что-то, чего Питер не видит и не может надеяться узнать.

(Это его фото с Тони, в рамке, хранимое как сокровище. Лучше ему этого не знать.)

Его взгляд снова находит Питера, и он бормочет сожаления, голос низкий и полный агонии:

— Мы могли бы смотреть на них вместе, знаешь? Не знаю, почему ты так долго не спрашивал меня. И я раньше думал, что у нас есть всё время. Но потом, в ту пятницу… они напали. И внезапно времени не осталось.

Пауза.

И, возможно, это стало уже слишком слезливо для вкуса Тони, с тем, как его голос дрогнул посередине и как его пальцы заметно дрожали на коленях, потому что он отменяет всё это, с намёком на гнев и морем печали:

— Стой… вырежи это, Пятница, — Пятница не слушается, — Я не… я даже не знаю, зачем я это делаю, — он смеётся, — записываю послания призракам.

Тони выплёвывает это так горько, что Питер ошеломлён. Это он был причиной этого, причиной, по которой Тони носил такое тяжёлое сердце и…

— План провалился, Пит, я подвёл тебя, — и его голос хриплый, царапающий что-то глубокое и разрушительное.

Каждый атом в теле Питера движется, чтобы крикнуть — «Нет, Тони — ты не подвёл, пожалуйста, не думай так…»

Но, опять же, это голограмма, и что бы он ни сказал, его никогда не услышат. К чёрту всё.

Его тело, вместо этого, приподнимается, застывшее и готовое.

— Смотри, — продолжает Тони, глаза умоляют, и Питер ловит каждое слово, — Я, наверное, больше не буду этого делать. Терапевт говорит, что это заставляет меня срываться, говорит, что мне нужно двигаться дальше. Может быть. Наверное. Но, — и его взгляд находит самую мягкую точку в Питере, ту привязанность, которую ничто не может заменить, потому что это… это любовь Тони, и никто никогда не сможет надеяться заменить её, — я никогда не перестану думать о тебе, никоим образом. И я никогда не забуду тебя, карапуз. Потому что ты — одно из величайших событий в моей жизни.

Бззт.

Синее чудо.

Цвет, снова.

Тони.

И… Морган.

Морган-малышка, не ведавшая ничего, кроме безграничной любви своего отца.

Тишину комнаты разрывает смех отца и дочери — счастье, законсервированное во времени, врывается в куда более мрачный мир, где ему теперь нет места. Тони осыпает поцелуями её щёчки, дует в пухлый животик, заставляя её заливаться новым приступом беззаботного смеха. Питер не завидует. Он просто отчаянно хочет, чтобы у Морган этого счастья было больше.

Тони, кажется, забыл, что запись идёт, потому что, подняв взгляд, он удивлённо поднимает бровь и с поддельным упрёком поворачивается к дочери:

— Это ты лазила в мою броню?

— Неееет, — звенит ложный, игривый голосок.

Но он знает правду и лишь качает головой, переполненный нежностью, протягивая руку, чтобы оборвать запись.

БЗЗЗТ.

Едва видео с Морган гаснет, его сменяет другой Тони. Он выглядит много старше, морщины у глаз залегли глубже, но на лице — больше умиротворения, чем когда-либо прежде.

Тони садится.

И улыбается.

Улыбка печальная, но светлая, искренняя, но всё ещё хранящая шрамы былых битв.

— Прошло уже три года.

Слёзы в глазах Питера высохли.

Его губы потрескались, а во рту ощущается привкус меди и пепла.

Кажется, будто и впрямь минуло три года.

— И мне снова приснился ты.

Три года.

Пропавших.

Три года, что должны были принадлежать им.

И ещё два года одиноких страданий.

Но Тони выглядит так, будто обрёл подобие покоя в этой беспокойной жизни. И Питер ловит каждое его слово, жадно впитывая. Это ему принадлежит по праву, и он забирает всё.

(Всё, что вообще можно забрать у призрака.)

— Сон был тёплый, счастливый. Я помню, смеялся так сильно, что, даже проснувшись, всё ещё не мог остановиться. Улыбка не сходила с лица. Помнишь тот закат? Когда ты похитил меня на крышу соседнего небоскрёба? — Усмешка. — Так вот. Мы снова были там. Но на этот раз с нами был Харли. И вы вдвоём сговорились привести Морган без моего ведома. — Морщится. — Наверное, я тогда страшно бурчал. «Хочу, чтобы Морган была в безопасности, не смейте брать её на небоскрёбы, или я вас прикончу…» — вот что я говорил. А вы с Харли лишь переглядывались, мол, «что этот старик вообще себе позволяет». А я вам скажу. Я ваш отец.

И снова Тони смеётся — тем смехом, когда видны все зубы, голова запрокинута, а руки хлопают по коленям. Настоящий, грудной смех. Тот, что отзывается эхом в душе.

— Понял? Я сделал отсылку к «Звёздным Войнам». Боже, как я обожаю эту сагу.

А затем — становится серьёзным.

В его глазах — непривычная умиротворённость, а под ней — бездонная тоска, которую Питер чувствует своей кожей. Тони смотрит в пол, но видит не дерево и узоры, а призраков былых возможностей.

Питер останавливает руку, тянущуюся к этой прекрасной иллюзии, не смеет приблизиться, зная, что это лишь подготовит почву для нового падения.

Вопрос жизни и смерти необратим.

Питеру известно это лучше кого бы то ни было.

— Тогда позвонила Пеппер. И когда мы вернулись, все были там. Хэппи, Роуди, даже Мэй и сестра Харли, Эбби. Пеппер приготовила всё, что мы любим — не только я, а каждый. Потому что она — само совершенство.

В его голосе — непреодолимая нежность и безоговорочная любовь.

— И мы… — его голос срывается, он прочищает горло, и звук становится шёпотом заветного желания, хранимого под сердцем, — Мы были просто вместе… чертовски счастливы…

Особая тишина опускается на Тони, и стрекот сверчков за окном его домика наполняет воздух. Это тишина, которая наступает, когда сказать нужно так много, но времени — так мало. Или же все слова обрушиваются разом, и требуется несколько секунд, чтобы отделить зерно от плевел.

Пока Тони решает, что сказать, Питер пытается сродниться с этим незнакомым Тони.

С тем, кого он не успел узнать, но о ком бесконечно размышлял.

Теперь у него есть этот шанс.

Брови Тони смыкаются, словно сдаваясь под тяжестью, а глаза блестят от непролитых слёз.

— Знаешь, Пит, я бы отдал всё, чтобы узнать тебя лучше. Увидеть, как ты взрослеешь. Твоё первое свидание — я бы не ходил по пятам, но мой дрон неотступно следил бы за тобой… — он усмехается про себя, а затем спотыкается на словах, так поглощённый сладким ядом этой грёзы, заманчивой красотой жизни с Питером, возможности завершить пазл своей семьи, — и просто… ужины вместе каждый вечер — киновечера, пицца, всё, что захочешь — чёрт, что угодно… Мэй будет там, Роуди, Хэппи, Пеппер, Морган, Харли… ты. Ты будешь там, и тогда, возможно, тогда эта дыра в моей груди наконец затянется, и, может быть, тогда я смогу быть по-настоящему счастлив. Потому что, Питер, если быть до конца честным, потерять тебя — все равно что потерять часть самого себя, будто я перестал быть целым. И я хочу, чтобы ты не извинялся. Я хочу, чтобы я мог обнять тебя раньше, а не тогда… не тогда, когда ты умирал у меня на руках, Боже… Я хочу… — и теперь это шёпот, потому что если станет громче, мир может узнать, мир может увидеть, насколько сломлен Тони Старк, — Я хочу, чтобы у меня была тысяча лет. Тысяча лет, и я бы отдал их все тебе. Лишь бы снова увидеть тебя.

Изображение медленно меркнет, взгляд Тони держится ещё несколько секунд, а затем… растворяется. В ослепительном, кристальном свете.

Слёзы Тони горят в нём, скатываясь по щекам.

И Питеру кажется, что он истекает кровью от всей боли, что копится в его груди, тянет, скручивает, разрывает.

Он не осознаёт, но уже впивается ногтями в свою грудь, дёргает ткань рубашки.

Он вздрагивает, когда Тони бормочет. На этот раз — в явном, неприкрытом отчаянии.

— Харли… — выдыхает он, дрожащий, густой выдох, — Он узнал, что я записываю эти видео. И он подумал… Подумал, что будет хорошей идеей послать… «объятие» на ту сторону, хоть это и чертовски невозможно… но… Но в общем. Мы немного повздорили, и, возможно, он был прав. Может, это немного утихомирит ту вину, что точит меня изнутри.

Долгое молчание.

Блестящий ум понимает, что он не так уж и блестящ.

Его взгляд поднимается:

— Могу я? Мне позволено… мне позволено исцелиться?

И Питер видит узор их жизни — отца, пытающегося быть хорошим отцом, сына, пытающегося быть хорошим сыном, обоих находивших друг друга, чтобы быть разлучёнными снова и снова, — а затем, когда одного из них не станет, другой обречён на вечную скорбь. Оба не думают, что заслуживают покоя, но именно его и ищут — именно покой требует, чтобы его нашли.

Тони не находит облегчения, и тишина служит лишь паузой для его шумного разума. Его голос тихий и приглушённый, он смотрит вниз, а потом снова вверх, словно стесняясь произнести следующее.

— В… в общем, это сработает лишь раз.

Питер всё ещё не понимает, что он пытается сказать. Как?

Его разум так истощён, что он не может больше строить догадки.

Вместо этого он ложится на пол, погружаясь в синий свет проектора, в яркие блики, что рисуют уютную комнату домика Тони.

Раздаются звуки природы, и Питер не готов к ним.

Потому что на этот раз перед ним — ещё более взрослый, постаревший Тони, и на нём костюм вместо привычной футболки и штанов.

Долгая пауза угрожает Питеру, затишье, сулящее, что за ним последует яростный, неистовый шторм, который невозможно унять.

Тони начинает.

— Не знаю, Пит, всё может закончиться не очень хорошо для всех нас.

Если бы Питер мог остановить Тони прямо сейчас, он бы это сделал. Потому что он не может так говорить, думать, что он прав, и всё равно делать это — и ради чего?! Ради чего, Тони?!

— И если так случится, ты прогонишь этих придурков от Морган, ясно? Ты будешь ей хорошим старшим братом. Харли будет неизбежным плохим копом, а ты — хорошим.

Даже перед лицом возможной смерти Тони думает о других.

— Я хочу, чтобы ты жил своей жизнью…

Но к чёрту это.

— …потому что её у тебя так много, Пит.

Какая же это жизнь, если в ней лишь траур, боль и страдания?

Какая жизнь, если в ней нет Тони Старка?

Какая жизнь, если все, кого ты любил, умирают и умрут?

— И о Морган позаботься. Пеппер может казаться несокрушимой, но даже ей нужна помощь. Будь рядом с ними, пожалуйста?

Я не могу, Тони. Прости. Я так слаб — я просто не в силах!

— Не думаю, что это мне следует говорить, но… мы семья. И я люблю тебя очень, очень сильно. Вот почему… если ты вернёшься, а я нет… пойми, пожалуйста. Умоляю тебя, не вини себя за то, что может случиться, или за то, что ты, возможно, сделал. И я знаю, что ты будешь, потому что ты самый упрямый парень на свете. Но позволь мне сказать. В каждом есть герой. Где бы мы ни были, мы — герои своих собственных историй, и никто не является этим героем больше, чем ты. Но иногда — нормально, если единственный, кого ты в итоге спасаешь, это ты сам.

Слёзы, текущие из глаз Питера, обжигают. Каждый вдох посылает электрические разряды в его голову, линии напряжения проступают на лбу, а в груди — пылающая кальдера, лава поднимается к горлу, к щекам и зажигает его душу тысячью взрывов.

Его рот приоткрыт, и глубокий, мучительный стон вырывается из горла, его тело замирает в воздухе. Руки дёргаются, но каждая мышца сдерживает сильнейшее побуждение просто подбежать к нему и прикоснуться…

Тони ерзает на стуле, в его глазах — глубокая решимость, и он предлагает:

— Я снова поработал над этой штукой, той технологией, о которой говорил. Сделал так, чтобы мы могли «существовать» в одной плоскости реальности, в то время, когда… в то время, когда этого может и не быть.

Питер качает головой, потому что это всё, что он может сделать. И он чувствует, будто его душат, его горло сжато от всех подавленных криков. Его руки сжимают предплечья словно тисками, вены выпирают в отчаянном неповиновении.

— Так что, как насчёт этого, карапуз? Ты и я. В последний раз. Не мог бы ты… не мог бы ты подойти и обнять меня?

Пауза. Затем. Улыбка.

На лице Тони появляется безмятежное выражение, и он чувствует, как круг замкнулся, соединив прошлое с настоящим и будущим.

И, возможно, он прав, потому что Тони протягивает руку, его поза открыта и приветлива, он выглядит точно как дом, он улыбается так, как может улыбаться только Тони, и говорит, словно исполненное обещание:

— Давай, малыш.

Прежде чем что-либо происходит, на него нисходит озарение. Питер замечает три вещи.

Первая — то, как Тони словно ждёт чего-то, и его лицо преображается в выражение абсолютного счастья, будто он наконец-то нашёл ответ на все вопросы.

Вторая — воздух в комнате внезапно стал тяжелее, причём не в метафорическом смысле, а в физическом, в смысле «я могу его потрогать». И если бы Питер продержал руку на весу долго, она бы быстро устала. Потому что воздух тянет её вниз, и Питера уже слишком много раз сбивали с ног сегодня, чтобы не сдаться.

Последнее, что он видит, — Тони всё ещё смотрит, ожидает, ждёт. И Питер не знает, что делать.

И затем всё исчезает — его отбрасывает обратно в его тело, и единственное, что он видит, единственное, о чём он думает, — это он.

В его горле нет застрявшего крика, зуда во всём теле, как бывало прежде.

Есть лишь осознание и всепоглощающая, безутешная печаль, особая пустота, которую невозможно заполнить никаким количеством любви или людей, дыра в форме Тони Старка, сильнейшая тоска и самое базовое желание — прикоснуться, почувствовать, обнять его.

Почувствовать, что он снова здесь, с ним.

Почувствовать, как жизнь течёт по его венам.

Почувствовать, что эта жизнь снова будет чего-то стоить.

И этот человек предстаёт перед ним, словно спасение и причина для надежды, со своей спокойной улыбкой и яркими глазами, морщинами и добротой, любовью и ещё большей любовью.

Питер сдаётся всему этому. Прекрасной, заманчивой перспективе будущего, надежды и возможности снова верить.

Потому что каким-то образом Тони восстал из мёртвых, превзошёл время и жизнь с помощью своего блестящего ума, как послание к звёздам, вероятно, — но Питеру не ускользает, что, возможно, он сделал это, совершил невозможное…

Лишь чтобы поговорить с ним.

И Питер… он больше не так напуган. Его уже предавали, ломали, убивали — худшее, что может случиться, — это оказаться сном.

Даже тогда это был бы самый прекрасный сон.

И вот, ничто не держит его, и всё вокруг твердит ему — просто сделай это, пожалуйста, —

Он делает.

И когда он прыгает, это прыжок к чему-то лучшему, подобию старого покоя в его разуме, утешению и сладкому эху удовлетворения, будто что-то наконец встало на свои места.

И он прыгает, чувствуя дерево, лесной воздух и свободу.

И он падает — с самой высокой башни своих страхов в самое безопасное место в этом мире.

* * *

Слышишь?

Темнота сгущается, и вряд ли ты что-то разглядишь. Но магия звука в том, что ты чувствуешь его каждой клеточкой — это трепет или ужас, когда слышишь едва уловимый шорох, а потом… он нарастает. И тогда сомнений не остаётся — это реальность.

Так что…

Прислушайся.

И если ты напряжёшься и наклонишься чуть правее, возможно, ты уловишь это — обещание завтрашнего дня, биение, биение, биение в сердце мальчика, вторившее ритму сердца взрослого мужчины.

В том, как их дыхание сливается воедино, в частом моргании, сменяющимся пристальным взглядом, в отчаянной попытке запечатлеть каждую черту, потому что это может быть в последний раз… В том, как воздух застывает, а краски мира становятся ярче, и пылинки кружатся в медленном танце, словно снежинки в тихую зимнюю ночь…

Будь внимателен.

Не слушай прерывистое дыхание рыдающего мальчика или сдавленный вздох, вырывающийся из груди Тони.

Это лишь отвлечёт.

Просто…

Сосредоточься.

Прислушайся к звуку отчаянной любви, к рождению чего-то прекрасного — шестерёнки давно остановившихся часов, что сдвигаются, встают на место, обретают свой смысл.

Если не выходит, и кажется, что вокруг лишь обман — попробуй снова.

Ты услышишь. Ты уже должен был услышать.

Его не так сложно найти, не так сложно распознать в эту звёздную, безмятежную ночь в башне.

В каждом тиканье часов, в каждом витке мысли, в танце пылинок в синем свете — что бы ни случилось в следующие мгновения, что бы он ни совершил потом, это станет нитью, связующей Питера с прошлым, настоящим и будущим.

И это превозмогает время, будет жить вечностью в груди этого удивительного мальчика.

Это… что бы то ни было — то, что сделает его цельным.

Когда Питер вдыхает, он поглощает солнце вместе с Тони и сам становится звёздами, украшающими ночь, превращается в галактику, творящую вселенную.

И когда он поднимает взгляд на того, кого называет своим домом, в его глазах — безмерное изумление, невероятная любовь и глубочайшее чувство правильности происходящего.

Он замирает в сантиметрах от человека, которого искал так долго, и все его вопросы находят ответы. Его шаг вперёд исполнен уверенности и полного принятия.

И потом — И ПОТОМ…

— Тони?

Его голос выдаёт всю боль, неуверенность, детский страх и надежду.

Питер не знал, чего ждать — растает ли образ, унесётся прочь, или же он сам сойдёт с ума, застыв на месте.

Но прикоснуться, почувствовать, и чтобы он действительно был здесь…

Это Тони, во плоти. Питер чувствует его руки, их тепло, разливающееся по телу.

Но Тони не слышит его или не отвечает — он лишь сильнее сжимает объятия, глаза закрыты, а брови гневно сведены.

И он действительно здесь — они действительно обнимаются — и это чувствуется как возвращение домой.

Это миг, застывший в вечности, отец и сын, бросающие вызов смерти в своём стремлении прикоснуться друг к другу хотя бы раз ещё.

Питер слышит — тук-тук-тук — сердцебиение Тони, и сама физичность этого захватывает дух.

Его кудри касаются щеки Тони, и он чувствует мокрые слёзы на своём плече. Не успевает он осознать это, как Тони поворачивается и целует его в щёку, и Питер никогда ещё не чувствовал себя таким беззащитным и защищённым одновременно.

Питер чувствует его тепло, каждую складку ткани костюма и содрогание, вырывающееся из груди Тони.

(Тони прямо здесь, обнимает Питера, словно жив и дышит — но как это возможно, если это голограмма?)

И если всмотреться, замереть во времени, можно увидеть, как губы Тони шевелятся, на его лице проступает мягкая улыбка, а Питер пытается взглянуть на него, но не может — Тони держит его слишком крепко.

Возможно, если отрешиться от всего и просто наблюдать за их лицами, ты увидишь любовь, пронзающую пространство, а затем — абсолютное разрушение, накатывающее на Питера, когда Тони произносит это.

Это шёпот.

Только для Питера.

Но в нём — тяжесть солнца, и, подобно взрыву сверхновой, он создаёт прекрасную, всесокрушающую рябь по всей вселенной — ломая, уничтожая и даря перерождение.

Потому что Питеру может казаться, что он умирает сейчас, но когда он проснётся завтра, он станет сильнее, чем когда-либо.

Так что, пожалуйста…

Постарайся изо всех сил.

Слушай.

Потому что именно сейчас Питер начинает исцеляться.

В этих немногих словах, в этих слогах, и во всей всепоглощающей силе его любви…

Посреди заброшенной комнаты, к одинокой фигуре присоединяется другая.

И комната перестаёт быть пустой, потому что в ту секунду, что требуется им, чтобы прикоснуться и снова обнять друг друга, она становится частью звёздного неба, а затем — чем-то бесконечно большим.

* * *

Когда Тони начинает таять, Питер не ощущает внезапного удара — он словно знал, что это неизбежно. Но это знание не мешает его рукам инстинктивно потянуться вперёд, пытаясь удержать, вернуть, вновь обнять — словно одной лишь силы желания будет достаточно, чтобы остановить рассвет.

Но он хватает лишь горсть света и пыли, что медленно оседает на его ладонях.

Он остаётся сидеть на полу, застывший в немом ожидании, надеясь, что синева проектора вновь оживёт, что Тони…

— Вернись… умоляю…!

Но Тони не возвращается.

И Питер знает — уже никогда не вернётся.

Но в его памяти навсегда отпечаталась улыбка Тони — та особенная, что он дарил только ему. И эхо его прикосновения, чувство абсолютной безопасности, умиротворения и покоя, которое он принёс с собой.

И Питер думает, что, возможно — просто возможно — этого воспоминания будет достаточно.

И вот, в тот самый миг, когда он лежит, свернувшись калачиком на холодном полу, он поднимает руки — те самые, что только что обнимали и были обняты, — всматриваясь в них, смакуя остаточное ощущение плоти о плоть, отца и сына, любви, одной только любви…

Именно в эту секунду, в этом самом сердце разбитого пространства, он решает, что, возможно, ещё не слишком поздно.

Создать то, что станет не памятником смерти, а свидетельством жизни.

И он уже точно знает, какой будет эта дань.

Комната окончательно погружается во тьму, и одинокий мальчик открывает свой старый, верный ноутбук. Экран оживает, и свет монитора становится его единственным солнцем.

И пока он работает, вкладывая в этот дар своё сердце, душу и каждую крупицу того, что осталось от него самого, — этот первый шаг, который, возможно, приблизит его к принятию, — он позволяет себе вспомнить всё.

Каждую улыбку.

Каждое слово.

Каждое объятие.

И этого достаточно.

Этого действительно, безоговорочно достаточно.

Потому что Тони сказал — произнёс именно те слова, которые Питеру было нужно услышать, ещё до того, как он сам осознал эту жажду в своей душе.

И он бросил вызов и древним, и новым богам, и даже тем, кто ещё не родился, — лишь бы обнять его в последний раз. И этого — более чем достаточно.

И он находит невыразимое утешение в этих словах. И в том, как они простились.

И вот что родилось из этой тишины:

— Мы сейчас здесь, карапуз. Я с тобой. Мы дома.