Особенности гнездования полозовых, или недостатки разумного крестража (джен)

Месяц назад:

На улицах Хогсмида стояли тишина и безлюдье. Нагини знала причину: Том.

Её Том — лжец, бессердечный ублюдок, ползучий гад…

Мысли путались, образы накладывались друг на друга, и посреди тихих улиц волшебной деревни женщина ощущала себя одинокой, старой и бесполезной, как никогда ранее.

Он обещал ей не только помочь отомстить, но и вернуть то, что у неё так вероломно отобрали… Он обещал вылечить её от проклятья.

Том солгал.

Она и сама успела забыть. Когда он подарил ей тела обидчиков, изуродованные им же запущенной эпидемией Драконьей Оспы и долгим могильным тлением, когда пообещал прибавить к ним голову Альбуса Дамблдора, когда вложил в неё кусочек своей души — она забыла, чего желала на самом деле.

А после — остался только Том и его приказы.

Теплая кровь жертв на клыках, восторг охоты, поиск добычи…

Они были связаны. И во всем мире после этого не осталось ничего важнее Хозяина.

Она стала его змеёй.

Нагини тихо постучала в подсобную дверь старого бара.

— Кого там еще принесло?! — Она помнила этот рокочущий глас. Конечно же, помнила. Сейчас. Но раньше…

Женщина нервно прижала руки к груди, кутаясь в плащ с чужого плеча. Дверь резко распахнулась.

— Ты погляди-ка… — Недобро прищурился Аберфорт после секундного молчания.

Кроме Аберфорта, никто больше не мог ей рассказать, что сталось с Криденсом. Никто больше, даже яркоглазый детеныш, не смог бы понять, что именно она учуяла тогда…

* * *

Несколькими месяцами ранее:

Кровь единорога, хоть и несет в себе проклятье, воистину способна исцелить даже того, кто находится на волосок от гибели, и является столь светлым компонентом, что может противодействовать тьме ничуть не хуже Патронуса.

Но, вероятно, вовсе не это послужило причиной того, что над беспамятной женщиной с рассветом заклубилась мрачная тень осколка души Вол-де-Морта, после растворившаяся без следа: Нагини — маледиктус и живой крестраж темнейшего мага современности, змея, чей яд был по силе сравним разве что с ядом василиска, в болезненной агонии кусала сама себя, неоднократно впрыскивая этот самый яд в собственную кровь.

А возможно, эти два компонента, как когда-то слезы феникса и яд василиска в теле Гарри Поттера, теперь смешались в её теле столь непредсказуемо, что последствия стали необратимы.

Так или иначе, её саму это сочетание яда и крови единорога не убило, но в те мучительные часы ей казалось, что лучше бы так и случилось: Нагини начала вспоминать.

Тусклые клочки её памяти, рваные и бесцветные, словно прошлогодняя чешуя, начали собираться в единый узор и наливаться жизнью. Спустя несколько десятилетий Нагини перестала быть змеёй: она вновь стала женщиной, чье сводящее с ума горе лишило её когда-то возможности сопротивляться проклятию Маледиктус.

«Она не успела обрадоваться тому, что девочка похожа на отца, и в ней ничего нет от матери. Она не успела понять, перенял ли ребенок её недуг, солгала ли эта холодная женщина о том, что сможет избавить ребенка от проклятия своей магией, или нет…

Они извлекли дитя из её тела насильно, до срока, а после — похожий на коршуна старик перенес её в глухой лес.

Она умоляла, она цеплялась за его одежды, но он остался равнодушен к мольбам: тот, кому она должна была верить, оставил её там умирать.

Но, как и положено любой ползучей твари, она выжила. Выжила лишь благодаря проклятью, проклиная весь свет, тая кровожадную ненависть, обернувшись в змею и не ведая дней и недель в этой шкуре.

Там её и нашел Том».