Наследие огня ( песнь о пламени ) (гет)

Шаги приближались — ровные, спокойные, — но за ними не следовало ничего, что я мог бы разглядеть. Ни силуэта, ни тени, отделяющейся от мрака. Я вглядывался туда, откуда доносился звук, но темнота оставалась темнотой, плотной и безучастной, будто сама пещера не желала выдавать своего гостя раньше времени.

— Ты видишь что-нибудь? — прошептал я, не отводя взгляда от прохода.

— Нет, — выдохнула Эйри, её пальцы всё ещё сжимали мою руку. — Только слышу.

Звук шагов был странным сам по себе — не тяжёлым, не осторожным, каким я бы ожидал шаги охотника или врага, а каким-то ровным, почти певучим, будто идущий не выбирал дорогу, а просто знал её наизусть, каждый камень, каждую выбоину, много раз пройденную прежде. Ступни касались камня мягко, без шороха осыпи, словно само тело пришельца весило меньше, чем наше.

А затем шаги стихли — совсем рядом, напротив нашего укрытия, — и тишину пещеры нарушил голос. Женский. Тихий, чуть низковатый — то ли от долгого молчания, то ли от того же холода, что пробирал и нас, — но лишённый всякой угрозы, которая, казалось бы, должны исходить от существа, о котором мы ничего не знали.

— Я знаю, что вы здесь, — сказала она просто, почти буднично, как говорят соседу через плетень, а не путникам, забредшим в сердце горы. — Выйдите. Я не причиню вам вреда.

Мы с Эйри переглянулись. В её глазах читался тот же немой вопрос, что вертелся и в моей голове: довериться голосу, которого не видишь? Довериться тому, что не можешь просчитать заранее ничем, кроме собственного, зыбкого чутья?

— Моя магия не чувствует опасности, — тихо сказал я, скорее себе, чем ей, всё ещё держа руку на рукояти клинка. — Ни угрозы, ни злого умысла. Ничего.

Это было странное, почти тревожащее ощущение само по себе — привычное чутьё, что вело меня через горы с детства, что безошибочно улавливало приближение зверя или человека с недобрыми намерениями сейчас молчало настолько полно, что я почти усомнился в собственных ощущениях. Пустота вместо тревоги казалась подозрительной именно своей чистотой.

— Я тоже, — прошептала Эйри. — Не знаю, как объяснить, но… мне не страшно. Не так, как должно быть страшно.

Она произнесла это с той же растерянностью, с какой говорила о своём даре слышать кристалл, — будто сама не до конца доверяла собственным чувствам, но и не могла их отрицать. Её пальцы, однако, не разжимали моей руки, и я чувствовал, как расслабляется — едва заметно, по чуть-чуть — напряжение в её плече, прижатом к моему.

Мы вышли из-за выступа скалы вместе, медленно, готовые в любой миг отступить обратно. Синий свет кристалла, ослабевший, но всё ещё живой, выхватывал из темноты лишь размытый силуэт — невысокая фигура, стоявшая в нескольких шагах от нас, не приближаясь, будто давая нам время рассмотреть её, привыкнуть, не спугнуть настороженность, что всё еще присутствовала в каждом моём движении.

Я шёл первым, полшага впереди Эйри, — не потому, что не доверял её суждению, а потому, что моё тело в случае опасности действовало бы быстрее: заслонить, прикрыть, встретить неизвестность первым. Эйри не возразила, лишь крепче держалась за край моего плаща свободной рукой, следуя за каждым моим движением, как тень.

Свет, исходящий от кристалла был слишком слаб, тени — слишком глубоки, чтобы разглядеть лицо женщины в подробностях. Очертания фигуры терялись в полумраке, то проступая чуть чётче, когда кристалл за нашей спиной вспыхивал ярче, то вновь растворяясь в синеватой темноте, стоило свечению ослабнуть. Я щурился, пытаясь ухватить хоть какую-то деталь — рост, осанку, черты, — но получал лишь общее, ускользающее впечатление: кто-то невысокий, тонкий, неподвижный, терпеливо ожидающий, пока наши глаза привыкнут к скудному освещению.

Но кожа её, там, где её касался отблеск кристалла, мерцала — лёгким перламутровым отливом, будто была покрыта тонким слоем инея, какой я видел на камнях этого плато. Этот отблеск не был ярким, не сиял сам по себе — скорее ловил и отражал синеватый свет кристалла так, как отражает его гладкий лёд или отполированный камень, и от этого казалось, что сама женщина словно соткана из того же вещества, что и Слёзы Льда, что и весь этот мир пещеры, чуждый солнцу.

Одежда незнакомки была простой, тёмной, свободного покроя, без всяких украшений, что я мог бы разглядеть в этом скудном свете, — практичной, как одежда путника, а не церемониальным облачением жреца или мага. Ни посоха, ни какого-либо предмета, что я мог бы принять за оружие или магический артефакт, — только эта простая, почти невзрачная фигура, чьё присутствие тем не менее наполняло пещеру ощущением древности, которое я не мог объяснить словами.

— Кто ты? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем в первый раз, — не столько от страха, сколько от того почти благоговейного любопытства, что охватывает человека на пороге чего-то,

— Я знала, что вы придёте, — снова повторила она, не отвечая напрямую, — сюда, к Слезам, а после — глубже. Гора… она чувствует то, что чувствуем мы. Мы всегда чувствуем то, что происходит наверху.

— Кто ты? — Эйри повторила мой вопрос и шагнула чуть вперёд, её голос дрожал, но любопытство в ней пересиливало страх.

— Мы всё чувствуем, — женщина слегка склонила голову, внимательно рассматривая Эйри, а затем добавила

Мы жители Нижнего Мира.

Слова её повисли в морозном воздухе; на мгновение мне показалось, что сам холод пещеры стал ещё пронзительнее, проникая не в кожу, а куда-то глубже, в самую суть понимания.

​Жители Нижнего Мира

​Я тут же переглянулся с Эйри. В детстве старики у очага шептались о людях, которые много веков назад ушли в недра горы, спасаясь от Великого Зноя первых эпох. В тех сказках их рисовали то бестелесными духами, то грозными созданиями, забывшими человеческую речь. Маги в нашем селении всегда отмахивались от этих рассказов, называя их досужими вымыслами пастухов. "Сказки для тех, кто боится темноты ущелий", — так говорил старший маг Белтор.

​Но женщина перед нами дышала. Она стояла на холодном базальте из плоти и крови — спокойная, живая свидетельница того, что древние легенды все таки говорили правду

​— Нижний народ… — медленно, словно пробуя забытое слово на вкус, прошептала Эйри. Глаза её широко распахнулись, в них больше не было прежнего испуга — только оторопь, смешанная с восхищением, какое бывает у ребёнка, впервые убедившегося, что сказка, которую он считал выдумкой, оказалась правдой.

— Значит, вы действительно существуете, — тихо произнёс я, всё ещё не в силах до конца принять то, что видел перед собой. — Мы слышали о вас. Много раз. Но никто из наших магов не подтверждал этого всерьёз.

— Многие не подтверждают того, что неудобно знать, — ответила женщина — Это не в упрёк вам. Так проще жить наверху — не думать о тех, кто внизу.

Тон её был ровным, лишённым всякой резкости, — но в этой ровности угадывалась какая-то давняя усталость, природу которой я не мог объяснить.

— Я знаю, зачем вы пришли, — продолжила она, не давая нам времени задержаться на неловкости момента. — Ваше селение опустело. Люди ушли вниз, в долины, спасаясь от огня, что пожирает гору изнутри. А вы двое остались — вы ищете ответ, ищете причину. Вы пришли к Слезам Льда, и кристалл впустил вас. Значит, вы сделали всё правильно.

Её голос звучал ровно, спокойно, без тени той торжественности, каким, казалось бы, должны звучать откровения существа из легенд, — она говорила так, будто перечисляла нам известные факты, а не открывала тайну, которую мы искали ценой стольких опасностей.

— Я хочу показать вам кое-что, — добавила она, и в этих простых словах прозвучало нечто похожее на приглашение, а не приказ. — То, что вы ищете, ответ, который вам нужен, — он не здесь, не в этом гроте. Он глубже. В самом сердце горы, там, где живёт мой народ.

Я почувствовал, как у меня внутри всё сжалось — не от страха, я не боялся, а от того ощущения края, за которым уже не будет пути назад. Спуститься глубже, довериться незнакомке, чьё имя мы даже не знали, было безумием едва ли меньшим, чем всё, что мы уже совершили.

Я взглянул на Эйри. Она смотрела на меня в ответ, и между нами, без единого произнесённого слова, пронеслось что-то похожее на разговор — быстрый, безмолвный обмен сомнением и решимостью, тем особенным чутьём, что связало нас ещё с первой ночи в укрытии среди камней. Я не мог бы объяснить, как именно это происходило — то ли магия кристалла всё ещё звенела где-то между нами тонкой нитью, то ли просто те дни, что мы провели рядом научили нас читать друг друга без слов, — но в её взгляде я увидел ответ прежде, чем она успела его произнести.

— Мы пойдём, — сказала Эйри тихо, но достаточно уверенно.

Я кивнул, хотя мой разум всё ещё сопротивлялась этому решению.

— Мы пойдём с тобой, — повторил я вслед за Эйри. — Но сперва скажи хотя бы, как нам называть тебя.

Женщина едва заметно улыбнулась — впервые за всё время нашего разговора, — и в этой улыбке было что-то тёплое, почти человеческое, стирающее на миг всю ту древнюю отстранённость, что окружала её.

—Ниара, — просто ответила она. — Меня зовут Ниара.

Имя прозвучало непривычно на слух — короткое, чистое, будто камешек, брошенный в тихую воду, — и всё же оно не показалось мне чуждым. Скорее наоборот: в нём была та же простота, что и во всём её облике.

— Идёмте, — Ниара повернулась, её силуэт вновь начал растворяться в темноте за пределами скудного света кристалла. — Путь неблизкий, а времени, как вы сами понимаете, у нас немного.

Я бросил последний взгляд на кристалл, всё ещё мерцающий бледно-синим светом за нашими спинами, — единственный ориентир, единственная связь с тем миром, что мы оставляли позади. А затем, крепче сжав руку Эйри, шагнул следом за Ниарой, в темноту, что вела вглубь горы, туда, где, быть может, наконец ждал ответ, ради которого мы прошли весь этот путь.