The Elder Scrolls: Нерождённая (гет)

Солнечные лучи, ныряя сквозь густую листву, заставляли изумрудные кроны вспыхивать изнутри теплым, живым сиянием. От мягкого, почти пушистого света щекотало в носу и хотелось чихнуть. Вокруг порхали разноцветные бабочки, пахло сладостью свежих трав и цветов.

Маленькие босые ножки ступали по мягкой лужайке, ещё влажной от утренней росы. Искусно подстриженные кусты в форме животных и птиц, росшие по сторонам, будто плыли навстречу и в детском воображении рисовали картины загадочных историй, застывших во времени. Эта часть сада казалась маленькой Мали́гнис знакомой, хотя она точно знала, что никогда не бывала здесь раньше. Тихонечко шагая вперед, она продолжала с любопытством оглядывать всё вокруг и, стараясь ни о чём не думать, просто наслаждалась запахами и пением птиц.

Аллея, ограниченная живой изгородью из причудливых кустов, закончилась внезапно, и так же внезапно перед девочкой совершенно необъяснимым образом появилась белоснежная беседка посреди просторной поляны, словно выпрыгнула из самой глубины сада, оставаясь незамеченной до самого последнего момента. Восьмиугольная, с изящной куполообразной крышей, похожей на перевёрнутую чашу, и колоннами, украшенными тонкой резьбой, она сразу приковала к себе внимание. В центре стоял резной столик со свежими фруктами: на серебряном подносе теснились грозди винограда, ягоды клубники и спелые вишни, ломтики яблок и груш. Рядом возвышался серебряный графин в окружении полудюжины детских кубков.

Маленькие ножки вприпрыжку бросились в прохладную полутень беседки. Уже через несколько секунд, утонув в бархате мягких подушек, малышка Мали́гнис вовсю наслаждалась медовой водой из серебряного кубка, сделанного точно по её руке. Её хвостик — такой же красный, как спелые ягоды клубники, которые она только что отправила в рот, — беззаботно вилял от удовольствия, но вдруг замер. Она отставила подслащённую воду и робко перевела взгляд на соседнюю скамью — точную копию той, на которой сидела сама. Спустившись на банкетку, а затем на пол, девочка крадучись обошла резной столик и замерла.

— Ты тут один? — спросила она тоненьким голоском, и её изогнутые рожки, едва торчавшие над столом, закрутились вместе с головой, обыскивая окружающее пространство. Никого не найдя, она застенчиво предположила: — Может, ты заблудился или потерялся?

Ей никто не ответил. Она прищурила глаза — голубые, как ясное небо в солнечный день — они сияли неподдельным интересом и детским восхищением.

— Ты такой милый, — с улыбкой сказала она, и её щёчки чуть покраснели.

На бархатных подушках прямо перед ней лежал маленький плюшевый волчонок. Его шёрстка из мягкого чёрного меха отливала тусклыми бликами, а густая грива из шёлковых нитей рассыпа́лась спутанным облачком вокруг мордочки. Казалось, кто-то совсем недавно прижимал его к себе. Два глаза из отполированного чёрного оникса, глубокие и блестящие, ловили безмятежную синеву её взгляда. В них, как в крошечных зеркалах, отражалось её лицо — очарованное и влюблённое. Игрушка выглядела невероятно живой, словно ждала, когда вернётся хозяин, чтобы снова прижать её к сердцу.

— Думаешь, я могу тебя подержать, пока за тобой не пришли? — крошка Мали́гнис осторожно протянула ручку и дотронулась до волчонка.

Прикосновение оказалось невероятно нежным. Маленькие пальчики утонули в мягкой шёрстке, которая будто ответила ей теплом и лаской.

— Ты приятный. Я обниму тебя, ладно? — Не в силах больше сдерживать свой порыв, малышка осторожно обхватила волчонка и нежно прижала его к себе. Щёчкам её стало тепло и щекотно.

По закрытым от удовольствия векам забегали яркие солнечные зайчики, и она проснулась, сжимая в объятиях подушку. Недавний восторг сменился уколом разочарования — всё, что случилось в саду, оказалось всего лишь коротким сном. Горестно вздохнув, Мали́гнис всё же улыбнулась, прогоняя уныние прочь.

Лёжа на боку, она видела, как в открытом резном окне на фоне расцветающего неба поднималось солнце. Свет врывался в комнату сквозь стрельчатый проём и ярким силуэтом ложился на кровать и стену. Его лучи ощутимо грели кожу на руках и мягко гладили лицо. Девочка чувствовала себя отдохнувшей, но не спешила вставать. Обычно она выбиралась из постели лишь после того, как за дверью раздавался едва слышный стук и появлялся кто-то из взрослых, но сегодня этот момент всё никак не наступал. Выпустив из объятий подушку и смахнув с лица длинные кудряшки, она перевернулась на спину и, жмурясь от тёплого сияния, принялась ждать. Проведя минуту в томительном бездействии, она начала изучать взглядом комнату и заметила на полу забытую с вечера игрушку.

Недолго думая, кроха выбралась из-под лёгкого покрывала. Спустив босые ножки на ворсистый ковёр, она уже через секунду подняла крышку небольшого ларца, украшенного драгоценной резьбой, и бережно уложила деревянную пирамидку к остальным игрушкам. Вновь испытующе глянув на неподвижную дверь, за которой скрывалась гостиная, она направилась к открытому окну.

Подоконник был высоким, почти на уровне её глаз, и на него строго-настрого запрещалось забираться, хотя иногда очень хотелось. Но ослушаться маму и огорчить её — об этом было страшно даже подумать.

На подоконнике рядом с цветочным горшком, подставив бока тёплому солнцу и свежему утреннему ветерку, по обыкновению дремал огромный пушистый кот. Он появился в их с мамой семье ещё котёнком, когда Мали́гнис исполнилось всего два года, и получил гордое, хотя и не слишком оригинальное имя Массер — из-за своего рыже-алого, почти красного окраса. Милый поначалу комочек быстро вырос в важного зверя и теперь целыми днями спал, прерывая свой королевский отдых лишь в случае крайней необходимости — например, ради сытного обеда. Кажется, он считал себя персоной ничуть не менее значимой, чем сама Мали́гнис, и хозяйничал в её комнате так же вольно, как на дворцовой кухне. Пропавшие мелки, испорченные рисунки, изгрызенные игрушки — всё это было делом его цепких лап и острых зубов.

Встав на носочки, Мали́гнис вытянулась во весь рост и заглянула в окно. Массер тут же перестал мурлыкать и настороженно приоткрыл один глаз. Мали́гнис сделала вид, что не заметила его, и задумчиво взглянула на небо, нахмурив бровки. Котяра, в свою очередь, притворился, что не заметил её, и, поудобнее устроив пушистое брюхо, продолжил дремать.

Солнечный диск поднялся над горизонтом уже на пять-шесть своих диаметров, и, похоже, за окном давно стихла музыка и хоровое пение. Волшебная мелодия без слов разливалась над городом каждое без исключения утро, знаменуя пробуждение нового дня. По всему получалось, что с восхода прошло не меньше четверти часа, а то и целая половина. К этому времени в гостиной обычно вовсю накрывали на стол.

«Должно быть, сегодня мама поднялась задолго до рассвета и не стала будить меня, — подумала маленькая Мали́гнис и добавила про себя с лёгким огорчением: — У неё опять много важных дел».

Мали́гнис ещё ничего не смыслила во взрослой жизни, но одно усвоила твёрдо: мамино внимание — сокровище, на которое претендует не только она. Это открытие она сделала, когда была на целый год младше — в те далёкие времена мама редко оставляла её на попечении нянек. Мали́гнис скучала по вечерам, когда гостинная наполнялась голосами разных людей. А мама подолгу, с неизменно серьёзным видом, обсуждала с ними совершенно непонятные вещи, то и дело хмуря свои густые, с изящным изгибом, чёрные брови. Теперь всё изменилось: в дверях больше никто не появлялся, зато мама уходила всё чаще и чаще. И хотя с тех времён прошла целая вечность, малышка до сих пор хранила в памяти лица всех тех гостей.

Иногда они приносили с собой кипы бумаг и красивые цветные карты. Посетители расстилали их на большом прямоугольном столе в мамином кабинете, который Мали́гнис видела через приоткрытую дверь. Она несколько раз пыталась нарисовать такие же карты своими мелками, но выходило не слишком похоже.

Облик тех, кто приходил в гости, поражал удивительным разнообразием. Благодаря этим визитам кроха довольно рано узнала, насколько многочисленны народы, населявшие Лунную Тень.

Раньше всего ей запомнилась пара высоких, почти с маму ростом, и худощавых эльфов. Их кожа отливала бледным золотом, совсем как солнце на картинках из книг, но тепла в них самих было не больше, чем в нарисованном очаге. Они казались ей чересчур важными и бесконечно вредными: они реже прочих соглашались с мамой и спорили громче всех остальных. Альтмеры — так называла их мама, обычно пренебрежительно фыркая при этом.

Однако те двое были редкими гостями и, как говорила мама, единственными представителями своего вида в Лунной Тени, поэтому куда чаще приходили другие эльфы. Поначалу Мали́гнис находила их слишком молчаливыми, угрюмыми и даже чуточку страшными. Но стоило ей заметить, что их кожа имеет такой же пепельный оттенок, как и её собственная, страх тут же сменился жадным любопытством. И хотя эта мелочь была, пожалуй, единственным, что их роднило — ведь у них не было ни рогов, ни хвостика, как у неё, а глаза светились алым, — девочку не покидало ощущение, что у неё с ними намного больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Поэтому и название их народа — Данмеры или Тёмные Эльфы — она запомнила без труда.

Однако, не смотря на весьма примечательную внешность, едва ли их можно было считать самыми диковинными гостями. Куда сильнее воображение Мали́гнис поразили те, чьё первое появление невозможно было забыть. В тот вечер перед ней предстали не просто эльфы, отличавшиеся цветом кожи или глаз, а невиданные ранее существа — дивные создания, будто сошедшие со страниц маминых сказок.

С малых лет привыкшая видеть в ленивом Массере лишь домашнего питомца, девочка испытала истинный восторг, когда в гостиную, уверенно шагая на двух ногах, вошли огромные коты ростом со взрослого человека. Грациозные, подтянутые и полные скрытой силы, они обладали почти человеческими телами и, вопреки густой шерсти, носили обычные одежды. И пусть эти гордецы терпеть не могли сравнений с кошками, упорно отрицая всякое с ними родство, Мали́гнис было не провести. Благодаря их частым визитам она могла целыми вечерами изучать их повадки. Малышка видела, как подрагивают острые уши, стоит им к чему-то прислушаться; как ловко, совсем по-кошачьи, они потягиваются и как кончик хвоста выдаёт их истинное настроение в моменты азарта или мимолётной скуки. Для неё всё было очевидно: перед ней — большие двуногие кошки, просто все называли их иначе. Каджиты.

Мали́гнис, сама того не замечая, всегда произносила это слово шёпотом и морщила носик, пытаясь изобразить кошачью мордочку, что каждый без исключения раз вызывало улыбку на мамином лице.

Впрочем, облик эльфов и даже каджитов не вызывал столько вопросов, сколько появлялось при виде тех, кого мама называла просто «людьми». Они обладали совершенно непримечательной и в то же время поразительно разнообразной внешностью. Цвет их кожи, волос и глаз варьировался от самого светлого до глубокого тёмного, и рост был также изменчив. Мали́гнис никак не могла взять в толк, почему существа, столь непохожие друг на друга, принадлежат к одному народу. Пожалуй, единственной чертой, которую малышка определила как их общую и уникальную, были уши — закруглённые, а потому казавшиеся на фоне эльфийских непривычно аккуратными и маленькими.

— Тупоухие, — шепнул однажды своей неизменной спутнице высокий и златолицый альтмер, покидая очередной совет, прошедший в мамином кабинете.

Ядовито усмехнувшись, он через всю гостиную бросил кислый, брезгливый взгляд на малышку Мали́гнис. Девочке тут же захотелось спрятаться: она невольно прижала ладони к голове, пытаясь скрыть собственные ушки. Пусть они не были круглыми, как у людей, но им отчаянно не хватало той безупречной, хищной остроты, что была гордостью эльфийского народа.

Тем же вечером, когда последние гости скрылись за дверью, а Лилит, наконец, зашла в комнату дочери, отпустив задремавшую на банкетке наставницу Ваэлу, Мали́гнис находилась за своим столиком. Она что-то увлечённо рисовала, полностью погрузившись в своё занятие.

Мама приблизилась почти бесшумно, балансируя на носочках своих мощных, когтистых стоп. Опустив сложенные за спиной руки-крылья, чьи перепонки были скрыты, а двухметровые фаланги пальцев плотно сжаты в пучок, отчего конечности больше напоминали пару острых гигантских лап насекомого, она упёрлась тяжёлыми суставами пястей в пол и мягко опустилась на ковёр. Прижав ладонью к груди одетые в золото косы, Лилит склонила массивные рога, стараясь не заслонить свет, и заглянула в рисунок.

На листке цветными мелками были выведены три простые фигуры. Первой был оранжевый овал, второй — длинный жёлтый конус, выраставший прямо из его выпуклого бока. Последним штрихом шёл ещё один конус, но уже серый. Он был вдвое короче жёлтого, и его остриё смотрело в ту же сторону, хотя казалось не таким колючим — оно застыло ровно посередине между оранжевым изгибом и жёлтым углом.

— Красивые фигурки, милая, — с нежностью шепнула мама, поправив выскользнувшую из заколки прядку между детских рожек.

— Это не фигурки, — ответила малышка, обводя рисунок большим овалом, в который угодила вся композиция.

— А что же тогда?

— Это ушки.

— Ушки? — удивилась Лилит, но, взглянув на обновлённый рисунок, догадалась:

— Я, кажется, поняла. Это голова, — она коснулась когтистым пальцем большого овала, — а здесь будут глазки?

— Не будут, — кроха отложила мелок.

— Почему? — слегка огорчилась Лилит, решив, что её вторжение испортило творческий настрой.

— Потому что я хотела нарисовать только ушки, — с невесёлой улыбкой отозвалась малышка. Она ткнула пальчиком в длинную жёлтую линию:

— Такие — у всех эльфов. Такие — у людей, — коснулась она оранжевого овала.

Пальчик её вновь сдвинулся и замер на последней, серой линии.

— А таких я больше ни у кого не видела, — в её голосе прозвучала тихая растерянность.

Она помедлила и, спрятав пальчик в кулачок, подняла полный непонимания взгляд:

— Такие — у меня.

— О, милая… — губы Лилит дрогнули, а глаза, горящие цветом огня, влажно заблестели от беспомощной жалости и бесконечной любви.

Мали́гнис потянулась ручкой и коснулась маминого уха. Её взгляд завороженно скользнул по бархатному алому контуру, от самого острия до мочки увенчанному рядом изящных золотых колец, повторяющих его изгиб.

— Даже у тебя ушки, как у всех эльфов, мама, — с тихой грустью выдохнула малышка и с робкой надеждой спросила:

— Мои… они ещё просто не выросли?

— Уголёк… — с мольбой прошептала Лилит и, отчаянно обняв дочь, осыпала её нежными поцелуями, будто хотела спрятать в них собственную боль. — Мой милый Уголёк. Моя маленькая девочка. Ты такая хорошая, такая умная.

Она нежно прижимала свою крошку к груди, гладила по волосам и боролась с подступившими слезами. Наконец Лилит отстранилась и, приподняв понурый подбородок дочери сгибом указательного пальца, заглянгла ей в глаза:

— Твои ушки не такие, как у эльфов и не такие, как у людей — это правда. Но это не плохо, милая; напротив, у тебя очень красивые ушки, они особенные… ты особенная.

— Я особенная, потому что я полукровка?

— Откуда ты… — Лилит поперхнулась, её пальцы невольно отпустили лицо дочери, а веки широко распахнулись, обнажая застывшее в глазах изумление.

— Они шептались в гостиной, у большой двери перед тем, как уйти…

— Кто?

— Дяденька и тётенька альтмеры, — надув губки, неохотно ответила Мали́гнис.

— Ох, уж эта парочка, — процедила сквозь зубы Лилит. Её лицо дрогнуло от ярости, которую она тщетно попыталась скрыть от ребёнка.

— Не ругай их, мамочка! — испуганно воскликнула кроха. — Они не знали, что я их слышу. Я была здесь, за моим столиком.

— Ты отсюда услышала их шёпот? — Лилит удивилась не на шутку, бросив взгляд в дверной проём детской, а далее — через всю гостиную до массивных дверей из морёного дуба.

— Да, — виновато насупилась девочка.

Лилит мысленно прикинула расстояние — около десяти метров. Возможно ли уловить, не говоря о том, чтобы разобрать осторожный шёпот с такой дистанции, да ещё и среди гама других голосов — вспомнила она этот шумный вечер... Она поморщилась, будто от внезапной зубной боли, стряхнула оцепенение и вновь сосредоточилась на дочери:

— Что ещё они сказали?

— Сказали, что… он был тупоухим.

— Тупоу… Что? Кто был?

— Мой папа.

Лилит онемела, а глаза её на секунду округлились.

— Ты никогда не говорила, что у меня был папа.

— Уголёк, я… я…

— Он был человек, поэтому у меня такие ушки? И они не вырастут, да?

Звук детского голоса, полный разочарования и одновременно робкой надежды, ножом ударил Лилит под сердце. Она не хотела обманывать дочь: правда всё равно вскрылась бы, рано или поздно. Оставалось лишь признать её.

— Да, — с дрожью шепнула Лилит, сдерживая слёзы и с ужасом готовясь к новым вопросам.

В ответ Мали́гнис лишь негромко и устало хмыкнула. Потерянно обыскав глазами пол и свои коленки, она вновь подняла взгляд и, словно почувствовав охватившую маму панику, увела разговор в сторону:

— А твой папа… он был даэдра с острыми ушками?

— Да, — через сиплый ком в горле кивнула Лилит. Она уже не могла сдерживать слёз.

На лице Мали́гнис расцвела обрадованная за маму улыбка, хотя в глубине глаз всё ещё таилась печаль — стало понятно, что вопросов она задавать больше не будет. Лилит сделалось невыносимо стыдно: в очередной раз она оказалась свидетелем того, как маленькая дочь пытается уберечь её от боли ценой собственного спокойствия, пока она сама, взрослая и сильная, на деле была такой слабой, что не могла совладать даже со своими чувствами. Лилит сделала над собой усилие и приоткрыла рот, решившись начать разговор, но кроха вновь опередила её.

— Мамочка… я устала, — тоненьким голоском прошептала она, коснувшись ладошкой маминых губ. — Пойдём спать.

Мали́гнис потянулась к ней, и Лилит приняла её в свои объятия с облегчением и тайной благодарностью в сердце…

Мали́гнис задумчиво наморщила лоб. Рядом широко зевнул Массер и вновь замурлыкал, нежась в солнечных лучах. Девочка отпустила подоконник и перевела взгляд в угол слева от окна. Там, за небольшой ширмочкой, стоял столик для умывания.

Она видела, что таз и кувшин были пусты. Да и кусочек мыла — старый. Служанки каждое утро приносили новый ароматный брусок, и Мали́гнис жутко интересовало: что же делают с теми, которыми она уже пользовалась? Неужели выбрасывают? Малышка любила мыло — оно имело приятный зеленоватый цвет и вкусно пахло лесными травами.

Она ещё раз на всякий случай заглянула в кувшин, убедившись, что он сухой, и с уверенностью заключила, что этим утром ещё точно никто не приходил. Это было странно, но не более того. Мали́гнис привыкла к порядку и удивлялась скорее его отсутствию.

«Что же они всё-таки делают с мылом?» — вновь подумала она, приставив к губам палец, совсем как это иногда делала мама.

И тут она неожиданно вспомнила ещё одного гостя. От него тоже всегда вкусно пахло — совсем как от того мыла с ароматом лесных трав и цветов. Он был выше и крупнее любого из людей, и хотя альтмерам (высоким эльфам), он всё же уступал в росте, в плечах он превосходил их чуть ли не вдвое. Его совершенно лысая голова всегда ярко сверкала, а из-за плотных губ выступали крепкие, поблескивающие клыки толщиной с мамин палец.

Главным в его облике девочка считала взгляд: он лучился спокойствием и удивительной добротой. Этот гость нравился Мали́гнис, потому что всегда ласково разговаривал с ней и называл её «маленькой принцессой».

А ещё он не рассердился на неё в тот раз, когда она заявила маме, что ей, конечно, очень нравится пахнуть травяным мылом, как этот дяденька, но впредь она больше не будет мыться — потому что не хочет однажды позеленеть, как он. Дяденька долго смеялся и назвал её умницей.

Он был орком. Его звали До́руг (Dúrak), но все обращались к нему, со значением добавляя слово «Аббат». Из его разговоров с мамой Мали́гнис узнала, что аббат До́руг ловил тех, кто не спит, поэтому поначалу боялась, что однажды он поймает и её.

Массер громко чихнул. Мали́гнис подпрыгнула на месте, от неожиданности поджав хвостик, и посмотрела на кота округлёнными глазами. В сознании мгновенно всплыл момент, когда она впервые в жизни испытала настоящий страх.

Одним из поздних вечеров, когда мама была занята бесконечными разговорами, а молодая служанка хлопотала вокруг, подготавливая её ко сну, на пороге их покоев появилась жуткая троица. Мама встречала их лично. Все трое были чернее самой беспросветной ночи. Казалось, что от них по комнате растекался густой холодный мрак, с которым не мог совладать даже жаркий огонь камина.

Украдкой выглядывая из детской, Мали́гнис постаралась рассмотреть мрачных гостей. К немалому своему удивлению она обнаружила, что они имели очевидное сходство с мамой: такая же красная кожа и тёмные рога. Как узнала малышка впоследствии, эти даэдра прибыли из тех же краёв, что и мама. Только вот мама была красивой, а они — такими страшными, что им совершенно не хотелось попадаться на глаза.

Голоса их, низкие и грубые, больше напоминали злобное рычание. А ещё они оказались единственными существами на памяти крохи, которые действительно могли сравниться с мамой в росте. Не просто высокие, а огромные, как ожившие горы, они носили тяжёлую чёрную броню с острыми шипами. Каждый их увесистый шаг отзывался дрожью в каменных плитах пола. Дремо́ры — так называла их мама.

Перед тем как скрыться внутри кабинета, последний из них коротко оглянулся через массивный наплечник — будто почуял на своей спине взгляд, полный детского любопытства вперемешку со страхом. Маленькое сердечко Мали́гнис упало вниз, и она спряталась.

Поёжившись от холодных мурашек, вызванных воспоминаниями, она вновь взглянула на входную дверь — по-прежнему неподвижную, никем не тронутую. Белоснежная, украшенная тонкой резьбой в виде цветов, она напомнила беседку из чудесного сна.

На лице Мали́гнис тут же расцвела мечтательная улыбка. Забыв обо всём, она поспешила к своему столику, где лежали цветные мелки, и, выбрав один, принялась за дело.

Вскоре из-под её руки на бумаге появился знакомый силуэт: маленький волчонок с густой гривой и глазами-пуговками. Время за работой летело быстро. Закончив, кроха покрутила лист в руках, с удовольствием рассматривая своё творение. Волчонок получился совсем как живой — должно быть, это был её лучший рисунок. Вот бы поскорее показать его маме…

Улыбка медленно сошла с округлого личика, сменившись сначала глубокой задумчивостью, а затем смутной тревогой. Мали́гнис вновь посмотрела на неподвижную дверь и ощутила, как сильнее забилось сердечко, а дыхание стало коротким и прерывистым. Слишком долго никто к ней не приходил — такого ещё никогда не случалось. Она оставила рисунок на столе и медленно встала со стульчика.

На подоконнике широко зевнул Массер. Поднявшись на вытянутые лапы и округлив спину, он потянулся, а затем облизнул нос и с интересом завилял кончиком хвоста, глядя на оставленный листочек. Мали́гнис ответила ему укоризненным взглядом, без труда прочитав пакостные намерения в узких щёлках кошачьих зрачков. Она погрозила ему пальчиком и сердито нахмурила брови.

Вернувшись к столику, она аккуратно спрятала рисунок в коробочку для мелков. Та оказалась идеальным местом: листок легко поместился внутри, его даже не пришлось складывать, а плотно прилегающая деревянная крышка делала тайник по-настоящему надёжным. Теперь, когда сокровище было в безопасности, кроха со спокойной душой направилась к выходу из комнаты.

Белоснежная дверь отворилась без скрипа… и Мали́гнис замерла в изумлении. Гостиная, которую она привыкла видеть каждый день, этим утром преобразилась до неузнаваемости. Потолок, стены и колонны окутывали лёгкие, полупрозрачные ленты серебристого и лазурного цвета — они мерно колыхались при малейшем движении воздуха.

Слева, вдоль высоких стрельчатых окон, сквозь которые лился солнечный свет, вились гирлянды из гранёных кристаллов. Они ловили тёплые утренние лучи и преломляли их, усыпая комнату весёлыми радужными бликами. Разноцветные пятнышки танцевали на бархате мебели, гладких плитах пола и даже на кончиках пальцев Мали́гнис.

В воздухе стоял знакомый запах прохладного камня и тёмного дерева, неизменно царивший в гостиной. Но сегодня этот привычный аромат смешивался с чем-то новым и чудесным: тонкой, терпкой сладостью диких трав и полевых цветов, букетики которых висели под потолком и на узорных гобеленах. Всегда строгое величие залы уступило место атмосфере праздничного волшебства.

— С Днём Рождения, милая моя! — счастливо воскликнул мамин голос.

Лилит вместе с Азурой стояла чуть в стороне от входа в детскую. Сделав нетерпеливый шаг навстречу дочке, она грузно опустилась на колени и нежно прижала растерянную малышку к себе.

Маленькое сердечко в этот момент трепетало от нежданного восторга, словно в груди билась стайка крошечных птиц, щекочущих её изнутри своими крылышками. Личико сияло, удивлённые глаза блестели, а красный хвостик, выглядывая из-под ночной рубашки, часто подрагивал, выдавая детские эмоции.

Наконец, выпустив дочь из объятий, Лилит окинула её взглядом от рожек до пяточек и со всей шутливой серьёзностью спросила:

— Мне кажется, или мой Уголёк стал ещё выше, чем был вчера?

Переполненная волнением, Мали́гнис не могла вымолвить ни слова. Она лишь часто и мелко дышала, а её небесно-голубые глаза лучились от подступивших слёз радости.

— Кхм, кхм, — послышалось за спиной Лилит. Кто-то деликатно прочистил горло, ненавязчиво напоминая о себе.

Мама нежно поцеловала кроху в нос и, поднявшись на ноги, отступила в сторону. На её место встала Азура.

Тётя Азура всегда была удивительно красива, но в это утро она выглядела иначе, не так, как во все прежние дни. Её волосы — чёрные с фиолетовым отливом, как воронье крыло — обычно ниспадали ниже поясницы, но сегодня были уложены сложными переплетениями и убраны в тончайшую сетку из золотых нитей. Эта искусная паутинка, усыпанная крошечными самоцветами, удерживала тяжёлые локоны, не давая им рассыпаться, а на голове красовался изящный венок из редких драгоценных металлов и камней. Но главной переменой в её образе, немедленно пленявшей взор, было платье.

На первый взгляд оно казалось знакомым. Похожее на те привычные наряды, какие Азура носила обычно: скроенные просто, но со вкусом из воздушной ткани, ниспадающей ниже пят. Особенной деталью и загадкой маленькая Мали́гнис всегда считала их подолы. Задние края платьев тёти Азуры плавно расходились в стороны, стелясь вдоль пола, словно королевская мантия, но ткань никогда не путалась, а главное — не касалась поверхности: будь то каменная плитка во дворце или брусчатка в саду. Подол всегда парил над самой землёй, мерно колеблясь гребешками едва заметных волн, как если бы его поддерживал постоянный ветерок.

Однако сегодняшний наряд тёти Азуры обладал новой, не менее загадочной особенностью. Её платье, обычно ярко-синее, как некоторые цветы в саду, на сей раз не имело определённого окраса: при каждом, даже самом мимолётном движении ткань переливалась множеством мягких, неуловимых оттенков. Трудно было с уверенностью сказать, холодные или тёплые тона преобладали в её цвете. Эта игра красок мгновенно приковывала взгляд и не отпускала его, словно сложная, но захватывающая загадка, требующая обязательного решения.

Собравшись вокруг взбитым, мягким, точно облако, ворохом, многоцветный подол коснулся ручек и босых детских ножек, когда тётя Азура опустилась на колени перед. Её улыбка была более сдержанной, чем у мамы, но глаза сияли.

— С Днём Рождения, дитя, — вполголоса вымолвила Королева Роз и костяшками пальцев нежно прикоснулась к детской щеке с родинкой. — Сегодня у тебя особенный день. Сегодня особенный день у всей Лунной Тени. Сегодня исполняется ровно пять лет, как в моём сердце поселилась одна маленькая и очень милая девочка, которая… — Азура мягко улыбнулась и многозначительно посмотрела на Лилит, — которая изменила многих из нас.

Мали́гнис перевела вопросительный взгляд на маму. Лилит этим утром тоже выглядела необычно: она облачилась в светлые праздничные одежды с серебряной вышивкой — в прежние времена подобный наряд она сочла бы недопустимым и даже смехотворным. Похоже, Лилит была самым ярким примером того, о чём говорила Азура. Ведь она за несколько минувших лет действительно изменилась до неузнаваемости: всё существо грозной краснокожей воительницы, прежде не знавшей иных стремлений, кроме битв, теперь было подчинено одной-единственной цели — дарить счастье и радость дочке. Ради этого она с лёгкостью переступала через себя, забывая о былых правилах и больше не боясь выглядеть нелепо, готовая на всё, что угодно, — лишь бы увидеть улыбку на лице своей крошки и самой испытать удовольствие от её счастья.

Очевидно, это и было причиной того, что прямо сейчас двухметровая мама-великанша светилась от неприкрытых чувств, как маленький ребёнок, едва сдерживая радостные слёзы. За последние годы слёзы — вопреки её собственным прежним убеждениям — не просто перестали быть чем-то немыслимым и постыдным, но превратились в неотъемлемую часть и одну из самых бесценных особенностей её новой жизни.

— Я многих изменила? — удивлённо переспросила Мали́гнис, украдкой поглядывая на маму.

— Это чувствует каждый обитатель Лунной Тени: от маленькой беззаботной пташки до самого большого и занятого человека, — Азура вновь завершила фразу взглядом на Лилит и едва не засмеялась при виде цветущей, словно огромный красный цветок, мамочки.

— Что именно они чувствуют, тётя Азура? — чуточку рассеянно спросила Мали́гнис, с любопытством разглядывая подол, истинный цвет которого постоянно ускользал от её внимания.

— Свет и тепло в моём сердце, дорогая, — Азура аккуратно за подбородок повернула к себе детское личико и с нежностью посмотрела в чистые голубые глаза. — Свет и тепло, которые ты подарила не только своей маме, но и мне, а значит — и всем жителям Лунной Тени.

Мали́гнис смутилась, и щёчки её порозовели. Азура с умилением разглядывала нежный багрянец на детском лице, волнистые прядки густых тёмных волос и аккуратные рожки, которые с каждым днём всё сильнее стремились приблизиться к маминой форме. Наконец она опустила взгляд: крошечные пальчики перебирали пышные складки её атласного подола.

— Я знала, что тебе придётся по вкусу моё платье, — широко улыбнулась Азура.

Не поднимаясь с колен, она сделала воздушный жест рукой, словно подзывая кого-то.

— Это мой первый подарок тебе! — объявила она во всеуслышание.

Позади неё, у выхода на балкон, в утреннем свете высоких окон ровной шеренгой стояла пятёрка слуг. Их лица были сосредоточенны, а одежда опрятна и практична: двое мужчин и каджит в тёмных туниках и две женщины в простых, чистых платьях. По жесту королевы они проворно расступились, открыв взорам небольшой манекен из полупрозрачного стекла. На нём покоилось воздушное детское платье — почти точная уменьшенная копия наряда Азуры.

Мали́гнис обомлела. Её глаза забегали, коротко замирая то на платье, то на лице тёти.

— Это для меня? — наконец прошептала она.

— Сегодня всё для тебя, дорогая, — Азура одним лёгким движением поднялась на ноги и взяла Мали́гнис за ручку, увлекая её за собой.

Лилит последовала за ними.

— Лучшие мастера-портные трудились над твоим нарядом, — с гордостью объяснила королева, когда все трое остановились в шаге от манекена. Она плавным жестом обвела рукой стоявших подле платья слуг, чьи головы тут же склонились в почтительных поклонах и реверансах.

— Это мастер Велен Драно и его помощники — самые искусные руки во всей Лунной Тени. Они проделали виртуозную работу, — продолжила Азура, и в её глазах мелькнула тёплая искорка самоиронии, — но ткань я выбирала сама.

— У вас безупречный вкус, Ваше Величество, — сдержанно вставил Велен Драно, пожилой данмер с безупречной осанкой и натруженными, морщинистыми руками.

Азура ответила ему признательным кивком и вновь обратилась к Мали́гнис, уже передавая её заботам Лилит:

— Мне кажется, нам не стоит терять времени. Истинная красота любого наряда раскрывается лишь тогда, когда его носит тот, для кого он предназначен. Твоя мама и помощницы мастера Велена подготовят тебя к празднику, дорогая.

Слова королевы прозвучали мягким, но немедленным сигналом. Лилит с улыбкой взяла дочку за руку:

— Идём, милая.

Мали́гнис бросила на платье последний взгляд, полный любопытства, и вместе с матерью и портнихами проследовала в свою комнату. Следом за ними, подхватив нарядный манекен, пустились двое портных: мужчина средних лет и каджит. Последней, замыкая эту скороспелую свиту, просеменила служанка с кувшином и туалетными принадлежностями, ожидавшая у входа всё это время. Велен Драно и Азура остались в молчаливой тишине.

Спустя пятнадцать минут, когда все мастера уже были на своих прежних местах, двери детской распахнулись, и в гостиную торопливо вернулась Лилит. Пряча довольную улыбку и едва сдерживая дрожь в мощных плечах, она встала рядом с Азурой. Суставчатые своды её крыльев мелко подрагивали, выдавая крайнюю степень волнения.

Дверной проём в детскую на мгновение остался пустым. Но в следующий миг из-за стены в него робко шагнула крошечная фигурка. Её появление было встречено дружными аплодисментами и искренними улыбками восхищения; кто-то из женщин издал умилительный вздох.

На пороге, залитом светом, стояла маленькая девочка, милая и нежная, словно игрушечная куколка, вышедшая из-под рук непревзойдённого мастера. Каждая черта, каждый изгиб её образа — от острия аккуратных рожек до самого кончика хвоста — был выполнен безупречно, с любовью и невероятной отдачей, какой заслуживал лишь венец творения.

Густые тёмные волосы, вьющиеся к концам, ниспадали в идеальную причёску и лишь кое-где были скреплены тонкими золотыми нитями. Гладкая, как шёлк, кожа из-за своего пепельного цвета казалась смуглой — на этом фоне большие небесно-голубые глаза, чарующие своей чистотой, сияли бездонной, почти гипнотической красотой, едва не выходящей за рамки детской прелести.

Её платье, хоть и созданное по образу наряда Азуры, имело свои отличия. Оно оканчивалось не слишком длинным воздушным подолом, пышным, словно бутон распустившейся розы, и было более закрытым в области груди и плеч. В ярком свете ткань переливалась, меняя оттенки от глубокого лазурного до нежно-алого. При каждом движении платье загоралось всеми красками неба, но до конца не раскрывало ни одну из них.

Весь мир, казалось, остановился, чтобы рассмотреть малышку Мали́гнис, неловко замершую на границе комнат. В этой внезапной тишине даже дыхание присутствующих стало неслышным, а время растянулось, позволяя мгновению отпечататься в памяти.

Лилит, не скрывая своего умиления, первой нарушила молчание.

— Смелее, милая, — нежно позвала она, протянув руки навстречу дочери.

Азура, полная тихого удовольствия, кивнула, вторя матери, и без слов пригласила девочку подойти. Мали́гнис сделала несколько робких шагов, и крошечные ножки привели её прямо к Королеве Роз. Та мягко проводила её дальше — к высокому ростовому зеркалу, установленному на том месте, где раньше стоял манекен.

Мали́гнис впервые увидела себя в платье: из глубины отражения на неё смотрела самая настоящая принцесса.

Будто прочитав её мысли, Азура торжественно объявила:

— Дамы и господа, перед вами… принцесса Лунной Тени!

Последовал новый всплеск аплодисментов. Когда он утих, Королева наклонилась к имениннице и, краем глаза отмечая взволнованные взгляды портных, спросила:

— Тебе нравится?

— Мне очень-очень нравится! — едва сдерживая восторг, ответила малышка. — Это платьишко просто восхитительно! — воскликнула она и, тут же смутившись, вопросительно уставилась на Лилит. — Я правильно сказала, мама?

— Правильно, — тепло рассмеялась та.

Лица мастеров озарили польщённые улыбки. Велен Драно, поклонившись и получив молчаливое разрешение Королевы, взял слово:

— В таком случае позвольте представить тех, кто создал наряд, достойный вашего восхищения, юная госпожа.

Мали́гнис в ответ часто закивала: ей не терпелось поскорее узнать имена портных. Велен Драно почтенно поклонился и, отступив на шаг, жестом пригласил остальных выйти вперёд. Его взгляд остановился на стройной бретонке с изящной шеей, стоявшей во главе группы.

— Юная госпожа, к вашим услугам Маэль д'Арсьер. Она отвечает за тонкий вкус и художественное видение. Её вышивка — истинное произведение искусства, и именно ей принадлежит идея создать это платье по образу наряда Её Величества.

Маэль сделала изящный книксен. Мали́гнис в ответ расплылась в улыбке и помахала ей крошечной ручкой.

Следом выступил мужчина с закруглёнными ушами и чуть смугловатым лицом. Его строгий, серьёзный взгляд был прикован к малышке. Из слов мастера Драно она узнала, что Марка Корнелия все считали сердцем мастерской. Перед тем, как вернуться на место, он сдержанно поклонился, а Мали́гнис поспешно кивнула в ответ, пытаясь повторить его жест, чем вызвала добрые смешки среди присутствующих.

Затем настал черёд каджита, чьи пальцы грациозно перебирали воздух, словно плели невидимое кружево. Его звали Ж'Дар. Он склонился в мягком кошачьем поклоне, и Мали́гнис захихикала от восторга.

Последней была молодая данмерка, которая, казалось, боялась поднять глаза. Мастер Велен представил Эрию как будущую надежду мастерской и создательницу всецветной ткани. Девушка смущённо поклонилась, а Мали́гнис подбодрила её ответной улыбкой.

— Ну а меня вы уже знаете. Я тот, кто просто старается не мешать этим великолепным мастерам, — с лёгкой иронией подытожил Велен Драно и гордо окинул взглядом своих подопечных.

Выдержав паузу, он торжественно добавил:

— Для истинного творца нет лучшей награды, чем признание того, кому были адресованы его труды. Мы благодарны за ваше восхищение, леди Мали́гнис. Ведь это платье, как и наши старания — лишь робкая попытка не испортить то, что уже совершенно.

После этих слов Велен Драно склонился к девочке, сохраняя безупречную осанку, и с величайшим почтением раскрыл перед ней ладонь. Малышка, коротко взглянув на маму и тётю Азуру, вложила свою крошечную ручку в тёплые пальцы пожилого данмера, который тут же запечатлел на ней свой поцелуй.

Все портные выпрямились и в один голос слаженно произнесли: «Счастливого дня рождения, леди Мали́гнис!»

В этот момент чувства окончательно переполнили ребёнка. Смутившись от всеобщего внимания, малышка попыталась спрятаться. Отвернувшись, она порывисто прижалась к маме, обняв её ногу выше колена. Прохлада безупречно гладкой багряной кожи и белоснежная ткань подола, накрывшая детское плечико, принесли ей первый покой.

Смех умиления вновь наполнил залу; даже Азура, воплощение величия и божественного спокойствия, не смогла сдержать тёплой улыбки.

Лилит аккуратно подхватила Мали́гнис на руки и прижала к себе. Кроха уткнулась в шею матери, ощущая спинкой тепло щекочущих взглядов.

— Ну что ты, — тихо шепнула Лилит ей на ушко, поглаживая её по спине горячей ладонью.

Азура приблизилась к ним и ласково коснулась плеча девочки.

— Тебе не стоит стесняться, дорогая, — её голос звучал мягко, но властно. — Посмотри на себя. Ты — само очарование.

— Само совершенство… — вполголоса выдохнул кто-то из портных.

— К слову о совершенстве, — тётя Азура заглянула в мамины объятия в поисках детских глаз. — Теперь, когда наша маленькая именинница одета, причёсана и выглядит безупречно, настала пора для лёгкого праздничного завтрака. Нам следует набраться сил перед началом основного торжества. Наша принцесса согласна?

— Согласна! — встрепенулась Мали́гнис, внезапно осознав, что в животике уже вовсю урчит.

— Вот и славно. Отправляемся немедля! — провозгласила Азура и воодушевленно всплеснула руками.

— Отправляемся! — поддержала её именинница, подпрыгнув на руках у матери.

— Ты ведь полетишь… с мамой? — с напускной озабоченностью спросила Лилит, перехватывая дочку поудобнее и поправляя подол платьица.

— Ревнивица, — по-доброму усмехнулась Азура, шутливо наморщив нос.

Мали́гнис растерянно захлопала глазами, глядя то на маму, то на тётю, и чуть виновато прошептала:

— С мамой.

С этими словами она вновь спряталась от взгляда мастера Велена, чьё лицо, как и лица остальных портных, застыло в заворожённой улыбке.

— Вас, друзья мои, я больше не задерживаю, — обратилась к мастерам Азура и ещё раз отметила их профессионализм едва заметным кивком. — Превосходная работа.

— Рады стараться, Ваше Величество! С вашего позволения… — отозвался Велен Драно и, ещё раз поклонившись, покинул гостиную во главе своей свиты.

— И я, пожалуй, прогуляюсь пешком, — вздохнула Азура и, надув губы с наигранным огорчением, кокетливо подразнила. — Раз уж именинница летит с мамой.

Малышка взволнованно встрепенулась, отпрянув от маминого плеча, готовая всё исправить.

— Я шучу, — ласково уняла её порыв Азура. — Увидимся на месте, дорогие!

Мечтательно ахнув, она лебедем скользнула через комнату и исчезла в проёме коридора.

Мали́гнис и Лилит остались наедине.

— Всё хорошо? — с нежностью и заботой уточнила мама.

— Хорошо, — ответила дочка, — но я чуть-чуть испугалась, когда утром никто не пришёл.

— Тётя Азура хотела сделать сюрприз…

— Ябеда! — тут же донеслось далёкое эхо голоса Азуры откуда-то из коридора.

Лилит тихо засмеялась, наслаждаясь игривым настроением королевы. Улыбнулась и Мали́гнис.

— Мне очень понравился сюрприз, — нежным голоском заметила она.

— Я рада слышать это. Хочу, чтобы ты всегда была счастлива, милая, — шепнула мама и поцеловала её.

Заметив на глазах матери блестящие капельки, кроха поспешила погладить её по щеке. Мама ответила улыбкой.

— Летим? — коснулась она маленькой родинки под глазом подушечкой огненно-алого пальца, как делала всегда.

— Летим! — воодушевлённо воскликнула именинница. Она уже предвкушала момент, который любила больше всего на свете…