Крылья Пери (джен)

— Нет, во дворце хлеб куда хуже, — заверяла Кибрия, прижав к носу горячую лепёшку и вдыхая аромат полной грудью. — Нам нужно срочно переманить этого пекаря, Тезпер-бану. Как думаешь?

— Думаю, что стоит быть потише, — парировала Тезпер, прильнув к занавешенному окну крытой повозки. Снаружи галдела базарная жизнь: лавочники зазывали покупателей, кричали ослы, во весь голос торговались укрытые шелками и хлопком женщины, меж лоточными рядами громыхали гружёные арбы, где-то недалеко на все голоса гомонили разыгравшиеся дети. — Без имён.

— Мы сидим в повозке, остановившейся у глухой стены, на самой обочине. Вокруг — сотни снующих людей, половина из которых прямо сейчас разговаривают. Громко. Неужели думаешь, что нас услышат?

— У стен есть уши, — упрямо парировала Тезпер.

— Хорошо, матушка. Никаких имён, раз тебя это беспокоит. Тот пекарь делает просто чудесный хлеб. Немудрено, что ты закупаешься только у него. Но мне удивительно другое.

— И что же? — спросила Тезпер, не отводя взгляда от щели в занавесях.

— Почему ты не выбираешь лепёшек лично? Разве это — не часть удовольствия? Подойти, посмотреть, какая приглянется именно тебе. Слегка обжечь ладонь, выбирая самую румяную, завернуть в платок. Вдохнуть запах раскалённого тандыра. Лично пожелать здоровья рукам, что лепили и пекли. Поручать такое дело кучеру...

— Кажется, вы кое-что забыли, — веско заметила Тезпер, дёрнув плечом. Массивное крыло слегка выгнулось, словно помахало принцессе, напоминая о себе. — Стоит мне выйти из повозки, все тут же поймут, кто я.

— И почему это плохо?

Тезпер покачала головой.

— А почему должно быть хорошо? Не стоит сеять панику на базарной площади. Когда приходит крылатая ведьма — люди боятся.

— Никогда бы не подумала, что тебя это беспокоит, — весело отозвалась принцесса, отщипывая от лепёшки кусочек и с выражением величайшего удовольствия на лице отправила его в рот. — Мне казалось, тебе нравится, когда боятся. Или не всегда?

Тезпер предпочла промолчать. Кибрия не отводила взора, всматриваясь в лицо наставницы. Поняв, что та не собирается отвечать, как бы между прочим уточнила:

— Или не со всеми?

Тезпер не выдержала.

— Принцесса, зачем мы здесь на самом деле? Я уже отдала дань вашему умению разузнавать — и, поверьте, горжусь вами безмерно. Но сейчас не время...

— Ты обещала мне отдохнуть, матушка. Вот я и привезла тебя к тому, с кем твоё сердце отдыхает. Да, я знаю твой маленький секрет, моя дорогая бану. Но мне не нужна похвала моему умению разнюхивать правду. Мне нужно, чтобы ты просто разрешила себе, как обычно, съесть хлеб, который пёк он. А затем послушала его песни и плач его саза, посмотрела бы его танцы...

— Вы сошли с ума, госпожа? Не отвечайте, вижу, что сошли!

— Но почему? — Кибрия упрямо тряхнула головой и зелёное, в цвет глаз, покрывало соскользнуло со светлых волос. — Ты учила черпать знания из книг, вот я и черпала. Я изучила всё — и теперь многое понимаю. На твоих плечах — вся тяжесть забот государства, служба моему отцу, моя защита... Непосильное бремя для одной тебя, матушка — так почему бы мне было не помочь тебе восполнить силы, что ты тратишь для нас? Или врут старые свитки? Разве не придаёт любовь мощь и магию твоему народу? Разве не питает, как масло — лампу?

— Глупое дитя! — На Тезпер было страшно смотреть в тот момент, так перекосилось от гнева её лицо, так встопорщились острые крылья, словно в любую минуту готовые прошить повозку изнутри, насквозь, сделав ту похожей на ежа. — Ну вот что ты несёшь, девочка? О какой любви говоришь? Что ты вообще можешь знать об этом чувстве?

Сказала и пожалела. Лицо Кибрии пошло пятнами, а в глазах встали слёзы. В эту секунду она и впрямь стала похожа на ребёнка. Оскорблённого в лучших чувствах ребёнка.

— Ты права, матушка, ничего я не знаю. Лишь читаю об этом в книжках. Разве любовь может быть у «глупого дитя»? «Глупое дитя» весь день точит ум, потому что так велит ей наставница. «Глупое дитя» не смотрит в сторону женихов, которых расхваливают другие визири — потому что помнит наказ наставницы: каждый из советников хочет повлиять на принцессу через брак. «Глупое дитя» целыми днями сиднем сидит во дворце, выбираясь наружу лишь с тобой, своей грозной защитницей, или с целым гарнизоном солдат — ведь иначе отец не позволит и носа высунуть за крепостную стену. Какая уж тут любовь! Только и остаётся та, что из книжек. Ну, ещё и та, что питаю к родным своим, к тебе, матушка, но это не считается, как видно?

У Тезпер кольнуло в груди.

— Простите меня, госпожа. Я...

Она прикрыла веки, чтобы спрятать влагу в собственных глазах.

— У вас добрая душа, моя милая девочка. Не обижайтесь на Тезпер. Но и не пытайтесь больше помогать так. Не зная всего.

Её рук вновь коснулись руки Кибрии.

— Так расскажи, матушка. — Голос принцессы стал глубже, сердечнее. — Расскажи мне. Я же вижу, как это тебя печалит. Так не копи в душе. Вспомни, как я бежала к тебе с любой своей бедой — от разбитой коленки до расколоченных вдребезги надежд. И ты была со мной рядом. Так позволь быть рядом и мне! Разве я ошиблась? Разве ты не любишь этого человека?

— У крылатой ведьмы нет сердца, — глухо усмехнулась визирия. Открыла хищные глаза. В их глубине плескалась горечь — жгучая, как разведённая чёрным перцем вода. — Так что ни о какой любви и речи быть не может, моя девочка.

— И меня не любишь, матушка?

— Ну что за глупости? — покачала головой визирия. — Как ты можешь так думать?

— Вот и я о чём. Не знаю никого, кто умел бы любить крепче тебя. Так зачем ты притворяешься? Ещё и передо мной?

Тезпер вскинула руки, словно взывая к Митре с просьбой дать ей сил — образумить упрямую принцессу.

— Мальчишка! Просто мальчишка, который хорошо поёт. Ты не видишь очевидного, моя добрая девочка. Он годится мне в правнуки!

— Матушка, твой народ живёт долгие столетия. Во всём городе из твоих ровесников разве что десяток джиннов, да клан эльфов-романцев. Так стоит ли загонять сердце в рамки краткого человеческого века, если ты сама — не человек? Ты говоришь, что не любишь, а сама много зим не можешь есть другой хлеб — лишь тот, что пекли его руки. Говоришь, что не любишь, а сама слушаешь его газели и в час самой чёрной печали, и в час величайшей радости. Разве не под звуки его голоса ты отмечала все успешные реформы, скорбела о гибели моей матери, успокаивала душу после самых тяжких споров дивана? Ты говоришь, что не любишь, а сама...

— Хватит! — Тезпер стукнула ладонью по обитой тканью стенке повозки. Крылья, волосы, пылающие гневом глаза: всё в ней сейчас казалось куда крупнее и чернее, чем секунду назад. — Просто хватит, госпожа! Вы не знаете, о чём говорите! Да, вы научились многому — но явно не всему! Нельзя собирать мозаику, пока на руках нет всех её частей. Полагаясь на книги, вы забыли оглянуться на жизнь! Да, любовь пери может стать её опорой. Да, при определённых условиях, это чувство может придать сил, напитать мощью дух и магию! Но! Только счастливая любовь к достойному человеку на это способна!

— Разве человек, желающий построить школу для сирот, недостоин?

— Разве любовь к тому, кто никогда не сумеет полюбить в ответ, может быть счастливой? То-то же, госпожа. Раз вы зовёте матерью меня, то пора вам узнать историю моей матери. Возможно, это предостережёт вас от излишней веры в любовь. Да, моя дорогая девочка, ты правильно понимаешь — у неё всё сложилось совсем не как в книгах. А всё потому, что полюбила не того и не так. Нашла утешение в человеке — и полбеды, если бы то был просто человек. Но выбор её сердца пал на самого неподходящего: лжеца, мошенника, барыгу. Он со всего хотел стрясти выгоду, и увидел в случайно встреченной им пери шанс. Пустил в глаза пыль, очаровал — при всей гнилости своей души, лицом он был недурен, — мать сама не заметила, как отдала ему сердце. И лишь когда непоправимое случилось, он сбросил маску. Знаете, госпожа, почему говорю «непоправимое»? Пери зависимы от любви. В этом — наше величайшее могущество, но и величайшая слабость. Попав в эти силки, мать так и не смогла выбраться. То, что должно было давать силы, сосало их из неё. Так она и угасла — в разгар своей юности, обманутая ничтожным плутом, неспособная помочь даже своему единственному дитя. Хвалёная «любовь» сгубила её, девочка моя.

Тезпер горько тряхнула головой: длинная коса взвилась змеёй.

— Она же почти сгубила и меня! Моя мать любила его, а он держал меня, её ребёнка... своего ребёнка, в клетке! Неужели после всего вы думаете, что ваша верная визирия снова готова поставить свою жизнь на кон, доверясь столь губительному чувству? Нет. Мне есть, что терять — слишком многое. И моя названая дочь не останется без моей защиты лишь потому, что глупую пери покорил голос «гулистанского соловья». Сотни лет я держалась подальше от мужчин, но не учла того, как быстро становятся мужчинами человеческие дети. Однако, поняв, что собственное сердце подвело меня, я никогда не делала попыток даже приблизиться: и тень моих крыльев отныне не ложилась на него.

Подбородок Тезпер был горделиво поднят так же, как всегда, — но даже столь привычная статность теперь казалась Кибрие вымученной.

— Так или иначе, эта любовь никогда не была бы взаимной, девочка. Не будь между нами груза прожитых мной лет, не будь во мне этой проклятой крови, всё едино. Он ненавидит меня. «Крылатая тварь», «убийца». Что ж, его гнев справедлив, моя госпожа. Я и правда убивала, много. На его глазах, в том числе.

Кибрия хотела было возразить, но Тезпер, показав жестом, что не намерена спорить, продолжила.

— Но даже зная это, я всё-таки дала слабину. Моя слабость была в том, чтобы иногда, украдкой, слушать его песни. Не сказав ему ни слова, не показываясь на глаза, не питая его ненависть. Я лишь следила незримо, чтобы он был в тепле и безопасности: чтобы дядя-пекарь не выгнал на улицу и научил своему ремеслу, чтобы соседка-устаза не потеряла интереса к желавшему постигать грамоту юноше — и утоляла его жажду знаний и в других науках, чтобы ушлые родичи не отняли родительский хавли, чтобы хозяин харабата не склонял его к пороку, чтобы иные нечистые помыслами люди не пачкали его добрую душу своей грязью... Но, раз узнала ты, моя юная ученица, то узнают и недруги. То — лишь дело времени. Потому отныне — всё в прошлом. Больше и ноги моей не будет ни у его пекарни, ни у его харабата!

В повозке повисла гнетущая тишина. Тезпер пыталась отдышаться после страстной речи, Кибрия потрясённо впитывала услышанное. Наконец, сбросив оцепенение, она с громким вздохом обняла визирию. Та, не медля ни секунды, обняла в ответ — упёрлась орлиным носом в светлую макушку принцессы, с нежностью вдохнула аромат волос.

— Прости меня, матушка. Ради Митры прости. Я не думала, не понимала... Теперь понимаю. Хотела как лучше, хотела быть благодарной, поддержать тебя так же, как ты поддерживаешь меня всю мою жизнь... но лишь разбередила твоё сердце. Больше не стану пытаться помочь тебе насильно. Клянусь. — Кибрия громко, совсем по-детски шмыгнула носом. — Просто... я думала... Он ведь больше не будет выступать. Наконец накопил средства и теперь всего себя посвятит школе. Вряд ли теперь останется время на песни и танцы. Во всяком случае, в этом харабате он ночует в последний раз — так мне донесли. И я решила, что ты захочешь услышать, как он поёт... на прощание.

Тезпер вздрогнула всем телом. Никогда Кибрия ещё не видела свою грозную крылатую наставницу столь опустошённой, столь уязвимой, как в тот миг.

— В последний раз? Ты... ты уверена?