Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Подглава 1: Сад Геометрии

Рассвет пробивался сквозь густую пелену кристального леса, его бледный, холодный свет рассеивал ночную тьму, окрашивая переливающиеся деревья в оттенки серого и бледно-золотого. Лололошка и Лирия покидали своё укрытие — узкую нишу под корнями гигантского дерева, чья кора, гладкая и холодная, всё ещё хранила следы их тепла. Воздух был резким, пропитанным запахом озона и влажной земли, от которой тянуло сыростью. Их движения были быстрыми, отточенными, без лишних жестов, как у людей, для которых дорога давно стала второй кожей. Они не задерживались, не оглядывались назад — каждый шаг был частью выверенного ритуала.

Лололошка, всё ещё ощущая остаточную слабость в мышцах, медленно разминал перевязанную руку, его пальцы скользили по грубой ткани, под которой тлело ровное, почти комфортное тепло его Искры. Он больше не боролся с ней, как раньше, а прислушивался к ней, как мастер, проверяющий свой инструмент перед работой. Его лицо, осунувшееся от усталости, было спокойным, но в серых глазах горела новая уверенность, выкованная их общей клятвой. Он взглянул на Лирию, которая уже стояла над расстеленной картой, прижатой к плоскому камню. Её хромота была заметна, но не замедляла её: она двигалась с той же деловой точностью, что и всегда. Её мозолистый, шрамованный палец уверенно вёл по потрёпанному пергаменту, вычерчивая маршрут через лес к гробнице Гектора. Её зелёные глаза, сузившиеся от сосредоточенности, не поднимались от карты — она была полностью поглощена задачей, её лицо, освещённое слабым светом утра, было воплощением дисциплины.

Без слов, без лишних жестов, Лирия свернула карту, её движения были резкими, но аккуратными, как у человека, привыкшего экономить силы. Она достала из рюкзака их скудные припасы: небольшой кусок сушёного мяса, твёрдого, как дерево, и бурдюк с остатками воды, холодной и отдающей металлом. Она разломила мясо ровно пополам, её пальцы двигались с привычной точностью, и протянула половину Лололошке. Он взял свою долю, их пальцы на миг соприкоснулись, и в этом жесте не было ничего, кроме молчаливого доверия. Они ели быстро, стоя, жуя жёсткое мясо и запивая его глотками воды, их взгляды не встречались, но их действия были синхронными, как у единого механизма. Это молчание, комфортное и тёплое, было их языком — языком людей, которые знали друг друга лучше, чем могли бы выразить словами.

Закончив, они собрали свои рюкзаки, проверили оружие — Лирия поправила арбалет на плече, Лололошка затянул ремень с ножом. Без единого слова они двинулись вперёд, их шаги, размеренные и неумолимые, хрустели по мягкому мху, заглушая звон кристаллических листьев. Лес, всё ещё окутанный утренней дымкой, был их дорогой и их врагом, но они шли, как будто родились для этого пути. Впереди их ждал долгий, трудный день, и их молчаливая решимость была единственным, что отделяло их от цели — гробницы Гектора, скрытой где-то за горизонтом.

Кристальный лес, окружавший Лололошку и Лирию, был знакомым — его звонкие листья, поблёскивающие под утренним солнцем, шуршали под порывами ветра, а запах озона и влажной земли сопровождал их шаги. Они шли уже несколько часов, их движения были размеренными, погруженными в монотонный ритм дороги. Лололошка смотрел под ноги, стараясь ступать по мягкому мху, избегая хрустящих кристаллических веток, а Лирия, слегка хромая, вела их вперёд, её взгляд то и дело возвращался к карте, сжатой в её руке. Но что-то в этом ритме сбилось. Лололошка замедлил шаг, его взгляд зацепился за дерево впереди — его ствол, вместо привычного хаотичного изгиба, закручивался в идеальную, математически выверенную спираль, словно вычерченную циркулем. Он остановился, его серые глаза сузились, пытаясь понять, не обманывает ли его зрение. Дерево выглядело не как часть леса, а как экспонат, созданный чьей-то холодной, расчётливой волей.

Он оглянулся, и его дыхание стало чуть глубже, когда он заметил, что аномалия не ограничивается одним деревом. Чем дальше они продвигались, тем больше лес менялся, словно кто-то наложил на него невидимую сетку, подчиняя его законы строгой геометрии. Стволы деревьев изгибались под неестественно правильными углами — ровно 90 или 45 градусов, их изломы были такими точными, что казались нарисованными. Ветви, вместо того чтобы расти в хаотичном порядке, тянулись строго перпендикулярно стволам, образуя решётчатые узоры, напоминающие клетки или механизмы. Впереди, в нескольких шагах, два дерева сплелись в идеальную арку, их ветви сомкнулись под точным углом, создавая проход, который был слишком симметричным, чтобы быть природным. Лололошка почувствовал, как по его спине пробежал холодок — не от страха, а от глубокого, почти инстинктивного чувства, что этот лес больше не принадлежит природе.

Лирия, до этого поглощённая маршрутом, остановилась рядом, её движение было резким, как будто она тоже почувствовала перемену. Её зелёные глаза, обычно острые и уверенные, медленно обвели пространство вокруг, и на её лице, всегда таком непроницаемом, появилось выражение замешательства, переходящее в глубокое беспокойство. Она шагнула к ближайшему дереву, чей ствол изгибался в идеальный полукруг, и её пальцы, шрамованные и мозолистые, коснулись его поверхности. Кора была неестественно гладкой, лишённой привычной шероховатости, как будто её отполировали до зеркального блеска. Лирия замерла, её дыхание стало тише, и она произнесла, почти шёпотом, слова, которые повисли в воздухе, как тяжёлый туман:

— Это неправильно. Лес... он не должен так расти.

Её голос, обычно твёрдый, дрогнул, и это было страшнее любого крика. Она знала этот лес, знала его хаотичную, живую душу, но то, что окружало их сейчас, было её противоположностью — стерильной, мёртвой симметрией. Они стояли посреди этого жуткого сада, где тишина была не природной, а искусственной, как в музее, где каждый экспонат расставлен по линейке. Звон кристаллических листьев, прежде живой и мелодичный, стал монотонным, почти механическим, как тиканье часов, отсчитывающих не время, а что-то более зловещее. Лололошка почувствовал, как его Искра, тлеющая под повязкой, слабо шевельнулась, словно отзываясь на эту чуждую логику, и это усилило его тревогу. Они вошли в место, где природа была переписана холодным, математическим разумом, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть ещё больше тайн этого "Сада Геометрии".

Лололошка и Лирия вышли из геометрического лабиринта кристального леса, где стволы изгибались под неестественными углами, а ветви сплетались в решётчатые узоры, на открытое пространство. Их шаги, до этого приглушённые мягким мхом, теперь отдавались лёгким эхом, когда они ступили на твёрдую, зеркально-гладкую поверхность. Перед ними раскинулась река, но она была не похожа ни на одну реку, которую они видели. Её русло, словно прочерченное гигантской линейкой, уходило к горизонту в идеально прямой линии, разрезая пейзаж с хирургической точностью. Лололошка замер, его серые глаза расширились, пытаясь осмыслить этот невозможный вид, а его дыхание стало чуть глубже, как будто он пытался вдохнуть смысл этого зрелища.

Они подошли ближе, и детали только усилили чувство противоестественности. Берега реки не были ни землёй, ни галькой, ни песком — это были плиты из тёмного кристалла, отполированные до такого блеска, что в них отражалось багровое небо и геометрические силуэты деревьев, создавая калейдоскопическую, почти галлюциногенную картину. Вода текла медленно, беззвучно, её поверхность была гладкой, как стекло, и в ней, как в зеркале, отражался весь этот искажённый мир — идеальные арки леса, угловатые тени, и даже их собственные фигуры, искажённые и размытые, словно призраки. Вдалеке, где река должна была извиваться, следуя природным законам, она совершала резкий, неестественный поворот — ровно под углом в 90 градусов, словно это был канал, вычерченный на архитектурном плане. Лололошка почувствовал, как его Искра, тлеющая под повязкой, слабо шевельнулась, как будто отзываясь на эту чуждую логику, и это усилило его тревогу.

Лирия, стоявшая рядом, смотрела на реку с нескрываемым отвращением. Её зелёные глаза, обычно острые и внимательные, сузились, а её губы сжались в тонкую линию. Она медленно опустилась на колено, её шрамованная рука коснулась края кристаллической плиты, и её пальцы скользнули по её поверхности, гладкой и холодной, как кожа мёртвого существа. Её лицо, обычно непроницаемое, исказилось, и она произнесла, почти шёпотом, слова, полные холодной ненависти:

— Он даже реку... заставил подчиняться.

Её голос, тихий и резкий, повис в воздухе, как обвинение, и Лололошка почувствовал, как её слова резонируют с его собственным беспокойством. Но в нём было и что-то ещё — другая, глубинная часть его сознания, та, что когда-то была Мироходцем, инженером, невольно отозвалась на этот вид. Внутренний монолог вспыхнул в его голове, как искра: он думал о титанических усилиях, о невероятной магии и технологии, которые потребовались, чтобы переписать законы природы, заставить реку течь по прямой, подчинить её математической воле. Это было чудовищно, но в то же время... величественно. Он моргнул, потрясённый этой мыслью, и тут же почувствовал укол вины, поймав взгляд Лирии. Её отвращение было моральным компасом, а его мимолётное восхищение — предательством, которое он сам себе не мог простить.

Они стояли на берегу этой невозможной реки, окружённые стерильной тишиной, где не было ни плеска воды, ни пения птиц — только монотонный звон кристаллических листьев, теперь похожий на механическое тиканье. Их реакции, такие разные, объединялись в одном: понимании, что создатель этого места обладал не только огромной силой, но и разумом, чуждым всему живому. Лес, река, сам воздух вокруг них были пропитаны этой холодной, математической волей, и каждый шаг вперёд обещал ещё большее погружение в этот искажённый мир, где природа стала чертежом, а жизнь — подчинённым уравнением.

Лололошка и Лирия стояли на берегу геометрически идеальной реки, её зеркальная поверхность отражала багровое небо и неестественные арки леса, создавая иллюзию бесконечного, стерильного мира. Холодный воздух, пропитанный запахом озона, был неподвижен, и только монотонный звон кристаллических листьев нарушал тишину. Внезапно из леса, из-под симметричных арок, показалось движение. На берег вышло стадо оленей, но их появление заставило Лололошку замереть, а Лирию — напрячься, её рука инстинктивно легла на рукоять арбалета. Эти существа не были оленями в привычном смысле. Их тела, лишённые шерсти, были покрыты гладкими, переливающимися кристаллическими пластинами, подогнанными друг к другу с ювелирной точностью, словно мозаика, играющая оттенками аметиста и сапфира. Их рога, вместо кости, представляли собой сложные, симметричные фракталы, каждый изгиб которых следовал математическим законам, а внутри них пульсировал слабый, холодный свет, как от далёкой звезды. Но страшнее всего были их глаза — тёмные, гладкие кабошоны, пустые и лишённые отражений, как чёрные зеркала, в которых не было жизни.

Олени двигались с жуткой, неестественной синхронностью, их шаги были абсолютно одинаковыми, как у заводных механизмов. Они шли по строго выверенному маршруту, их кристальные копыта едва касались гладких плит берега, не оставляя следов. Дойдя до края реки, они одновременно опустили головы, касаясь воды, и пили — или делали вид, что пьют, — их движения были лишены грации, лишены жизни, как у марионеток, подчинённых невидимым нитям. Затем, так же синхронно, они подняли головы и развернулись, возвращаясь в лес, их фрактальные рога слегка мерцали в багровом свете. Лололошка почувствовал, как холод пробежал по его спине, а его Искра, тлеющая под повязкой, шевельнулась, словно отзываясь на эту мёртвую, механическую красоту.

И вдруг один из оленей споткнулся. Его нога зацепилась за невидимое препятствие, и на одно ужасное мгновение его идеальная синхронность разбилась. Его тело дёрнулось, движения стали хаотичными, паническими, как у живого существа, пытающегося вырваться из клетки. Он вскинул голову, его кристальные пластины задрожали, издавая тонкий, стеклянный звон. В его глазах, пустых и тёмных, на долю секунды вспыхнула искра — дикий, животный ужас, крик запертой души, которая всё ещё помнила, что значит быть живой. Лололошка затаил дыхание, его сердце сжалось от этой мимолётной вспышки жизни. Но затем тело оленя замерло, его сотрясла сильная дрожь, как от электрического разряда. Фрактальные рога ярко вспыхнули, и он снова стал автоматом, его движения выровнялись, он вернулся в строй, шагая в унисон с остальными, как будто невидимая система стёрла этот сбой, как ошибку в коде.

Лирия, стоявшая рядом, прикрыла рот рукой, её зелёные глаза, обычно суровые, были полны смеси жалости и отвращения. Её пальцы, всё ещё сжимавшие арбалет, дрожали, и её лицо, освещённое холодным светом реки, исказилось, как будто она видела нечто, переходящее все границы её понимания. Она знала ужасы этого мира, но это — превращение живого в машину, в марионетку без воли — было хуже смерти. Лололошка смотрел на оленей, и его разум, привыкший анализировать, невольно пытался понять механизм, стоящий за этим кошмаром. Он видел не только трагедию, но и сложность системы, которая могла так точно контролировать жизнь, и это пугало его ещё больше. Его Искра снова шевельнулась, как будто отзываясь на эту магию, и он почувствовал, как холодный ужас сковывает его грудь. Это было не просто рабство — это было вечное, осознанное заключение, где душа оставалась живой, но лишённой свободы.

Они стояли молча, окружённые стерильной тишиной, где звон кристальных листьев и механические шаги оленей сливались в жуткую симфонию. Это зрелище было страшнее любых монстров, потому что оно не убивало — оно отбирало саму суть жизни, превращая её в холодный, безупречный порядок.

Лололошка и Лирия продолжали идти вдоль геометрически идеальной реки, её зеркальная поверхность отражала багровое небо и кристальные арки леса, но после зрелища кристаллических оленей каждый шаг казался им осторожнее, как будто земля под ногами могла в любой момент предать. Атмосфера была пропитана тревогой, а монотонный звон кристаллических листьев звучал как напоминание о том, что этот мир болен до самого своего основания. Лололошка, идущий чуть позади, внезапно почувствовал, как его сапог увяз в земле, издав чавкающий, неприятный звук, словно он наступил в лужу густой смолы. Он остановился, посмотрел вниз и нахмурился: почва, ещё недавно твёрдая и покрытая мхом, теперь была вязкой, тёмной, с маслянистым блеском, как гудрон. Он с усилием вытащил ногу, и чёрная субстанция медленно потянулась за его сапогом, прежде чем с неохотой оторваться, оставив на коже тонкий, радужный налёт.

Лирия, заметив его заминку, обернулась и подошла ближе, её хромота не замедлила её движений, но её зелёные глаза сузились, когда она увидела землю под его ногами. Они оба смотрели, как эта вязкая поверхность начала медленно двигаться, словно живая, но лишённая всякой естественности. Из неё, как в кошмарном сне, начали надуваться большие, тёмные пузыри, их радужные оболочки переливались нефтяными оттенками. Они не лопались с привычным хлопком, а беззвучно "схлопывались" внутрь себя, оставляя на земле идеально круглые, матовые чёрные пятна, которые, казалось, активно поглощали свет — ни один блик, ни один отблеск багрового неба не отражался на их поверхности, как будто они были дырами в реальности.

Лололошка, движимый любопытством инженера, наклонился и подобрал длинную кристаллическую ветку, её края были острыми, как стекло. Он осторожно ткнул ею в одно из чёрных пятен, его движения были медленными, почти научными. Ветка коснулась пятна, и на несколько сантиметров её конец просто исчез, словно отрезанный невидимым лезвием. Никакого сопротивления, никакого звука — просто пустота. Лололошка в ужасе отдёрнул ветку, его серые глаза расширились, а сердце забилось быстрее, как будто он заглянул в бездну. Лирия, стоявшая рядом, схватила его за плечо и резко оттащила назад, её лицо было бледнее обычного, а в её взгляде смешались узнавание и застарелый страх, как будто она видела это раньше в кошмарах, рассказанных её отцом.

— Не трогай, — сказала она, её голос был тихим, но дрожал от напряжения.

— Это Первичная материя.

Лололошка посмотрел на неё, его брови нахмурились, а в его взгляде читалось замешательство, смешанное с нарастающим ужасом.

— Первичная материя? Что это? — спросил он, его голос был хриплым, как будто слова застревали в горле.

Лирия не ответила сразу. Её взгляд скользнул по вязкой земле, по чёрным пятнам, которые казались глазами, смотрящими из пустоты. Она глубоко вдохнула, её голос стал тише, но в нём звучал страх, передающий древние, почти мифические знания.

— Элдер говорил, что это... изнанка реальности, — начала она, её слова звучали как пересказ страшной легенды, которая вдруг оказалась правдой.

— Пустота, из которой всё сделано. Когда Варнер слишком сильно сжимает ткань мира своей геометрией, она рвётся. И эта дрянь... она просачивается наружу.

Лололошка смотрел на неё, затем на чёрные пятна, на геометрический лес за их спинами, на реку с её неестественным углом, и его разум, привыкший искать логику, впервые отказался её находить. Он видел не просто искажения, а швы и разрывы на теле реальности, как будто кто-то разрезал мир скальпелем и оставил его истекать этой чёрной, поглощающей свет субстанцией. Его Искра, тлеющая под повязкой, слабо шевельнулась, как будто отзываясь на эту пустоту, и это чувство было хуже боли — это был страх перед чем-то, что не подчинялось никаким законам.

Они осторожно обошли зону с "протечками", каждый шаг по "нормальной" земле теперь казался хрупким, ненадёжным, как будто они шли по тонкой корке над бездной. Лололошка бросил последний взгляд на чёрные пятна, и ему показалось, что они медленно расширяются, как пятна чернил на бумаге. Лирия, не оглядываясь, ускорила шаг, её хромота не замедляла её решимости. Они оба понимали, что Варнер не просто строит новый мир — он разрушает старый до самого основания, рискуя выпустить наружу нечто, что может поглотить всё.

Подглава 2: Библиотека выжженных слов

Багровое солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в глубокие, тревожные оттенки фиолетового и оранжевого, которые смешивались с дымкой, поднимавшейся над кристальным лесом. Лололошка и Лирия шли молча, их шаги, тяжёлые от многочасового пути, хрустели по мягкой земле, а плечи ныли под весом рюкзаков. Их одежда, покрытая пылью и пятнами от вязкой "первичной материи", казалась тяжелее, чем обычно, а усталость, пропитавшая их мышцы, делала каждый шаг испытанием. Лололошка массировал перевязанную руку, чувствуя под повязкой слабое тепло Искры, которое теперь было скорее успокаивающим, чем пугающим. Лирия, слегка хромая, держала карту в руке, но её взгляд блуждал по горизонту, выискивая любое место, которое могло бы стать укрытием на ночь, подальше от геометрических кошмаров, что они оставили позади.

Лирия остановилась первой, её острые зелёные глаза прищурились, уловив что-то в лучах закатного света. Она медленно подняла руку, указывая на вершину невысокого холма, поросшего обычным лесом — не тем искажённым, геометрическим, а живым, с хаотично растущими деревьями, чьи листья шелестели под ветром, как знакомая, почти забытая мелодия. На вершине холма, среди зарослей плюща и мха, вырисовывался тёмный силуэт. Это были не просто скалы — это были руины, рукотворные, древние, словно выросшие из земли вместе с холмом.

Они подошли ближе, и руины раскрылись перед ними во всей своей меланхоличной красоте. Это была башня, или то, что от неё осталось — высокая, изящная конструкция из белого камня, теперь почерневшего от времени и покрытого зелёными нитями плюща. Её стены, всё ещё высокие, несмотря на разрушения, были прорезаны большими арочными окнами, пустыми, как глазницы черепа, через которые проглядывало закатное небо, пылающее оранжевым и фиолетовым. Лучи солнца, пробиваясь сквозь эти окна, отбрасывали длинные, дрожащие тени на землю, и в этих тенях угадывались очертания былого величия — тонкие колонны, резные узоры, давно стёртые ветром и дождём. Воздух здесь пах влажной землёй, старым камнем и чем-то живым, настоящим, в отличие от стерильного озона геометрического леса. Шелест листьев, обычных, не кристальных, был мягким, почти успокаивающим, но в нём чувствовалась и тень заброшенности.

Лололошка, стоя рядом с Лирией, смотрел на руины с усталой надеждой в серых глазах. Его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал тихо, но в нём была искренняя вера в передышку.

— Думаешь, там безопасно? — спросил он, его взгляд скользил по тёмным окнам.

— Выглядит... старым. Варнер вряд ли сюда добрался.

Лирия, прищурившись, осматривала руины с привычной осторожностью, её рука лежала на рукояти арбалета, готовая к любому движению. Она медленно кивнула, её лицо оставалось сосредоточенным, но в её голосе появилась нотка облегчения, как будто лес вокруг напомнил ей о чём-то родном.

— Старое — не всегда безопасное, — ответила она, её тон был деловым, но мягче, чем обычно.

— Но стены лучше, чем ничего. По крайней мере, здесь лес снова дышит правильно. — Она сделала шаг вперёд, её хромота была заметна, но не останавливала её.

— Посмотрим. Двигайся осторожно.

Их усталость, тяжёлая, как груз на плечах, на мгновение отступила, сменяясь искрой цели. Надежда найти укрытие на ночь придала им сил, и они начали медленный подъём по склону холма, их длинные тени скользили по древним камням, освещённым последними лучами солнца. Руины возвышались над ними, молчаливые и загадочные, как стражи забытого прошлого, обещающие не только убежище, но и тайны, которые ждали своего часа.

Лололошка и Лирия осторожно шагнули через обрушившуюся арку, их тени, длинные и дрожащие, скользили по неровным камням, освещённым последними лучами заходящего солнца. Внутри башни царил полумрак, прорезанный тонкими столбами пыльного света, льющегося через высокие арочные окна, чьи пустые проёмы смотрели на мир, как глазницы древнего стража. Воздух был тяжёлым, пропитанным вековой пылью, холодным озоном, исходящим от кристальной гнили, что пробивалась сквозь трещины в камне, и едким, горьким запахом жжёной бумаги, который цеплялся за горло, как воспоминание о давней катастрофе. Их шаги, приглушённые мягким слоем пыли на полу, отдавались слабым эхом в огромном, круглом помещении, чьи стены изгибались, словно обнимая утраченное прошлое.

Они остановились, их глаза привыкали к полумраку. Вдоль стен, от пола до высокого, потрескавшегося потолка, тянулись полки, вырезанные прямо в камне, — бесконечные ряды ниш, которые должны были хранить книги, свитки, знания. Но полки были пусты, их тёмные углубления зияли, как раны, а в воздухе висела тишина, такая глубокая, что она казалась осязаемой. Лололошка подошёл к одной из полок, его пальцы скользнули по холодной поверхности, собирая серую пыль, смешанную с сажистыми пятнами. Он нахмурился, его серые глаза сузились, когда он заметил тёмные, выжженные следы, как будто огонь лизал камень, оставляя за собой лишь пепел.

— Здесь был пожар, — сказал он тихо, скорее для себя, его голос растворился в тишине, как капля в воде.

Лирия, стоявшая чуть дальше, осматривала другую полку. Её движения были медленными, но внимательными, её шрамованная рука замерла, когда она заметила, что некоторые ниши не совсем пусты. В них стояли ряды тонких каменных плит, гладких, безупречно обработанных, но лишённых каких-либо надписей или узоров. Она взяла одну в руки — плита была холодной, тяжёлой, её вес казался неестественным, как будто она впитала в себя что-то большее, чем просто камень. Лирия посмотрела на Лололошку, её зелёные глаза были полны мрачной уверенности.

— Это не всё сгорело, — сказала она, её голос был твёрд, но в нём чувствовалась горечь.

— Что-то... заменили.

Их внимание привлёк центр зала, где на возвышении возвышался массивный каменный постамент, окружённый россыпью белых мраморных осколков, блестящих в пыльном свете, как кости. На постаменте виднелись следы креплений, словно здесь когда-то стояла статуя, но теперь он был пуст, как алтарь, лишённый своего божества. Лололошка наклонился и поднял один из осколков — гладкий, изогнутый, похожий на фрагмент плаща или руки. Он повернулся к Лирии, его лицо было задумчивым, но в голосе звучала искренняя попытка понять.

— Это была библиотека. Или архив, — сказал он, взвешивая осколок в руке.

— А это, наверное, был памятник... какому-нибудь учёному. Или магу.

Лирия обвела взглядом пустые полки, каменные плиты, разбитый постамент. Её лицо, освещённое тёплым светом заката, было суровым, но в её глазах мелькнула тень печали, как будто она видела не только руины, но и их историю.

— Библиотека, в которой уничтожили слова, — произнесла она, её голос стал ниже, почти обвиняющим.

— Варнер боится не только магии. Он боится знаний, которые не может контролировать.

Они стояли в центре зала, окружённые оглушающей тишиной, нарушаемой лишь слабым свистом ветра, который врывался через пустые окна, заставляя пыль кружиться в лучах света. Ощущение святилища, некогда полного жизни и идей, но теперь осквернённого, было почти осязаемым. Лололошка почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не от холода, а от странного чувства, что это место не совсем пустое. Ему казалось, что в тишине между полками, в тенях, затаилось что-то ещё — не угроза, но эхо утраченного, которое всё ещё шептало в этих стенах, ожидая, чтобы его услышали.

Полумрак библиотеки, пронизанный тонкими столбами закатного света, казался ещё тяжелее после слов Лирии о замене. Лололошка, заинтригованный её мрачной уверенностью, медленно подошёл к одной из каменных полок, где ровными рядами, как надгробия, стояли тонкие плиты. Он протянул руку, его пальцы коснулись одной из них, и он вздрогнул от её неожиданной тяжести. Плита была холодной, её поверхность — гладкой, но не отполированной, а словно лишённой жизни, как будто камень впитал в себя смерть того, что он заменил. Лололошка с усилием вытащил плиту из ниши, её вес заставил его напрячь мышцы, и он поднёс её к ближайшему столбу света, пылинки которого кружились в багровом сиянии, как пепел.

В свете он увидел буквы. Это были не чернила, не резьба — буквы были выжжены в камне, их края слегка оплавились, уходя вглубь, словно раскалённое клеймо прошлось по поверхности, оставив следы насилия. Лололошка медленно, почти шепотом, прочёл, его голос эхом разнёсся по пустому залу, отражаясь от стен:

— Хаос — это болезнь. Порядок — это лекарство.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как сама плита. Лирия, стоявшая неподалёку, резко повернулась, её зелёные глаза вспыхнули отвращением. Она подошла ближе, её хромота не замедлила её шагов, и посмотрела на плиту, её лицо исказилось, как будто она вдохнула яд.

— Ложь, — сказала она, её голос был низким, полным сдерживаемого гнева.

— Наш мир был хаотичным, но живым. Его "лекарство" — это смерть.

Лололошка кивнул, его серые глаза всё ещё изучали плиту, как будто он пытался понять, как далеко заходит эта ложь. Он отложил её и взял другую, такую же холодную и тяжёлую. Его пальцы скользнули по выжженным буквам, и он снова прочёл, его голос стал тише, но в нём появилась нотка ужаса:

— Эмоции — это слабость. Логика — это сила.

Лирия, не говоря ни слова, шагнула к другой полке, её движения были резкими, почти яростными. Она вытащила ещё одну плиту, её руки дрожали от напряжения, когда она поднесла её к свету. Буквы, выжженные в камне, казались ранами. Она прочла, её голос был хриплым, как будто каждое слово

царапало ей горло:

— Прошлое — это ошибка. Будущее — это функция.

Она с силой поставила плиту обратно в нишу, её звон от удара о камень разнёсся по залу, как протест. Лирия повернулась к Лололошке, её глаза горели гневом.

— Он хочет, чтобы мы забыли, кем были, — сказала она, её голос дрожал от ярости.

— Чтобы стали такими же, как те олени. Пустыми. Послушными.

Лололошка, всё ещё держа вторую плиту, почувствовал, как его сердце сжалось. Он подошёл к другой полке, его движения стали медленнее, как будто он боялся того, что найдёт. Он вытащил ещё одну плиту, самую тяжёлую, и поднёс её к свету. Буквы, выжженные глубже, чем на других, казались приговором. Он прочёл, его голос стал почти шёпотом, но каждое слово падало, как удар молота:

— Воля — это иллюзия. Цель — это всё.

Он поднял взгляд на пустой постамент в центре зала, где когда-то стояла статуя — учёного, поэта, того, кто воплощал волю, эмоции, хаос. Его разум, привыкший анализировать, сложил картину воедино, и его голос, когда он заговорил, был полон холодного осознания:

— Они уничтожили статую... того, кто воплощал всё это, — он кивнул на плиту.

— И заменили его книги... этим. Это не просто пропаганда. Это... перепрограммирование. Он пытается переписать саму суть мышления.

Лирия кивнула, её кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Она обвела взглядом бесконечные ряды каменных плит, тысячи одинаковых, мёртвых "книг", каждая из которых повторяла холодные догмы Варнера. Это была не библиотека, а мавзолей мысли, где знания были сожжены, а их пепел заменён этими монолитами лжи. Воздух, пропитанный запахом гари и пыли, казался удушающим, как сама идеология, выжженная в камне.

— Мы должны найти то, что он не смог уничтожить, — сказала Лирия, её голос стал твёрже, как вызов этому месту.

— Должно же было что-то остаться.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза загорелись искрой решимости. Они начали более целенаправленный поиск, их руки скользили по полкам, по полу, по трещинам в камне, в надежде найти хоть малейший след старого мира — что-то, что Варнер пропустил, что могло бы стать их оружием против его идеологии. Тишина зала, нарушаемая лишь их шагами и шорохом пыли, казалась теперь не просто гнетущей, а полной скрытого обещания — обещания, что даже в этом месте смерти мысли всё ещё могло быть спрятано эхо жизни.

Лололошка и Лирия двигались вдоль бесконечных полок разрушенной библиотеки, их шаги отдавались глухим эхом в пустом зале, освещённом лишь тонкими столбами багрового света, пробивавшегося сквозь арочные окна. Пыль, поднятая их движением, кружилась в воздухе, оседая на их одежде, как пепел надежды. Лололошка методично вытаскивал одну каменную плиту за другой, его пальцы, покрытые серой пылью, скользили по выжженным догмам Варнера, каждая из которых была холодным ударом по их решимости. «Порядок — это истина. Хаос — это ложь». «Единство — это сила.

Индивидуальность — это слабость». С каждым новым лозунгом его лицо мрачнело, а надежда, зажжённая словами Лирии, угасала, сменяясь гнетущим чувством поражения. Лирия, напротив, двигалась с яростной целеустремлённостью, её зелёные глаза обшаривали не только плиты, но и сами полки, трещины в стенах, неровности в камне, словно она искала не просто артефакт, а саму душу этого места. Её хромота не замедляла её, но её дыхание становилось тяжелее, как будто воздух библиотеки, пропитанный запахом гари и озона, давил на неё всё сильнее.

Внезапно Лирия замерла в самом тёмном углу зала, где свет заката едва достигал нижних полок. Её взгляд упал на одну плиту, стоявшую чуть неровно, словно её ставили в спешке или небрежности. Она опустилась на колено, её шрамованная рука осторожно потянулась к плите, и она вытащила её, чувствуя, как её тяжесть легла на её ладони. На лицевой стороне, как и ожидалось, была выжжена очередная догма: «Память — это якорь. Забвение — это крылья». Лирия нахмурилась, её губы сжались, но затем её пальцы скользнули по обратной стороне плиты, и она замерла. Поверхность не была гладкой, как у других плит, — она была шероховатой, покрытой неровными, грубыми царапинами, словно кто-то в отчаянии пытался оставить след.

— Лололошка, — позвала она тихо, её голос дрожал от сдерживаемого волнения. Он обернулся, заметив её застывшую фигуру, и быстро подошёл, его шаги ускорились, как будто он почувствовал, что они на пороге чего-то важного.

Лирия поднесла плиту к ближайшему столбу света, где пылинки кружились, как звёзды в миниатюрной вселенной. Она медленно перевернула её, и в багровом сиянии они увидели это — слова, нацарапанные грубо, но чётко, острым осколком, возможно, кристалла. Это был не выжженный, мёртвый шрифт Варнера, а живой, дрожащий, человеческий почерк, полный боли и отчаянной решимости. Лололошка наклонился ближе, его серые глаза расширились, и он прошептал:

— Что это?

Лирия, её пальцы медленно вели по царапинам, начала читать, её голос был тихим, но каждое слово звучало, как удар сердца, отражаясь от стен зала:

— Они сжигают наши души, чтобы построить свой рай. Но даже в камне останется эхо.

Она замолчала, её дыхание сбилось, а взгляд опустился ниже, где буквы становились мельче, более торопливыми, почти отчаянными. Её голос сорвался, когда она прочла подпись:

— Последний библиотекарь.

Тишина, наступившая после её слов, была оглушающей, как будто сам зал затаил дыхание. Они стояли неподвижно, глядя на плиту, которую Лирия всё ещё держала в руках. Это были не просто слова — это было завещание, крик души, которая видела, как её мир, её знания, её жизнь сжигают, и всё же нашла в себе силы оставить этот последний, непокорный след. Лололошка осторожно коснулся нацарапанных букв, его пальцы ощутили неровности камня, и ему показалось, что он касается руки того, кто это написал — человека, который, как и они, отказался подчиниться. Его сердце сжалось от скорби, но в этой скорби была искра вдохновения: они не были первыми, кто бросил вызов Варнеру.

Лирия прижала плиту к груди, как величайшую драгоценность, её глаза блестели от слёз, но это были слёзы не только скорби, но и гордости, и яростной решимости. Она посмотрела на пустой постамент в центре зала, на разбросанные осколки статуи, и прошептала, обращаясь к безымянному библиотекарю, чьё эхо они нашли:

— Мы услышали тебя. Твоё эхо... мы не дадим ему замолчать.

Её голос, дрожащий, но полный силы, растворился в тишине, но теперь эта тишина казалась другой — не гнетущей, а живой, как будто стены библиотеки, несмотря на всё, что они пережили, откликнулись на её слова. Лололошка смотрел на Лирию, на плиту в её руках, и чувствовал, как их борьба обретает новый смысл. Это была не просто месть или поиск ответов — это была борьба за таких, как этот библиотекарь, за тех, кто оставил свои следы в камне, чтобы их голоса не были забыты. Они обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, и их поиск, теперь заряженный новой целью, стал ещё более решительным. Где-то среди этих полок, среди этих мёртвых догм, всё ещё могло скрываться что-то живое — ключ, который Последний библиотекарь спрятал для тех, кто придёт после него.

Лололошка медленно отступил от Лирии, всё ещё сжимающей плиту с посланием Последнего библиотекаря, её слова — «Мы не дадим ему замолчать» — эхом отдавались в его голове. Он обвёл взглядом круглый зал, освещённый угасающими лучами закатного света, которые падали через арочные окна, высвечивая бесконечные ряды каменных плит, пустой постамент и сажистые пятна на полках. Это место было не просто руинами — оно было местом преступления, где знания, истории, души целого народа были сожжены и заменены холодными догмами. Гнев, который он впервые почувствовал в Каменном Ручье, видя "очистку", вспыхнул снова, но теперь он был другим — не горячим, не хаотичным, а холодным, сфокусированным, как лезвие. Его разум, привыкший анализировать, видел не только утрату, но и намерение: Варнер не просто уничтожал, он переписывал саму суть мира, выжигая всё, что делало людей людьми.

Его шаги, медленные и тяжёлые, привели его к одной из полок, где его взгляд зацепился за плиту, выделявшуюся среди других. Она была чуть больше, её выжженные буквы казались глубже, как будто их вбивали в камень с особой силой. Лололошка вытащил её, его мышцы напряглись под её тяжестью, и поднёс к свету. Слова, выжженные в камне, были как приговор: «Воля одного — закон для всех». Эта фраза резонировала с его собственной борьбой — с голосом в голове, с амнезией, с Искрой, которая так долго казалась чужой. Она была квинтэссенцией тирании Варнера, его стремления подавить всякую свободу, всякий выбор. Лололошка сжал губы, его серые глаза сузились, а сердце билось ровно, но мощно, как барабан, отмеряющий начало битвы.

— Лололошка, что ты?.. — окликнула Лирия, её голос был полон тревоги, когда она заметила его напряжённую позу, его застывший взгляд, устремлённый на плиту. Она сделала шаг к нему, её хромота не замедлила её, но он не ответил.

Он медленно поднял перевязанную руку, ту самую, что столько раз приносила ему боль и страх, ту, что была источником его сомнений. Но сейчас он не боялся. Он не пытался сдержать Искру, как делал это раньше, борясь с ней, как с врагом. Вместо этого он призвал её, позволил гневу — гневу за Последнего библиотекаря, за сожжённые книги, за кристаллических оленей, за весь этот мир, задушенный порядком, — стать её топливом. Он вспомнил слова, нацарапанные на обратной стороне плиты, и почувствовал, как тепло в его руке превращается в жар, а жар — в силу.

Под повязкой вспыхнуло яркое, чистое синее свечение, пробиваясь сквозь ткань, как звезда, рвущаяся из тьмы. Свет озарил его руку, плиту, часть зала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Лололошка коснулся камня, его пальцы легли на выжженные буквы, и в момент контакта раздался низкий, вибрирующий гул, как будто сама реальность протестовала. По поверхности плиты побежали синие трещины, похожие на молнии, разбегающиеся по стеклу. Они множились, ускорялись, и затем, с сухим, резким треском, плита рассыпалась в мелкую серую пыль, которая медленно осела на пол, как пепел сгоревшего прошлого.

Лололошка стоял, тяжело дыша, его рука всё ещё слабо светилась, а в груди пульсировало странное, горькое удовлетворение. Он смотрел на горстку пыли у своих ног, и впервые за всё время он не чувствовал ни боли, ни отката от своей силы. Это был катарсис — не опустошение, а освобождение. Он не боролся с Искрой, а направил её, сделал её своей, и в этом акте он почувствовал себя не жертвой, а воином.

Лирия смотрела на него с широко раскрытыми глазами, её лицо отражало сложную смесь эмоций. Сначала в её взгляде был страх — страх за него, за то, что его сила может выйти из-под контроля. Затем шок от того, что он только что сделал. И, наконец, её губы дрогнули, и в её зелёных глазах мелькнула тень одобрения, почти гордости. Она видела, что он сделал выбор — не просто выжить, не просто бежать, а дать отпор. Она шагнула ближе, её взгляд скользнул от пыли на полу к его всё ещё светящейся руке, и она кивнула, едва заметно, но этот жест был полон значения.

Они стояли молча над горсткой пыли, окружённые тишиной библиотеки, которая теперь казалась не такой гнетущей. Их взгляды встретились, и в этом молчании было признание: игра изменилась. Они не просто искали ответы или уцелевшие знания — они начали разрушать ложь Варнера, и этот маленький акт протеста был первым ударом. Лололошка почувствовал, как его Искра, всё ещё тёплая под повязкой, отозвалась на его решимость, как будто она тоже признала его своим хозяином. Лирия, не говоря ни слова, положила руку на плиту с посланием библиотекаря, и её взгляд обещал, что они продолжат эту борьбу — за эхо, которое нельзя заставить замолчать.

Подглава 3: Ночь в святилище

Глубокая ночь опустилась на разрушенную библиотеку, её высокие арочные окна зияли чёрными провалами, через которые лунный свет лился холодными, серебристыми потоками. Лололошка и Лирия расположились у крошечного костра в центре зала, его тёплый, живой свет отбрасывал дрожащие тени на почерневшие каменные полки. Лирия дремала, прислонившись к одной из колонн, её рука лежала на арбалете, пальцы слегка сжимали рукоять даже во сне. Лололошка сидел напротив, его серые глаза были прикованы к языкам пламени, но его мысли блуждали вокруг плиты "Последнего библиотекаря", стоявшей рядом, прислонённой к постаменту. Её нацарапанные слова всё ещё звучали в его голове, смешиваясь с горьким удовлетворением от разрушенной догмы Варнера. Тишина зала, нарушаемая лишь треском огня и слабым свистом ветра, казалась почти умиротворяющей,

убаюкивающей после дня, полного открытий и потрясений.

Внезапно Лололошка замер. Его уши уловили звук — странный, ритмичный скрежет, доносящийся снаружи. Это был не шорох листьев, не шаги человека, не рычание зверя. Это был монотонный, настойчивый звук, как будто кто-то методично скрёб камнем о камень. Он затаил дыхание, его взгляд метнулся к окнам, но в темноте ничего не было видно. Сердце ускорило ритм, а рука инстинктивно легла на перевязанную ладонь, где тлела Искра. Он осторожно толкнул Лирию, его движение было лёгким, но настойчивым. Она проснулась мгновенно, её зелёные глаза широко раскрылись, сразу сфокусировавшись, как у хищника, почуявшего угрозу. Она посмотрела на него, её брови вопросительно приподнялись.

— Слышишь? — прошептал Лололошка, его голос был едва слышен, заглушённый треском костра.

Лирия наклонила голову, прислушиваясь. Её лицо напряглось, когда она уловила тот же звук — ритмичный, механический, неестественный. Она медленно поднялась, её рука крепче сжала арбалет, и кивнула в сторону одного из арочных окон, выходящего на склон холма.

— Да... — прошептала она, её голос был полон тревоги.

— Что это?

Они бесшумно, словно тени, подкрались к окну, двигаясь в унисон, их шаги были лёгкими, чтобы не потревожить тишину. Лололошка прижался к холодной каменной стене, его сердце билось так громко, что он боялся, что оно выдаст их. Они выглянули наружу, и то, что они увидели, заставило кровь застыть в их жилах.

В холодном свете луны, усиленном слабым сиянием кристальных деревьев, стояло стадо оленей-автоматов. Их кристаллические тела переливались аметистовыми и сапфировыми оттенками, но теперь они были другими. Их пустые, тёмные глаза, которые раньше казались просто безжизненными, теперь светились ровным, зловещим фиолетовым светом — тем же цветом, что и сфера Миротворцев, которую Лололошка помнил слишком хорошо. Олени стояли полукругом перед входом в библиотеку, их фрактальные рога слабо пульсировали в такт монотонному скрежету, который они издавали, методично скребя землю и камни своими кристаллическими копытами. Их движения были синхронными, как у машин, и в этой синхронности была пугающая целеустремлённость. Они не пытались войти, не проявляли агрессии — они просто стояли, их светящиеся глаза были устремлены на вход, как будто они ждали. Или блокировали.

Лололошка почувствовал, как холодный ужас сковал его грудь. Его разум, привыкший анализировать, сложил картину воедино: всплеск его Искры, когда он уничтожил плиту, не остался незамеченным. Это был маяк, сигнал, который привёл их сюда. Эти олени не были просто жертвами — они были частью системы, стражами, дронами, запрограммированными на поиск и контроль. Он посмотрел на Лирию, её лицо было бледным в лунном свете, но её глаза горели холодной, стратегической решимостью. Она встретила его взгляд, и её шепот был полон мрачного осознания:

— Они пришли за тобой. Твоя Искра... она позвала их.

Лололошка сглотнул, его горло пересохло. Он снова выглянул в окно, на неподвижные фигуры оленей, их фиолетовые глаза, которые, казалось, смотрели прямо сквозь него.

— Они не нападают, — прошептал он, его голос дрожал, но он пытался сохранять спокойствие.

— Просто стоят.

Лирия кивнула, её взгляд скользнул по полукругу оленей, оценивая их позиции, как генерал перед битвой.

— Им и не нужно, — ответила она, её шепот был острым, как клинок.

— Они — клетка. Теперь мы заперты здесь. И они сообщат Миротворцам, где мы.

Они медленно отступили от окна, их шаги были осторожными, чтобы не нарушить тишину, которая теперь казалась угрожающей. У костра, чей свет теперь казался слабым и уязвимым перед тьмой, они остановились. Лололошка посмотрел на горстку пыли — всё, что осталось от плиты, которую он уничтожил, — и почувствовал укол вины, смешанный с решимостью. Лирия положила руку на арбалет, её пальцы сжали рукоять, но её взгляд был устремлён на Лололошку, полный молчаливого вопроса: что дальше? Их убежище, их святилище, превратилось в тюрьму, окружённую неживыми стражами, и ночь, которая обещала отдых, теперь сулила лишь нарастающий ужас.

Лололошка и Лирия отступили от окна, их тени растворились в полумраке библиотеки, где тлеющие угли их крошечного костра отбрасывали слабый, мерцающий свет на каменные полки. Они укрылись за одной из них, прижавшись к холодному камню, их дыхание было едва слышным, чтобы не выдать их присутствия. Снаружи, в лунном свете, пронизанном зловещим сиянием кристаллических деревьев, продолжался монотонный, сводящий с ума скрежет — ритмичное трение кристаллических копыт о камни. Этот звук, как тиканье часов, отсчитывал их время, вгрызаясь в нервы, словно напоминание о том, что их убежище превратилось в ловушку. Лололошка сжал перевязанную руку, чувствуя слабое тепло Искры, и его взгляд метался между тёмными окнами и Лирией, чья фигура напряжённо застыла рядом, её арбалет был наготове.

Лирия, чьё зрение было острее, медленно подалась вперёд, её зелёные глаза прищурились, когда она решилась ещё раз взглянуть в окно. Она не смотрела на стадо оленей-автоматов в целом — её взгляд остановился на одном из них, стоявшем ближе всех к входу. Его кристаллическое тело переливалось в лунном свете, но её внимание приковали его глаза — не просто пустые, тёмные кабошоны, а горящие ровным, зловещим фиолетовым светом. Она вгляделась глубже, и её дыхание сбилось. Внутри этих глаз, словно в глубине бездонного колодца, медленно вращался сложный рунический узор, пульсирующий в такт скрежету копыт. И в центре этого узора она узнала его — символ, который она видела на пропагандистских плакатах в Каменном Ручье: стилизованный глаз, заключённый в шестерёнку, холодный и всепроникающий.

Лирия резко отшатнулась от окна, её спина ударилась о каменную стену, и она прижалась к ней, её лицо побледнело ещё сильнее, а дыхание стало прерывистым, как будто она вдохнула яд. Её глаза, полные ужаса и отвращения, метнулись к Лололошке, который смотрел на неё с нарастающей тревогой.

— Лирия, что там? Что ты увидела? — прошептал он, его голос был едва слышен, заглушённый скрежетом снаружи.

Она сглотнула, её горло пересохло, и её шепот, сдавленный и полный мрачного осознания, резанул тишину:

— Глаза... В их глазах... тот же знак, что и на плакатах. Глаз Варнера.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по тёмному залу, как будто она искала подтверждение своим словам в тенях. Затем она посмотрела на Лололошку, её голос стал ещё тише, но каждое слово было как удар:

— Он не просто управляет ими. Он смотрит их глазами. Он использует их. Как своих шпионов. Они патрулируют лес, ищут... аномалии.

Её взгляд упал на его перевязанную руку, где под тканью всё ещё ощущалось слабое тепло Искры. Она продолжила, её голос дрожал от понимания:

— Твоя Искра... для них она как огонь в тёмной ночи. Как маяк. Твой протест... он не просто привлёк их. Он прокричал на весь лес, где ты находишься.

Лололошка замер, его сердце сжалось, как будто кто-то стиснул его ледяной рукой. Он посмотрел в темноту за окнами, где фиолетовое сияние глаз оленей казалось теперь не просто зловещим, а всепроникающим. Его разум, привыкший искать логику, сложил картину воедино. Он вспомнил "Сад Геометрии", реку под прямым углом, кристаллических оленей — всё это было не просто демонстрацией силы. Это была инфраструктура. Сеть. Деревья, животные, сама земля — всё могло быть частью системы наблюдения Варнера, его глазами и ушами, которые следили за каждым движением, каждым всплеском магии. Мир перестал быть просто опасным — он стал всевидящим, и они находились в самом его центре.

Он сжал кулаки, чувствуя, как тепло Искры под повязкой стало почти обжигающим, как будто она тоже осознавала, что выдала их. Его внутренний голос, всегда пытавшийся анализировать, теперь кричал о паранойе: каждое кристаллическое дерево за окном, каждый камень, каждый шорох мог быть частью этой системы. Он посмотрел на Лирию, её лицо было суровым, но в её глазах горела холодная решимость, как у человека, который уже сталкивался с безнадёжностью и всё равно искал выход.

— Что теперь? — прошептал он, его голос дрожал, но в нём была искра отчаяния, смешанного с решимостью.

Лирия не ответила сразу. Она снова посмотрела в окно, на неподвижные фигуры оленей, чьи глаза пульсировали фиолетовым светом, как маяки в ночи. Её шепот был твёрдым, но в нём чувствовалась тяжесть:

— Они ждут. Они знают, что мы здесь. И скоро придут Миротворцы.

Они отступили глубже в зал, подальше от окон, их тени смешались с полумраком. Тлеющие угли костра теперь казались жалкими против холодного света луны и зловещего сияния снаружи. Скрежет копыт продолжался, монотонный и неумолимый, как тиканье часов, отсчитывающих время до неизбежного. Их убежище, их святилище, стало клеткой под неусыпным взглядом Варнера, и ночь, которая должна была принести покой, превратилась в ожидание чего-то гораздо более страшного.

Глубокая ночь окутала библиотеку, её каменные стены казались ещё холоднее в слабом свете луны, льющемся через арочные окна. Тлеющие угли костра, едва заметные в центре зала, отбрасывали слабое, уязвимое тепло, которое растворялось в запахе вековой пыли и едкого озона, пропитавшего воздух. Лололошка и Лирия замерли за массивной каменной полкой в самом тёмном углу, их тела вжались в холодный камень, словно пытаясь стать его частью. Монотонный скрежет кристаллических копыт о камни снаружи не прекращался, его ритм был как пульс механического сердца, неумолимый и бесконечный. Лололошка чувствовал, как пот стекает по его спине, холодный и липкий, а его сердце билось так громко, что он боялся, что этот звук выдаст их. Его перевязанная рука, где тлела Искра, была плотно прижата к груди, как будто он мог физически подавить её тепло, её пульсацию, её предательский зов.

Внезапно скрежет стал ближе. Один из оленей-автоматов отделился от стада и подошёл к разрушенной арке входа. Он не вошёл, но остановился прямо на пороге, его кристаллическое тело отражало лунный свет, а фрактальные рога слабо пульсировали холодным, фиолетовым сиянием. Его голова медленно повернулась, и два луча света из его глаз, словно прожекторы, начали методично обшаривать зал. Лучи двигались с механической точностью, скользя по каменному полу, по пустым полкам, по разбросанным осколкам мраморной статуи. Пылинки, попавшие в их путь, вспыхивали, как крошечные звёзды, и тут же гасли, поглощённые тьмой. Лололошка вжался в стену ещё сильнее, его дыхание стало поверхностным, почти неощутимым, а пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как Искра под повязкой шевельнулась, её тепло стало почти обжигающим, и он мысленно умолял её замолчать, боясь, что даже малейшая её пульсация выдаст их.

Лирия, стоявшая рядом, была неподвижна, как статуя. Её зелёные глаза, прищуренные и острые, следили за движением лучей света, её рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали рукоять — она знала, что любой звук, любое движение станет их концом. Её взгляд мельком скользнул к Лололошке, и она увидела его напряжённое лицо, его сжатые кулаки, его борьбу. Она понимала, что их судьба зависела от его самоконтроля, и её собственное сердце билось ровно, но тяжело, как будто она силой воли удерживала их обоих от паники.

Лучи света ползли всё ближе, их фиолетовое сияние окрасило край полки, за которой они прятались, в холодный, неживой цвет. Луч замер буквально в метре от их укрытия, освещая трещины в каменном полу, и в этот момент скрежет копыт снаружи прекратился. Тишина, наступившая следом, была оглушающей, как будто весь мир затаил дыхание. Лололошка закрыл глаза, его разум кричал, чтобы не двигаться, не дышать, не существовать. Он чувствовал, как Искра пытается вырваться, её тепло пульсировало в такт его бешено бьющемуся сердцу, и он стиснул зубы, представляя, как запирает её в клетку внутри себя. Лирия посмотрела на него, её глаза были полны молчаливого приказа: "Держись".

Она медленно, почти незаметно, покачала головой, её взгляд говорил яснее слов: "Ничего. Не дыши".Время растянулось в вечность. Луч света дрожал, как будто олень прислушивался, выискивал малейший намёк на движение. Пылинки, попавшие в его сияние, казались замороженными в воздухе, как звёзды в мёртвом космосе. Лололошка чувствовал, как его лёгкие горят от сдерживаемого дыхания, как пот заливает глаза, но он не смел даже моргнуть. Лирия, напротив, была неподвижна, её дыхание было таким лёгким, что казалось, она слилась с камнем за спиной. Её взгляд был прикован к оленю, её разум анализировал каждое его движение, каждую паузу, как стратег, готовый к любому исходу.

Наконец, после бесконечных секунд, олень отвернулся. Его лучи света медленно ушли, скользнув по полу и растворившись в темноте. Он сделал шаг назад, его кристаллические копыта снова начали скрести землю, и монотонный скрежет возобновился, как будто ничего не произошло. Олень вернулся к стаду, и его фиолетовые глаза снова уставились на вход, продолжая свою безмолвную стражу.

Лололошка позволил себе сделать судорожный, беззвучный выдох, его тело обмякло, но он всё ещё прижимался к стене, боясь пошевелиться. Лирия медленно опустила плечи, её рука всё ещё лежала на арбалете, но её взгляд был устремлён на Лололошку. Она видела его борьбу, его страх, и в её глазах мелькнула тень уважения — он выдержал. Они обменялись взглядами, полными молчаливого облегчения, но это облегчение было хрупким, как тонкий лёд. Они понимали, что это была лишь проверка, проба их невидимости. Олени всё ещё были там, их фиолетовые глаза всё ещё следили, и их убежище оставалось клеткой. Скрежет копыт продолжался, как напоминание, что время работает против них, и что эта ночь — лишь затишье перед неизбежной угрозой.

Лололошка и Лирия сидели в тени массивной каменной полки, их тела были прижаты к холодной стене библиотеки, где мрак почти полностью поглотил слабое мерцание тлеющих углей их костра. Монотонный скрежет кристаллических копыт о камни снаружи не прекращался, его ритм был как неумолимый метроном, отсчитывающий их уязвимость. Холодный лунный свет и зловещее фиолетовое сияние глаз оленей-автоматов проникали через арочные окна, отбрасывая дрожащие тени на пол. Лололошка чувствовал, как его сердце всё ещё колотится, не успев оправиться от недавнего ужаса, когда луч света оленя едва не выдал их укрытие. Но теперь к этому страху примешивалось новое ощущение — низкий, тревожный гул в груди, где тлела его Искра. Она не вспыхивала, как тогда, когда он разрушил плиту, но ворочалась, как живое существо, реагируя на чужеродную магию снаружи. Жар под повязкой на его руке становился всё сильнее, и паника начала сжимать его горло, как невидимая рука. Он инстинктивно попытался подавить Искру, загнать её глубже, но её пульсация только усилилась, словно протестуя.

Его разум метнулся к воспоминаниям — к пещере, где он потерял контроль, и адская боль отката разрывала его изнутри. Он вспомнил, как его тело стало марионеткой, подчинённой этой силе, и страх, что это повторится, охватил его. Но затем в его голове всплыли слова Лирии, произнесённые ещё в Каменном Ручье: "Мы — команда. Твоя Искра — часть нас". Он посмотрел на неё, сидящую рядом, её ровное, едва слышное дыхание было как якорь в этом хаосе. Её зелёные глаза, прищуренные и внимательные, следили за тьмой, но в них не было паники — только холодная, сосредоточенная решимость. И в этот момент в его голове зазвучала новая мысль, тихая, но настойчивая: Если я буду бороться с ней, она вырвется. Как дикий зверь в клетке. Может... может, не нужно бороться?

Лололошка закрыл глаза, его ладони сильнее вжались в холодный, шершавый камень стены за спиной. Он чувствовал его неровности, его твёрдость, его реальность, и это ощущение стало его первым якорем. Он начал медленно дышать, как учила Лирия во время их тренировок по концентрации. Вдох — глубокий, медленный, через нос, наполняя лёгкие холодным воздухом, пропитанным пылью и озоном. Выдох — длинный, почти беззвучный, отпуская напряжение. Он пытался синхронизировать своё дыхание с пульсацией Искры, которая всё ещё гудела в его груди, как далёкий гром. Вдох... выдох... Он представлял, как этот ритм становится мостом между ним и его силой, между его страхом и её хаосом.

Он сосредоточился на холоде камня под пальцами, на его грубой текстуре, которая казалась такой настоящей в этом мире, где всё было искажено. Он мысленно привязал к этому ощущению свою Искру, как будто заземляя её, направляя её энергию в твёрдость камня, а не в хаотичный всплеск. Рядом он слышал дыхание Лирии — ровное, спокойное, как маяк в бурю. Её присутствие стало вторым якорем, точкой стабильности, которая напоминала ему, что он не один. Он цеплялся за эту мысль, за её непоколебимую силу, за её веру в него.

В его голове зазвучал внутренний диалог, не приказ, а разговор, мягкий, как будто он уговаривал напуганное животное. Тише... я знаю, ты их чувствуешь. Я тоже. Этот свет, этот скрежет... они чужие. Но сейчас нужно быть тихими. Мы в безопасности. Успокойся. Он не требовал, не давил, а говорил с Искрой, как с частью себя, которой он только учился доверять. Он представлял её как поток, текущий внутри него, и вместо того чтобы запирать его, он направлял его, позволяя течь медленно, ровно, как река, а не буря.

Медленно, очень медленно, тревожный гул в его груди начал стихать. Пульсация Искры стала ровнее, как дыхание спящего зверя. Жар, который обжигал его руку, сменился знакомым, мягким теплом, как от тлеющего угля. Лололошка почувствовал, как его тело расслабляется, как напряжение в мышцах отступает, оставляя за собой невероятную усталость, но и триумф. Он смог. Он не победил Искру, не подавил её — он договорился с ней, нашёл хрупкое равновесие. Его глаза открылись, и он увидел слабое синее свечение под повязкой, которое на мгновение проступило, но тут же угасло, как будто Искра тоже признала этот момент.

Лирия всё это время молча наблюдала за ним. Она видела его напряжённое лицо, сжатые челюсти, его медленное, сосредоточенное дыхание. Она заметила, как его плечи постепенно опустились, как его кулаки разжались, и как слабое синее сияние, которое начало было проступать под повязкой, исчезло. Она не знала, что именно он делал, но видела результат. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке, и она медленно положила руку ему на плечо — жест молчаливого одобрения, полный тепла и поддержки. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были усталыми, но в них горела искра гордости. Он кивнул, едва заметно, и в этом жесте было признание: он прошёл важный урок, и они оба знали, что это только начало.

Скрежет копыт снаружи продолжался, но теперь он казался чуть менее угрожающим, как будто их маленькая победа над внутренним хаосом дала им передышку. Они всё ещё были в ловушке, всё ещё под взглядом Варнера, но Лололошка чувствовал, что теперь у него есть нечто большее — не просто сила, а начало её контроля. И с этим знанием ночь, какой бы долгой она ни была, уже не казалась такой безнадёжной.

Ночь тянулась, как бесконечная пропасть, её тишина была пропитана монотонным скрежетом кристаллических копыт, который эхом отдавался в разрушенной библиотеке. Лололошка сидел, прислонившись к холодной каменной стене, его тело было истощено после ментальной борьбы с Искрой. Его дыхание, всё ещё ровное, но тяжёлое, выдавалось лёгкими облачками пара в холодном воздухе. Его серые глаза, подёрнутые усталостью, смотрели в темноту, где слабое сияние луны и зловещий фиолетовый свет глаз оленей смешивались в тревожной игре теней. Лирия сидела рядом, её фигура была напряжённой, как натянутая тетива. Её зелёные глаза не отрывались от тёмных проёмов арочных окон, её рука лежала на арбалете, готовая к любому движению. Тлеющие угли их костра, почти угасшие, отбрасывали слабое тепло, которое казалось жалким против холода ночи и угрозы снаружи.

Время текло мучительно медленно, каждый скрежет копыт был как удар по натянутым нервам. Лололошка чувствовал, как его тело дрожит от усталости, но его разум всё ещё был настороже, цепляясь за хрупкое равновесие, которое он только что обрёл с Искрой. Его перевязанная рука лежала на колене, и он ощущал слабое, тёплое присутствие силы, теперь спокойной, как спящий зверь. Лирия, не поворачивая головы, бросала на него короткие взгляды, её лицо было суровым, но в её глазах мелькала тень облегчения — она знала, что он справился с самым сложным.

Внезапно звук снаружи изменился. Скрежет стал менее ритмичным, его монотонность нарушилась, как будто механизм начал давать сбой. Лололошка напрягся, его сердце снова ускорило ритм, а Лирия медленно подняла руку, призывая к тишине. Скрежет замедлился, затем затих совсем, оставив после себя оглушающую тишину, которая казалась ещё более угрожающей. Они обменялись взглядами, полными тревожного ожидания, и медленно, бесшумно подползли к краю полки, чтобы выглянуть в окно.

В холодном свете луны они увидели, как фиолетовое сияние в глазах оленей-автоматов начало мерцать, словно свечи, задуваемые ветром. На мгновение стадо замерло в полной неподвижности, их кристаллические тела казались статуями, застывшими в геометрическом лесу. Затем один из оленей, стоявший ближе всех к входу, встряхнул головой, его фрактальные рога дрогнули, издав тихий, растерянный звук — почти живой, как будто он очнулся от долгого сна. Его движения стали менее механическими, более естественными, словно что-то внутри него пробудилось. По этому сигналу всё стадо, синхронно, но уже без жуткой точности, развернулось и начало отступать в лес. Их шаги теперь были не машинным хрустом, а обычным стуком копыт, мягким и неровным. Через минуту их силуэты растворились в темноте, и только слабое сияние кристаллических деревьев напоминало о их присутствии.

Лололошка медленно выдохнул, его дыхание было дрожащим, как будто он только сейчас осознал, что сдерживал его всё это время. Напряжение, сковывавшее его тело, хлынуло наружу, и он буквально сполз по стене, его ноги подогнулись от усталости. Он сел на пол, его голова откинулась назад, касаясь холодного камня, и на его лице появилась слабая, усталая улыбка. Он посмотрел на свою перевязанную руку, где Искра теперь была лишь мягким теплом, и почувствовал, как внутри него разливается горькое, но глубокое удовлетворение. Он смог. Он удержал её, не позволил ей выдать их, и это была его победа — не над врагом, а над самим собой.

Лирия, всё ещё стоя у окна, долго смотрела в темноту, её глаза обшаривали лес, убеждаясь, что угроза действительно миновала. Удовлетворившись, она повернулась к Лололошке и медленно подошла, её хромота была едва заметна в её уверенных движениях. Она опустилась на колено рядом с ним, её лицо, освещённое первыми лучами рассвета, пробивавшимися через окна, было усталым, но мягким, лишённым её обычной суровости. Она посмотрела на него, её взгляд был полон нового

уважения.

— Ты справился, — сказала она тихо, её голос был лишён привычной резкости, в нём звучала искренняя поддержка.

Лололошка слабо кивнул, его голос был хриплым от усталости:

— Я... я не боролся с ней. Я говорил с ней.

Лирия наклонила голову, её глаза сузились, но не от недоверия, а от интереса. Она понимала, что он открыл нечто важное, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Значит, Элдер был прав, — произнесла она, её голос стал чуть теплее.

— Силу не нужно ломать. Её нужно... приручать.

Она положила руку ему на плечо, её шрамованные пальцы сжали его ткань куртки — жест, который был не просто поддержкой, а признанием его как равного, не только в бою, но и в этом странном, опасном танце с магией. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны усталости, но в них горела искра гордости. Он чувствовал, как их связь, их команда, стала крепче этой ночью.

Они сидели в тишине, наступающий рассвет заливал зал мягким, золотистым светом, который казался благословением после долгой, угрожающей ночи. Тишина, которая теперь окружала их, была не гнетущей, а живой, полной обещания. Угроза миновала, они выжили, и они стали сильнее. Лололошка чувствовал, как его тело ноет от усталости, но его разум был ясен, как никогда. Он знал, что эта ночь изменила его, и что их путь, каким бы опасным он ни был, теперь освещён маленькой, но значимой победой.

Подглава 4: Эхо в камне

Первые лучи рассвета пробивались сквозь высокие арочные окна библиотеки, разрезая полумрак зала тонкими золотыми полосами. Пылинки, поднявшиеся в воздух, танцевали в этом мягком свете, как крошечные искры надежды, оседая на холодных каменных полках. Костёр, почти угасший, оставил лишь горстку тлеющих углей, чьё слабое тепло растворялось в прохладе утра. Лололошка и Лирия сидели, прислонившись к шершавой каменной стене, их тела были истощены долгой ночью, полной страха и напряжения. Тишина, наступившая после ухода кристаллических оленей, была не гнетущей, а благословенной, как глубокий вдох после долгого погружения под воду. Запах остывающего камня, смешанный с лёгкой горчинкой пепла, наполнял воздух, создавая ощущение хрупкого, но драгоценного покоя.

Лололошка смотрел на свою перевязанную руку, где под тканью ощущалось ровное, почти успокаивающее тепло Искры. Его серые глаза, подёрнутые усталостью, были задумчивы, а лицо — бледное, но с едва заметной улыбкой, как будто он всё ещё переживал внутренний триумф. Лирия сидела рядом, её шрамованная рука покоилась на колене, а взгляд был устремлён на тлеющие угли, но её поза была расслабленной, впервые за эту ночь. Молчание между ними было не неловким, а наполненным пережитым — общей борьбой, общей победой.

Лололошка нарушил тишину первым, его голос был тихим, хриплым от усталости, но полным задумчивости:

— Она... Искра... она чувствовала их, — начал он, его взгляд не отрывался от повязки.

— Эту фиолетовую магию. Её тянуло к ней, как мотылька на огонь. Я сначала испугался, хотел снова... запереть её.

Он сделал паузу, его пальцы невольно сжались, как будто он всё ещё ощущал тот тревожный гул в груди. Он посмотрел на Лирию, ища в её лице подтверждение, что его слова имеют смысл.

— Но потом я подумал... это же часть меня, — продолжил он, его голос стал чуть увереннее, как будто он пытался объяснить не только ей, но и себе.

— Глупо воевать с собственной рукой. Я попытался... не знаю... договориться.

Лирия повернула голову, её зелёные глаза внимательно изучали его. Она не перебивала, её лицо было серьёзным, но в её взгляде не было ни тени осуждения. Она слушала, как будто каждое его слово было важным, как будто она видела в нём не просто новичка, а человека, который нащупал что-то глубокое, почти священное. Лололошка продолжил, его голос стал тише, но в нём чувствовалась искренняя попытка осмыслить:

— Я сосредоточился на твоём дыхании. На холодном камне под пальцами. Пытался показать ей, что мы здесь, в реальности, а не там, в этом... гуле. Я говорил ей, что нужно быть тихой. И она... послушалась.

Он замолчал, его плечи опустились, как будто этот рассказ выжал из него последние силы. Его взгляд упал на плиту "Последнего библиотекаря", всё ещё стоявшую рядом, и он почувствовал, как внутри него шевельнулась тихая гордость — не за разрушение, а за этот маленький, но значимый шаг к контролю.

Лирия молчала, её глаза всё ещё были прикованы к нему, но теперь в них появилось новое, глубокое уважение. Она видела, как он боролся, как его лицо напрягалось в темноте, как он медленно, но верно находил путь к своей силе. Она вспомнила слова своего отца, Элдера, о том, как магия требует не только силы, но и мудрости, и в этот момент она поняла, что Лололошка, сам того не осознавая, прикоснулся к этой мудрости. Она наклонилась чуть ближе, её голос был тихим, но весомым, лишённым привычной резкости:

— Ты учишься.

Лололошка посмотрел на неё, его брови слегка приподнялись, как будто он не ожидал такой лаконичной, но значимой похвалы. Его голос был хриплым, полным сомнения:

— Думаешь, это сработает снова?

Лирия сделала паузу, её взгляд стал задумчивым, как будто она мысленно вернулась к урокам своего отца. Она медленно кивнула, её слова были простыми, но полными убеждённости:

— Элдер говорил, что любая сила подобна дикому животному. Можно держать его в клетке, и однажды оно её сломает. А можно... заслужить его доверие. Похоже, ты нашёл правильный путь. Но он будет долгим.

Она поднялась, её хромота была едва заметна в её уверенных движениях. Она протянула ему руку, её шрамованные пальцы были открыты в жесте поддержки. Лололошка посмотрел на неё, его лицо всё ещё было бледным от усталости, но в его глазах зажглась искра благодарности. Он принял её руку, и она помогла ему встать, её хватка была твёрдой, но тёплой. Этот простой жест был больше, чем помощь — это было признание их новой динамики. Она всё ещё была лидером, но теперь она видела в нём не просто спутника, а равного партнёра, который начинает свой путь к пониманию собственной силы.

Они стояли в центре зала, окружённые мягким светом рассвета, который заливал библиотеку золотыми лучами. Пылинки, танцующие в воздухе, казались живыми, как эхо их победы. Запах остывающего камня и пепла теперь был не гнетущим, а успокаивающим, как напоминание о том, что они пережили ночь и стали сильнее. Тишина, наступившая после ухода оленей, была их союзником, давая им пространство для рефлексии и восстановления. Лололошка и Лирия обменялись взглядом, полным молчаливого понимания, и в этот момент они знали, что готовы продолжить — искать ответы, скрытые в этих стенах, и бороться за эхо, которое нельзя заставить замолчать.

Утренний свет заливал разрушенную библиотеку, его золотые лучи пробивались сквозь высокие арочные окна, рассеивая полумрак и высвечивая танцующие пылинки, которые кружились в воздухе, как звёзды в миниатюрной вселенной. Каменные полки, покрытые следами пожара и пылью веков, казались менее угрожающими в этом мягком сиянии, а запах остывшего камня и лёгкой горечи пепла стал почти умиротворяющим. Лололошка и Лирия, отдохнувшие после долгой ночи, приступили к методичному осмотру зала. Лирия двигалась вдоль стен, её шрамованные пальцы скользили по трещинам и швам в поисках тайных ходов или скрытых ниш, её зелёные глаза были прищурены от сосредоточенности. Лололошка, всё ещё под впечатлением от слов "Последнего библиотекаря", вернулся к месту, где он уничтожил каменную плиту Варнера. Он опустился на корточки, его пальцы осторожно перебирали серую пыль и мелкие осколки, надеясь найти хоть что-то, что могло уцелеть в этом осквернённом святилище.

Его внимание привлек один осколок, крупнее остальных, скрытый под слоем пыли. Это был не холодный, гладкий камень догм Варнера, а фрагмент чего-то другого — возможно, мраморной стелы или древней таблички. Его поверхность была покрыта изящной, витиеватой резьбой, вырезанной с такой тонкостью, что она казалась живой даже спустя века. Лололошка осторожно сдул пыль, и солнечный луч, скользнувший по осколку, высветил символы, которые отличались от грубых, выжженных букв пропаганды. Они были мягкими, текучими, как будто вырезаны рукой, полной благоговения. Он поднёс осколок ближе к свету, его серые глаза сузились, когда он начал разбирать древние знаки, и его голос, тихий и полный трепета, нарушил тишину зала:

— ...ибо время — не река, а океан возможностей, и каждый выбор создаёт новую волну, что расходится в вечности...

Он замолчал, перечитывая слова про себя, его пальцы невольно сжали осколок. Эта фраза, такая простая и одновременно глубокая, резонировала с чем-то внутри него — с его амнезией, с его борьбой за контроль над Искрой, с его ощущением, что он стоит на перекрёстке бесконечных путей. Эти слова были полной противоположностью холодному фатализму догм Варнера, которые отрицали выбор, волю, саму суть свободы. Лололошка поднял взгляд на Лирию, которая, услышав его голос, подошла ближе, её шаги были лёгкими, но настороженными.

— Что это значит? — спросил он, его голос был полон любопытства, смешанного с благоговением.

Лирия опустилась на одно колено рядом с ним, её зелёные глаза внимательно изучали осколок. Её губы дрогнули в лёгкой, почти ностальгической усмешке, как будто она узнала что-то знакомое.

— Старая философия, — сказала она, её голос был мягким, но в нём чувствовалась глубина.

— Учения о Голосе Времени. Элдер любил цитировать эти строки.

Лололошка нахмурился, его взгляд метнулся от осколка к её лицу.

— Голос Времени? — переспросил он, его голос стал чуть резче, как будто он пытался ухватить ускользающую истину.

Лирия кивнула, её лицо стало серьёзным, а взгляд — задумчивым, как будто она вспоминала уроки своего отца.

— Идея о том, что нет одного предначертанного пути, — объяснила она, её слова были медленными, но весомыми.

— Мир — это бесконечный выбор. Каждый шаг, каждое решение создаёт новую возможность, новую волну. Варнер ненавидит эту философию больше всего на свете. Для него есть только одна правильная временная линия — его. Один закон. Один порядок. Всё остальное — хаос, который нужно выжечь.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по рядам каменных плит, чьи выжженные догмы — «Воля — это иллюзия», «Память — это якорь» — теперь казались ещё более мёртвыми в свете утреннего солнца. Лололошка посмотрел на обломок в своей руке, затем на бесконечные ряды догм, и его разум сложил картину воедино. Это была не просто борьба за власть или свободу — это была война идей, война за саму природу реальности. Философия "Голоса Времени" утверждала, что каждый выбор имеет значение, что каждый человек может создавать будущее, в то время как Варнер стремился заковать мир в единственную, неизменную форму. Лололошка понял, почему "Последний библиотекарь" боролся до конца, почему он оставил своё послание в камне. Они защищали не просто книги, а саму возможность выбора, саму суть свободы.

Он осторожно провёл пальцами по резьбе, чувствуя её мягкие, текучие линии, такие живые по сравнению с грубыми, оплавленными буквами догм. Его сердце сжалось от благоговения, смешанного с решимостью. Этот осколок был больше, чем улика — он был знаменем, символом того, за что они борются. Лололошка бережно убрал его в свой рюкзак, его движения были медленными, почти ритуальными. Он посмотрел на Лирию, и в его глазах горела новая искра — не только силы, но и понимания.

— Это больше, чем слова, — сказал он тихо, его голос был полон убеждённости.

— Это... ответ. Почему он боится знаний. Почему он боится нас.

Лирия кивнула, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень гордости за него. Она поднялась, её шрамованная рука легла на рукоять арбалета, но её поза была спокойной, как будто она чувствовала, что они только что нашли нечто большее, чем оружие.

— Тогда держи это знамя крепко, — сказала она, её голос был мягким, но в нём чувствовалась сила.

— Потому что Варнер сделает всё, чтобы его уничтожить.

Они стояли в центре зала, окружённые утренним светом, который теперь казался не просто красивым, а символичным, как будто само время откликнулось на их находку. Тишина библиотеки, наполненная эхом их слов, была не гнетущей, а живой, как будто стены всё ещё хранили отголоски древней мудрости. Лололошка и Лирия обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, и в этот момент они знали, что их борьба только что обрела новый, более глубокий смысл.

Утренний свет заливал разрушенную библиотеку, его золотые лучи струились сквозь высокие арочные окна, высвечивая изящные трещины в каменных полках и танцующие в воздухе пылинки, которые казались живыми в этом мягком сиянии. Тишина зала, пропитанная запахом остывшего камня и лёгкой горчинкой пепла, была не гнетущей, а торжественной, как будто сами стены ждали, что произойдёт дальше. Лололошка стоял в центре зала, его пальцы всё ещё сжимали обломок мраморной стелы с резьбой о "Голосе Времени". Его серые глаза, подёрнутые усталостью, но горящие новой ясностью, медленно скользили по изящным, витиеватым символам, а затем переместились к рядам холодных, выжженных плит Варнера, чьи догмы — «Порядок — это лекарство», «Логика — это сила» — теперь казались ему не просто пропагандой, а оковами, наложенными на саму суть реальности. Он видел не просто разные носители информации, а две противоборствующие вселенные: одну, полную возможностей и свободы, и другую, задушенную единственным, неизменным путём.

Лололошка медленно поднялся на ноги, его движения были размеренными, но в них чувствовалась новая уверенность. Он повернулся к Лирии, которая стояла неподалёку, её шрамованная рука покоилась на рукояти арбалета, а зелёные глаза внимательно следили за ним. В его взгляде не было гнева, только холодное, ясное понимание, которое он теперь готов был озвучить. Его голос, твёрдый и спокойный, нарушил тишину зала, отражаясь от каменных стен:

— Теперь я понимаю, — начал он, его слова были медленными, как будто он взвешивал каждое из них.

— Все эти догмы... "Порядок — это лекарство", "Логика — это сила"... Он боится не хаоса. Он боится выбора.

Он сделал шаг вперёд, обведя рукой зал, его жест охватил и плиты Варнера, и обломок в его руке, и даже тлеющие угли их костра, где всё ещё стояла плита "Последнего библиотекаря".

— Каждая книга, которую он сжёг, — продолжил он, его голос стал чуть громче, но всё ещё был полон сдержанной силы, — это не просто история. Это была другая возможность. Другой путь. Другая волна в океане, о которой здесь написано. А он хочет, чтобы осталась только одна. Его.

Лирия смотрела на него, её лицо было суровым, но в её глазах зажглось глубокое уважение. Она видела, как он изменился за эту ночь, как его личная борьба с Искрой и его амнезией переросла в осознание чего-то большего. Она медленно кивнула, её движения были такими же размеренными, как его слова, и в её голосе, когда она заговорила, не было привычной резкости, только стальная решимость:

— Именно поэтому мы должны его остановить, — сказала она, её слова были простыми, но в них чувствовалась непреклонность.

— Не только ради мести за прошлое. А ради того, чтобы у этого мира... было будущее. Любое. Но не то, которое он выжигает на камне.

Лололошка посмотрел на плиту "Последнего библиотекаря", её грубо нацарапанные слова всё ещё горели в его памяти: «Они сжигают наши души, чтобы построить свой рай». Он почувствовал, как его сердце сжалось от боли, но эта боль была не разрушительной, а созидательной. Он повернулся к Лирии, его голос стал тише, но в нём была новая сила:

— Ради него, — сказал он, указывая на плиту.

— И ради всех, у кого отняли право выбирать.

Лирия сделала шаг ближе, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень тепла, как будто она видела в нём не только спутника, но и того, кто разделяет её миссию на самом глубоком уровне. Они стояли посреди этого мавзолея мысли, окружённые рядами плит, которые теперь казались не просто символами угнетения, а вызовом, который они приняли. Их первая клятва, данная в пылу боли и мести, была личной, полной гнева. Эта новая клятва не была произнесена вслух, но скреплена их общим пониманием, их молчаливым согласием. Они больше не были просто мстителями — они стали защитниками свободы воли, хранителями права каждого человека создавать свои волны в океане времени.

Лололошка бережно убрал обломок с надписью о "Голосе Времени" в свой рюкзак, рядом с плитой "Последнего библиотекаря". Эти реликвии были их знаменем, их связью с теми, кто боролся до них. Он застегнул рюкзак, его движения были медленными, почти ритуальными, как будто он закреплял этот момент в своей памяти. Лирия положила руку на своё оружие, её поза была готова к движению, но её взгляд был устремлён на Лололошку. Они обменялись решительным взглядом, в котором не было нужды в словах. Пора было двигаться дальше, покинуть этот зал, но теперь они несли с собой не только надежду, но и ясное понимание того, за что они сражаются.

Утренний свет, заливающий библиотеку, теперь казался не просто светом, а символом их прозрения. Тишина зала была не тишиной смерти, а тишиной перед новым началом. Они повернулись к выходу, их шаги были лёгкими, но уверенными, и стены библиотеки, казалось, шептались за их спинами, храня эхо их новой клятвы.

Утренний свет струился сквозь арочные окна библиотеки, его золотые лучи мягко касались потрескавшихся каменных полок, высвечивая следы пожара и танцующие в воздухе пылинки. Запах остывшего пепла и холодного камня наполнял зал, создавая атмосферу торжественной тишины, как будто само время остановилось, чтобы стать свидетелем этого момента. Лололошка и Лирия собрали свои скудные пожитки, их рюкзаки были готовы к новому пути. Лирия стояла у разрушенной арки выхода, её шрамованная рука покоилась на рукояти арбалета, а зелёные глаза внимательно осматривали геометрический лес снаружи, убеждаясь, что угроза не вернулась. Лололошка, однако, задержался в центре зала, его взгляд был прикован к плите "Последнего библиотекаря", прислонённой к пустому постаменту. Нацарапанные слова — «Они сжигают наши души, чтобы построить свой рай. Но даже в камне останется эхо» — горели в его памяти, как маяк, указывающий путь.

Он замер, его серые глаза, подёрнутые усталостью, но полные решимости, изучали плиту. В его груди шевельнулось чувство, которое он не мог выразить словами — смесь благоговения, ответственности и тихой скорби. Он чувствовал, что не может просто уйти, оставив этот зал, это святилище, без ответа. Лирия, обернувшись, заметила его неподвижность и остановилась, её взгляд смягчился, как будто она понимала, что сейчас произойдёт нечто важное. Она не сказала ни слова, лишь молча наблюдала, её присутствие было тёплой, но ненавязчивой поддержкой.

Лололошка медленно подошёл к догорающему костру, где тлеющие угли всё ещё хранили слабое тепло. Он опустился на корточки, его пальцы осторожно коснулись пепла, и он выбрал уголёк — маленький, ещё тёплый, но уже не обжигающий, оставляющий на коже мягкий, чёрный след. Он сжал его в руке, чувствуя его хрупкость, его тепло, как будто этот уголёк был последним дыханием огня, который они разожгли в эту ночь. Его движения были медленными, почти ритуальными, как будто он готовился к священнодействию.

Он вернулся к плите и опустился на одно колено перед ней, словно перед надгробием. Его взгляд скользил по дрожащим, нацарапанным словам, оставленным неизвестным человеком, который вложил в них всю свою веру, всю свою борьбу. В его голове звучал внутренний монолог, тихий, но ясный: Ты не знал, найдут ли твои слова кого-то. Ты писал их в темноте, в одиночестве, зная, что можешь не дожить до рассвета. Но мы здесь. Мы нашли тебя. Он чувствовал связь через время, как будто этот безымянный библиотекарь протянул ему руку из прошлого, и теперь Лололошка должен был ответить.

Сжимая уголёк, он начал писать, его рука двигалась медленно, старательно, подражая неровному, но полному жизни стилю оригинальной надписи. Уголь оставлял хрупкий, чёрный след на холодной поверхности камня, контрастирующий с вечными, нацарапанными словами. Он вывел всего два слова, простых, но тяжёлых, как клятва: «Эхо услышано».

Лололошка отстранился, его взгляд задержался на плите. Две надписи теперь жили на ней: одна — вечная, вырезанная в камне, крик из прошлого, полный отчаяния и надежды; другая — временная, хрупкая, написанная углем, ответ из настоящего, полный решимости. Он провёл пальцем по своему следу, оставляя на коже чёрную полосу, как метку этого момента. Его сердце сжалось от смеси скорби и гордости. Он не забрал плиту с собой — она должна была остаться здесь, в этом святилище, как памятник, как свидетельство того, что жертва библиотекаря не была напрасной.

Он поднялся, его движения были тяжёлыми от усталости, но в них чувствовалась новая сила. Он повернулся к Лирии, которая всё это время молча наблюдала, её зелёные глаза были полны глубокого понимания. Она посмотрела на плиту, затем снова на него, и её губы дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке.

— Теперь он не один, — сказала она тихо, её голос был мягким, но в нём звучала непреклонная вера.

Лололошка кивнул, его голос был твёрд, несмотря на усталость:

— И мы тоже.

Они обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, как будто их души скрепили ещё одну, не произнесённую вслух клятву. Лололошка убрал уголёк в карман, как напоминание об этом моменте, и они вместе направились к выходу. Утренний свет, заливающий зал, теперь казался не просто светом, а обещанием нового начала. Они вышли из библиотеки, оставляя за спиной этот диалог сквозь время, но унося с собой его эхо — эхо, которое они поклялись нести дальше, чтобы оно никогда не замолчало.

Утреннее солнце поднималось над горизонтом, его яркие лучи заливали разрушенную библиотеку, превращая её из тёмного мавзолея в величественный памятник, чьи потрескавшиеся стены сияли, как древний храм. Золотой свет струился сквозь арочные окна, высвечивая пылинки, которые кружились в воздухе, словно звёзды, приветствующие новый день. Лололошка и Лирия стояли у выхода, их рюкзаки были собраны, оружие наготове, но их взгляды задержались на башне, которая теперь казалась не руинами, а свидетельством их преображения. Запах свежего утреннего воздуха, смешанный с лёгкой горчинкой пепла, наполнял их лёгкие, и в этом дыхании было ощущение нового начала. Они обменялись молчаливым взглядом, полным решимости, и, не говоря ни слова, кивнули друг другу, словно скрепляя невидимую клятву. Они повернулись спиной к библиотеке, оставляя за собой её эхо, и начали спускаться с холма.

Геометрический лес встретил их знакомой, но всё ещё чуждой картиной: деревья, изогнутые под идеальными углами, их кристаллические ветви сверкали в утреннем свете, а река, текущая по прямой линии, отражала небо с неестественной чёткостью. Но теперь Лололошка и Лирия смотрели на этот мир другими глазами. Там, где раньше был страх перед неестественным порядком или невольное восхищение его странной красотой, теперь в их взглядах читались холодный анализ и сдержанный гнев. Они шли молча, их шаги были ровными, но твёрдыми, как будто каждый из них был заявлением о том, что они не сломлены.

Лололошка остановился, его взгляд зацепился за дерево-спираль, чьи ветви закручивались в идеальной математической гармонии. Он смотрел на него, его серые глаза сузились, и его голос, тихий, но полный убеждённости, нарушил тишину:

— Раньше я видел в этом... странную красоту, — сказал он, указывая на дерево.

— Теперь я вижу насилие.

Лирия остановилась рядом, её рука легла на рукоять ножа, висевшего на поясе. Она кивнула, её зелёные глаза были прищурены, но в них не было ненависти — только холодная ясность.

— Каждое такое дерево, каждый прямой угол — это шрам на теле мира, — ответила она, её голос был твёрдым, но в нём чувствовалась глубокая боль.

— И мы знаем, кто его оставил.

Они продолжили идти, их шаги отдавались мягким эхом среди кристаллических деревьев, но теперь этот лес не казался им непроницаемой стеной. Он был вызовом, картой их борьбы, напоминанием о том, что они противостоят не просто врагу, а целой системе, которая стремилась задушить саму суть жизни. Они вышли на край леса, где дорога, ведущая к гробнице Гектора, открывалась перед ними, уходя в даль, где горизонт растворялся в дымке.

Лололошка остановился, его взгляд устремился вдаль, туда, где их ждала следующая цель. Его разум, теперь ясный и острый, перебирал всё, что они узнали в библиотеке. Раньше гробница Гектора была для него просто точкой на карте, смутной надеждой найти ответы на вопросы о себе, о своей амнезии, о своей Искре. Но теперь он видел её иначе. Воскресить Гектора — это значило не просто найти сильного союзника. Это значило вернуть в мир силу, которая воплощала другую философию — философию выбора, хаоса, жизни, ту самую, что пела о "нескладных песнях", как говорила Элара в Каменном Ручье. Он чувствовал, как его Искра, тёплая и спокойная под повязкой, отозвалась на эту мысль, как будто соглашаясь с его решимостью.

Лирия остановилась рядом, её взгляд тоже был устремлён на дорогу. Она повернулась к нему, её лицо было суровым, но в её глазах горело полное доверие.

— Путь будет долгим, — сказала она, её голос был спокойным, но в нём чувствовалась непреклонность.

Лололошка кивнул, его серые глаза встретили её взгляд, и в его голосе была новая сила, рождённая их открытиями:

— Знаю. Но теперь я понимаю, куда мы идём. И зачем.

Лирия посмотрела на него, и её губы дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке. Она сделала шаг ближе, её слова были тихими, но полными силы:

— Мы идём возвращать этому миру его песни. Даже если они будут нескладными.

Её слова, отсылка к Эларе и её идее "живого хаоса", повисли в воздухе, как обещание. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от тепла, от чувства, что они не просто союзники, а носители одной мечты. Они обменялись решительным взглядом, их дух был силён, несмотря на измотанные тела и скудные припасы. Они сделали первый шаг на дорогу, их фигуры были маленькими в огромном, искажённом мире, но их шаги были уверенными, как будто они несли с собой свет библиотеки, её эхо, её клятву.

Лес окружал их, его кристаллические деревья сверкали в утреннем свете, но теперь они казались не такими угрожающими. Воздух был чистым, напоённым запахом земли и смолы, и в нём чувствовалось дыхание нового начала. Дорога уходила вдаль, к гробнице Гектора, но теперь это была не просто цель, а война за душу реальности. Лололошка и Лирия шли вперёд, их силуэты растворялись в дымке горизонта, но их эхо, как и эхо "Последнего библиотекаря", продолжало звучать.

Конец эпизода.