Капитан Америка: Знамя и Змей (гет)

Блок I: Чрево Левиафана

Ночь над Австрийскими Альпами не опускалась — она здесь жила. Это была древняя,

геологическая тьма, спрессованная миллионами тонн гранита и базальта, тьма, которая существовала задолго до того, как первый человек научился высекать искру. Горы, острые и безжалостные, как осколки разбитой бутылки, вспарывали брюхо низкого, свинцового неба, и из этих ран сыпался снег. Он падал не мягкими хлопьями, а ледяной крошкой, сухой и жесткой, способной содрать кожу с лица, если ветер решит подуть чуть сильнее.

И сквозь этот первобытный, замерзший ад ползло нечто, чему здесь не было места.

Это не был поезд в привычном понимании. Это был шрам из черного металла, движущийся по вене железной дороги. Бронепоезд «Гидры». Он не стучал колесами — он перемалывал рельсы. Его локомотив, обтекаемый, похожий на череп гигантского доисторического хищника, закованного в броню, разрезал метель своим тупым носом. Из-под колесных пар вырывались не привычные рыжие снопы искр от трения стали о сталь, а холодные, электрически-синие вспышки. Они шипели, касаясь снега, и оставляли после себя запах озона, который перебивал даже чистый, морозный воздух высокогорья.

Это была энергия, которой не должно было существовать в 1943 году. Энергия, украденная у богов и запертая в паровом котле.

Поезд был бесконечным. Вагон за вагоном, черные, безликие коробки без окон, наглухо заваренные, лишенные даже намека на человечность. Они тянулись вверх, по спирали, огибающей гору, словно стальной удав, решивший задушить эту вершину. Звук его движения был тяжелым, ритмичным, гипнотическим.

КЛАНГ-ТУМ. КЛАНГ-ТУМ. КЛАНГ-ТУМ.

Это было сердцебиение левиафана, у которого вместо крови — перегретый пар и ненависть.

Внутри вагона номер семь не было холодно. Там было душно. Воздух можно было резать ножом, и нож бы заржавел от концентрации человеческого страдания.

Пространство, рассчитанное на сорок человек, вмещало восемьдесят. Люди стояли, прижавшись друг к другу так плотно, что грудная клетка одного становилась опорой для спины другого. Здесь не было индивидуальности. Была единая, многоголовая масса, пахнущая застарелым потом, мокрой шерстью шинелей, немытыми телами, мочой и сладковатым, тошнотворным духом гангрены.

Темнота внутри была почти осязаемой, разбавляемой лишь тонкими, как лезвия бритвы, полосками синеватого света, пробивающегося сквозь щели в обшивке. Эти лучи плясали по изможденным лицам, выхватывая из мрака то запавшие глазницы, то пересохшие губы, то грязные бинты.

Джеймс Бьюкенен Барнс сидел в углу, у самой двери. Ему «повезло» — он отвоевал себе этот кусок пространства, где можно было хотя бы согнуть колени. Его спина упиралась в ледяной металл стены, и вибрация поезда передавалась прямо в позвоночник, вытряхивая остатки мыслей.

Баки не спал. Сон в этом месте был опасен — можно было просто не проснуться, задохнувшись под весом навалившегося соседа, или умереть от переохлаждения, если прислонишься к металлу слишком плотно. Его глаза, привыкшие к мраку, были открыты и сухи. В них больше не было того бруклинского задора. В них была пустота, глубокая и темная, как колодец, в который бросили камень, и он всё еще летит, не достигая дна.

Его правая рука, спрятанная под полой грязной шинели, судорожно сжимала маленький, твердый предмет. Губная гармошка Гейба. Металл нагрелся от его ладони, став продолжением тела. Это был его якорь. Единственное доказательство того, что мир за пределами этого стального гроба когда-то был цветным и звучал музыкой, а не лязгом.

Рядом с ним кто-то тихо, монотонно скулил. Это был рядовой из третьей роты, совсем мальчишка, которому осколком раздробило кисть. Он баюкал свою руку, замотанную в тряпку, и звал маму. Баки не смотрел на него. Жалость атрофировалась где-то под Анцио.

Осталась только холодная, расчетливая злость.

Баки прижался глазом к щели между досками обшивки.

Снаружи проносился хаос. Белые вихри снега, подсвеченные синим сиянием из-под колес, казались призраками, пытающимися догнать поезд. Скалы, черные и отвесные, проплывали мимо, как стены гигантской тюрьмы.

Они поднимались.

Уши закладывало от перепада давления. Баки чувствовал это. Они ехали не в лагерь для военнопленных. Лагеря строят в долинах, за колючей проволокой. А это… это было восхождение.

Поезд дернулся, и лязг сцепок прокатился по составу волной грохота. Люди в вагоне качнулись единой массой, раздался сдавленный стон, проклятия.

— Куда нас везут, сержант? — прохрипел кто-то из темноты. Голос был ломким, полным надежды на то, что у кого-то есть ответы.

Баки не ответил. Он не отрывал взгляда от щели. Он видел, как меняется ландшафт. Деревья исчезли, остались только голый камень и лед. Это была территория, где жизнь не была предусмотрена природой.

Внезапно ритм колес изменился. Звук стал гулким, отражаясь от близких стен. Синие вспышки снаружи стали ярче, заливая внутренности вагона мертвенным, пульсирующим светом, превращая лица солдат в маски мертвецов.

Баки увидел в щель, как надвигается гора. Она не просто стояла на пути — она разверзла пасть. Огромный, черный зев туннеля, обрамленный бетоном и сталью, приближался с неумолимостью гильотины. Над входом был высечен символ — череп с шестью щупальцами. В свете фар локомотива он казался ухмыляющимся.

— Мы приехали, — прошептал Баки. Его губы едва шевельнулись.

Это был не конец пути. Это было начало чего-то худшего. Он чувствовал это кожей,

чувствовал тем животным инстинктом, который проснулся в нем после смерти Гейба. Этот поезд вез их не в клетки. Он вез их на алтарь.

Локомотив издал пронзительный, нечеловеческий гудок — не паровой свист, а вой сирены, смешанный с электрическим треском.

И мир исчез.

Поезд влетел в туннель.

Свет снаружи погас мгновенно, словно кто-то выключил вселенную. Синие вспышки исчезли. Осталась только абсолютная, плотная, бархатная чернота, в которой растворились и люди, и стены, и само время. Звук колес усилился многократно, сжатый стенами туннеля, он бил по ушам молотом, заполняя черепную коробку грохотом, от которого хотелось кричать.

В этой темноте Баки крепче сжал гармошку. Он чувствовал, как поезд замедляет ход, как его инерция тянет тела вперед. Они погружались в чрево горы, в желудок зверя, и Баки знал: тот, кто выйдет отсюда, уже никогда не будет человеком.

Темнота пахла озоном и старой кровью.

Торможение не было процессом; это была катастрофа, растянутая во времени.

Скрежет металла о металл, пронзительный, визжащий, похожий на вопль умирающего левиафана, разорвал барабанные перепонки. Инерция, эта безжалостная физическая сила, швырнула восемьдесят человеческих тел вперед, превращая вагон в мясорубку из костей, локтей и стонов. Баки Барнс, вжавшийся в угол, успел сгруппироваться, уперевшись плечом в ледяную сталь стены, но даже его тренированное тело отозвалось хрустом в суставах. Рядом с ним мальчишка с раздробленной рукой взвыл, когда чье-то колено врезалось в его грязные бинты, но этот крик утонул в общем гуле останавливающегося состава.

Поезд содрогнулся в последний раз — конвульсия умирающего зверя — и замер.

Наступила тишина. Но это была не та тишина, что царит в лесу или в пустой комнате. Это была тишина герметично закрытого склепа, где воздух уже закончился, а мертвецы еще не осознали своего состояния. Слышно было только тяжелое, сиплое дыхание десятков людей, стук капель конденсата, падающих с потолка, и — снаружи — низкий, утробный гул, от которого вибрировал пол под ногами.

— Приехали, — прошептал кто-то в темноте. Голос был ломким, полным ужаса.

Баки не ответил. Он медленно разжал пальцы, выпуская из кулака складку шинели соседа, за которую ухватился при торможении. Его рука нырнула за пазуху, проверяя гармошку. Она была там, холодная и твердая, прижатая к ребрам.

Снаружи раздалось шипение. Громкое, агрессивное, как выдох гигантского парового котла. Затем — лязг. Тяжелые засовы, удерживающие двери вагона, поползли в стороны с неохотным скрежетом.

— Приготовиться! — рявкнул Баки. Его голос, хриплый от жажды и дыма, прорезал спертый воздух.

— Не падать. Держаться вместе. Если упадете — затопчут.

Дверь с грохотом отъехала в сторону.

Баки ожидал увидеть ночь. Ожидал увидеть снег, горы, может быть, тусклый свет фонарей лагерного периметра. Он приготовился к удару мороза.

Но то, что ударило в открытый проем, не было ни ночью, ни днем.

Это был свет. Ослепительный, неестественный, хирургически-синий свет, который выжигал сетчатку и заставлял слезиться глаза, привыкшие к многочасовому мраку. Он лился внутрь вагона плотным потоком, как вода, высвечивая каждую пору на изможденных лицах, каждую грязь на форме, превращая людей в бледные, дрожащие призраки.

Вместе со светом ворвался звук. Какофония. Лязг цепей, гудение трансформаторов, ритмичные удары молотов и лай. Лай, от которого кровь стыла в жилах, потому что в нем не было ничего живого. Это был звук металла, трущегося о металл, звук поршней и сжатого воздуха, имитирующий голос хищника.

— RAUS! SCHNELL! RAUS!

Крики охраны были не человеческой речью, а лаем, под стать тем механическим тварям, что рычали на перроне.

Баки зажмурился, пытаясь адаптироваться к свету, и шагнул вперед, к проему. Он подхватил под локоть мальчишку с больной рукой, который застыл, парализованный шоком.

— Иди, — прошипел Баки ему в ухо.

— Иди, или они тебя пристрелят прямо здесь.

Они вывалились из вагона на платформу. Ноги Баки коснулись не земли, не гравия, а гладкого, полированного бетона. Он пошатнулся, но устоял, удерживая равновесие и вес товарища.

И тогда он поднял голову.

Воздух застрял в его легких, превратившись в ледяной ком. Его мозг, привыкший к масштабам Бруклина, к масштабам окопов, к масштабам обычной войны, отказался обрабатывать то, что видели глаза.

Они были не на станции. Они были внутри горы.

Это была пещера циклопических размеров, выгрызенная в гранитном чреве Альп не кирками и лопатами, а чем-то, что плавило камень как воск. Свод терялся где-то в вышине, скрытый клубами пара и синеватого тумана, но Баки чувствовал его тяжесть — миллионы тонн породы, висящие над головой.

Пространство было заполнено архитектурой, которая не имела права существовать. Это была безумная, богохульная смесь готического собора и сталелитейного завода. Огромные стальные арки, похожие на ребра доисторического чудовища, уходили вверх, поддерживая свод. Между ними тянулись подвесные мосты, галереи, трубы толщиной с дом, по которым пульсировала та же самая синяя энергия, что освещала всё вокруг.

Это был не электрический свет. Это было сияние Тессеракта. Оно не грело — оно излучало холодную радиацию, от которой на зубах появлялся привкус металла.

Внизу, под платформой, в глубоких бетонных каньонах, кипела работа. Люди — крошечные, как муравьи — суетились вокруг странных машин, танков с неестественными пропорциями, самолетов с обратной стреловидностью крыла. Искры сварки сыпались дождем, но они были не оранжевыми, а лазурными.

— Боже милостивый… — выдохнул кто-то за спиной Баки.

Это не было похоже на базу Вермахта. Здесь не было свастик. Здесь не было портретов фюрера.

Со стен, с гигантских опор, с самой высоты свисали знамена. Длинные, вертикальные полотнища, черные как смоль и красные как свежая артериальная кровь. И на каждом из них, в центре белого круга, скалился череп. Череп, из которого росли щупальца.

«Гидра».

Баки смотрел на эти знамена, и понимание накрыло его ледяной волной. Это не была военная база. Это был храм. Собор, посвященный богу войны, технологии и смерти. Здесь не строили оборону. Здесь строили новый мир, в котором для таких, как Баки, было предусмотрено только место в топке.

— Двигайся! Шевелись, американская свинья!

Удар приклада в спину швырнул Баки вперед. Он едва не упал, но удержался, вцепившись в плечо раненого парня. Он обернулся, готовый огрызнуться, ударить, убить.

Перед ним стоял не человек.

Охранник был одет в черную, прорезиненную форму, которая делала его силуэт безликим и массивным. Его лицо было скрыто за противогазом новой конструкции — гладким, с темными линзами вместо глаз и решеткой динамика вместо рта. Он выглядел как насекомое, увеличенное до человеческих размеров. В руках он держал не привычный «Маузер», а короткий, угловатый автомат, от которого шел тонкий кабель к ранцу за спиной. Ствол оружия слабо светился синим.

Но страшнее охранника было то, что стояло у его ног.

Механический пес.

Это была грубая, уродливая пародия на жизнь. Каркас из вороненой стали, поршни вместо мышц, гидравлика вместо сухожилий. У твари не было головы в привычном понимании — только бронированный короб с сенсорами и пасть, полная вращающихся лезвий. Из сочленений капало черное масло, смешиваясь с паром, который вырывался из выхлопных труб на боках.

Тварь зарычала — звук скрежета металла и гудения сервоприводов. Она сделала шаг к Баки, и её стальные когти высекли искры из бетона.

— Weitergehen! — голос охранника, искаженный динамиком, звучал как скрежет гравия.

Баки медленно, очень медленно отвернулся. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но лицо оставалось маской ледяного спокойствия. Он крепче прижал к себе раненого.

— Идем, сынок, — сказал он тихо, глядя прямо перед собой, в синюю бездну этого подземного ада.

— Просто переставляй ноги.

Они шли по платформе, окруженные лязгом, паром и взглядами безликих стражей. Вокруг них сотни других пленных — американцев, британцев, французов — брели, спотыкаясь, превращенные в стадо. Их лица были серыми в этом мертвенном свете.

Баки смотрел по сторонам, фиксируя детали. Не как жертва, а как разведчик.

Вон там, на верхнем ярусе, за бронированным стеклом, двигались силуэты офицеров. Они смотрели вниз, на этот муравейник, с божественным безразличием.

Вон там, справа, огромный конвейер тащил какие-то ящики с маркировкой, которую Баки не мог прочесть, но чувствовал исходящую от них угрозу.

Вон там, в глубине, виднелись ворота, ведущие еще глубже в гору. Над ними горела надпись на немецком, выложенная неоновыми трубками: «Через боль к совершенству».

Запах здесь был другим. Не запах казармы или окопа. Здесь пахло озоном, перегретым металлом, химикатами и чем-то древним, затхлым, словно они вскрыли гробницу, которая должна была оставаться закрытой вечно.

— Сержант, — прошептал раненый парень, его зубы стучали от холода и шока.

— Где мы? Это ад?

Баки посмотрел на гигантское знамя с черепом, которое колыхалось от потоков воздуха, создаваемых вентиляцией. Щупальца на эмблеме, казалось, шевелились, пытаясь дотянуться до них.

— Нет, — ответил Баки, и его голос был твердым, как сталь, из которой были сделаны эти стены.

— Ад — это место, где грешников наказывают. А здесь… здесь их создают.

Он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, липкий взгляд, который не принадлежал ни охраннику, ни механическому псу. Он поднял глаза выше, к одной из галерей.

Там, в тени стальной балки, стояла фигура. Женщина. Длинное пальто, похожее на мантию. Она смотрела прямо на него. Даже с такого расстояния Баки почувствовал холод, который прошел сквозь его шинель, сквозь кожу, прямо к костям. Она не смотрела на толпу. Она смотрела на него.

Баки не отвел взгляда. В нем проснулась та самая упрямая, злая искра, которая заставляла его драться в бруклинских подворотнях, даже когда шансов не было.

«Смотри», — подумал он. — «Смотри внимательно, сука. Потому что я — то, чем ты подавишься».

Охранник снова толкнул его в спину, и Баки зашагал вперед, вглубь горы, в чрево левиафана, унося с собой свою ненависть и маленький кусочек металла у сердца, который был его единственным щитом в этом храме кошмара.

Ворота Краусберга сомкнулись за их спинами, отрезая путь назад, к миру, где небо было просто небом, а не каменным сводом могилы.

Вода не смывала грязь — она сдирала кожу.

Это был не душ. Это была казнь через утопление в вертикальном положении. Ледяные струи, вырывающиеся из брандспойтов под давлением, способным сбить с ног быка, били по обнаженным телам с глухим, влажным звуком, напоминающим шлепки мясника по туше. Распределительный зал, выложенный белым кафелем, который в мертвенном свете ламп казался серым, превратился в акустическую ловушку. Крик, отражаясь от стен, возвращался усиленным, смешиваясь с шипением воды и лаем команд.

Баки Барнс стоял в центре этого ледяного ада. Его одежда — последняя защита, последняя связь с миром людей — валялась в куче мокрого тряпья у стока, куда уже засасывало бурую, пенную жижу. Он был голым. Но он не чувствовал наготы. Холод, сковавший мышцы, превратил его тело в камень, лишив стыда.

Струя ударила его в грудь, вышибая воздух. Баки пошатнулся, его босые ноги скользнули по кафелю, покрытому слизью, но он не упал. Он уперся пятками, сгорбился, прикрывая пах, и поднял голову. Вода заливала глаза, но он не моргал. Он смотрел сквозь водяную завесу на тех, кто стоял наверху.

Зал напоминал операционный театр для великанов. Внизу — «мясо», сотни дрожащих, посиневших тел, лишенных имен и званий. Вверху, на стальном балконе, нависающем над этим мокрым чистилищем, стояли боги.

Их было двое.

Слева — существо, которое казалось придатком к собственным очкам. Доктор Арним Зола. Маленький, круглый, похожий на жабу, втиснутую в серый лабораторный халат. Он смотрел вниз не с жестокостью, а с холодным, оскорбительным любопытством вивисектора. В его руках был не кнут, а планшет. Он что-то быстро записывал, его глаза за толстыми линзами бегали по рядам пленных, оценивая мышечную массу, структуру костей, реакцию на термический шок. Для него здесь не было людей. Были только шасси. Заготовки для машин, которые он мечтал построить.

Справа стояла она.

Баронесса Аделина фон Хесс.

Если Зола был стерильным скальпелем, то она была ритуальным кинжалом, покрытым ржавчиной и ядом. На ней был длинный кожаный плащ, черный, как нефть, с высоким воротником, напоминающим капюшон кобры. Под плащом угадывался мундир, но на нем не было стандартных знаков различия — только серебряные руны, вышитые на петлицах. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с острыми скулами и губами, накрашенными цветом венозной крови.

Она не записывала. Она вдыхала.

Она стояла, положив руки в черных перчатках на перила, и смотрела вниз с выражением гурмана, выбирающего лобстера в аквариуме.

Вода стихла. Резко, как по команде.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь стуком зубов сотен людей и хлюпаньем воды, уходящей в решетки пола. Пар поднимался от разгоряченных стрессом тел, создавая призрачную дымку.

— Selektion! — рявкнул офицер внизу, ударив стеком по голени ближайшего пленного.

Началась сортировка.

Охранники в прорезиненных плащах ходили между рядами, тыкая стеками в грудь, в зубы, в пах. Слабых — налево. Сильных — направо. Больных — к стене (никто не спрашивал, что будет у стены, но запах хлорки оттуда был слишком сильным).

Баки стоял неподвижно. Его тело била крупная дрожь — физиология брала свое, — но внутри, в том месте, где раньше был страх, теперь горела печь. Он смотрел на балкон. Он чувствовал на себе взгляд Баронессы. Это было физическое ощущение, словно кто-то провел ледяным пальцем по его позвоночнику.

Зола указал на него ручкой.

— Номер 32557, — голос доктора, усиленный динамиками, звучал скрипуче и механически.

— Шаг вперед.

Баки не шелохнулся.

Охранник подскочил к нему и ударил прикладом под колени. Баки рухнул на мокрый кафель, ободрав кожу, но тут же, пружинисто, как волк, вскочил на ноги. Он не опустил глаз. Он сплюнул воду, смешанную с кровью из разбитой губы, прямо на ботинок охранника.

Зола на балконе удовлетворенно хмыкнул.

— Реакция отличная. Мышечный тонус сохранен, несмотря на истощение. Структура черепа… интересная. Этот экземпляр вынослив. Подойдет для фазы 2. Мне нужны субъекты, способные пережить первичную интеграцию сыворотки без отказа органов.

Зола видел в Баки идеальную лабораторную крысу. Крепкую, живучую, способную выдержать много боли, прежде чем сломаться.

Но тут заговорила Баронесса.

Её голос не нуждался в динамиках. Он был низким, грудным, вибрирующим. Он проникал в голову, минуя уши.

— Нет, доктор, — произнесла она лениво, даже не повернув головы к Золе. Её взгляд был прикован к глазам Баки.

— Вы слепы. Вы видите мясо. А я вижу огонь.

Она перегнулась через перила. Её глаза, темные, почти черные, казалось, расширились, поглощая свет.

— Посмотрите на него, Арним. Он не боится. Он ненавидит. В нем столько ярости, что она греет воздух вокруг него. Он сгорит в вашей пробирке за секунду. Ваша химия для него слишком примитивна.

Зола нахмурился, поправляя очки.

— Эмоции — это побочный эффект, Баронесса. Их можно вырезать. Лоботомия творит чудеса.

— Вырезать? — она рассмеялась, и этот смех был похож на звон рассыпавшихся бусин.

— Глупец. Эмоция — это топливо. Это искра. Вы хотите сделать из него солдата. Я хочу сделать из него ключ.

Она выпрямилась и указала на Баки пальцем, обтянутым черной кожей.

— Отдайте его мне. Змей любит острые блюда.

Баки стоял внизу, голый, униженный, окруженный врагами, но в этот момент он почувствовал странную, извращенную гордость. Они делили его шкуру, но они боялись того, что внутри. Он встретился взглядом с Баронессой. Он не знал, что такое «Змей», не знал, что она собирается с ним делать, но он послал ей мысленный сигнал, четкий и ясный:

«Попробуй меня сожрать, сука. Я встану у тебя поперек горла».

Баронесса улыбнулась. Она услышала.

— В блок «Оккульт», — приказала она.

— Одиночная. И не кормить. Голод обостряет восприятие.

Охранники схватили Баки под руки. Он не сопротивлялся — это было бы глупо. Он позволил увести себя, оставляя позади кафельный ад, Золу с его пробирками и сотни товарищей, чья судьба была стать биомассой.

Его вели в темноту. И Баки знал: настоящая война только начинается.

Коридор, ведущий в блок «Оккульт», не был построен — он был выдолблен. Стены здесь потеряли гладкость бетона и вернулись к первобытному состоянию грубого камня. Воздух изменился. Исчез запах хлорки и стерильности, его сменил запах сырости, плесени и чего-то сладковатого, похожего на запах старых, засохших цветов на могиле. Температура упала еще на десять градусов. Здесь не было электрического гула, только тишина, которая давила на уши, как толща воды.

Охранники тащили Баки молча. Они явно нервничали. Их движения стали дергаными, они старались не смотреть по сторонам, в темные провалы боковых туннелей. Даже механические псы сюда не заходили. Это была территория, где технология уступала место чему-то более древнему.

Они остановились перед тяжелой дверью, окованной черным железом. Никакой электроники, никаких кодовых замков. Только массивный засов и замочная скважина размером с кулак.

— Rein! — охранник толкнул дверь, и она открылась с тяжелым, стонущим скрипом, словно жалуясь на беспокойство.

Удар в спину швырнул Баки внутрь. Он упал на колени, ободрав кожу о каменный пол. Дверь за спиной захлопнулась с грохотом, который, казалось, поставил точку в его жизни. Лязгнул засов. Шаги охранников быстро удалились, переходя почти в бег.

Баки остался один.

Темнота была не абсолютной. Она была живой.

Он медленно поднялся, морщась от боли в ушибленных коленях. Холод здесь был другим — не пронизывающим, а высасывающим. Он словно пытался вытянуть тепло из самого ядра его тела. Баки обхватил себя руками, пытаясь сохранить крохи тепла, оставшиеся после душа.

Он был голым, беззащитным, запертым в каменном мешке в сердце горы.

Глаза начали привыкать к сумраку.

Камера была маленькой, шагов пять в длину и три в ширину. Ни нар, ни ведра, ни окна. Только камень. Стены были влажными, по ним сочилась вода, собираясь в лужи на неровном полу.

Но пол…

Баки опустил взгляд. Пол светился.

Слабо, едва заметно, пульсирующим фиолетовым светом. Это были линии. Узоры. Руны. Они покрывали каждый дюйм камня под его ногами, сплетаясь в сложную, тошнотворную геометрию, от которой кружилась голова, если смотреть слишком долго.

Баки опустился на корточки. Он протянул руку и коснулся одной из линий.

Она была не нарисована. Она была вырезана. Глубоко, рвано, неровно.

Он провел пальцем по канавке. Камень был шершавым, но внутри канавки… внутри было что-то гладкое. Засохшее.

Баки поднес палец к лицу. Запах железа. Кровь.

И тут он понял.

Инструментов здесь не было. Эти руны, этот безумный ковер под ногами, были выцарапаны не зубилом. Они были выцарапаны ногтями. Зубами. Осколками собственных костей.

Десятки, может быть, сотни людей сидели в этой клетке до него. И каждый из них, сходя с ума в темноте, вносил свой вклад в этот узор. Это была не просто тюрьма. Это был накопитель. Батарейка, заряженная безумием и болью.

Баки отдернул руку, словно обжегшись. Его желудок скрутило спазмом. Он попятился, вжавшись спиной в дверь, подальше от светящегося пола.

— Господи… — прошептал он. Его голос прозвучал глухо, сразу же впитавшись в стены.

Он почувствовал себя бесконечно маленьким. Зола хотел разобрать его тело, но это место… это место хотело выпить его душу.

Внезапно он вспомнил.

Его рука метнулась ко рту.

Когда их раздевали, когда срывали одежду, когда забирали всё — письма, жетоны, фотографии, — он успел сделать одно движение. Движение фокусника, движение вора.

Гармошку Гейба отобрали. Бросили в корзину с мусором. Но за секунду до этого, в темноте вагона, Баки успел поддеть ногтем крышку. Она была старой, расшатанной. Он выломал один язычок. Маленькую латунную пластинку. Самую звонкую.

И спрятал её за щеку.

Он пронес её через душ, через досмотр, через унижение. Он давился ею, когда его били, но не выплюнул.

Сейчас он осторожно, языком, вытолкнул кусочек металла на ладонь.

В тусклом свете рун латунь блеснула теплым, золотистым светом. Это был крошечный осколок другого мира. Мира, где было солнце, музыка и друзья.

Баки сжал язычок в кулаке. Острые края впились в кожу, причиняя боль. Эта боль была хорошей. Она была реальной. Она была его собственной.

Он прижал кулак к груди, туда, где билось сердце.

— Ты не получишь меня, — прошептал он, глядя на светящийся пол.

— Слышишь, сука? Ты не получишь ничего.

Он был голым, замерзшим, запертым в центре оккультного реактора. Но у него был кусочек латуни. И пока он у него был, Баки Барнс всё еще существовал.

Он сел в углу, поджав ноги, стараясь не касаться рун. Он закрыл глаза и начал вспоминать мелодию. Ту самую, которую Гейб играл, когда шел дождь.

В тишине Клетки №1, среди шепота древних камней, зазвучала безмолвная музыка.

Музыка сопротивления.

Блок II: Анатомия Ереси

Воздух здесь, на вершине шпиля замка Краусберг, был настолько разреженным, что каждый вдох требовал сознательного усилия воли. Это была не просто высота над уровнем моря; это была высота над уровнем человечества. За толстыми, бронированными стеклами панорамных окон бесновалась метель — белый хаос, пытающийся сожрать гору, — но внутри царила тишина, плотная и тяжелая, как бархат гробового покрова.

Кабинет Иоганна Шмидта не был штабом. Это было святилище.

Стены, обшитые панелями из черного дуба, впитали в себя запахи старого коньяка, оружейного масла и холодного, электрического озона. Пол был устлан коврами, сотканными в тех краях, которые Рейх уже стер с карты или планировал стереть в ближайший вторник. Но доминантой пространства был не стол, заваленный картами, и не камин, в котором горели поленья, пропитанные солями для цветного пламени.

Доминантой был портрет.

Огромное полотно в золоченой раме висело над камином, доминируя над комнатой. На нем Шмидт был изображен не в форме СС, не в мундире генерала. Он был написан в образе тевтонского рыцаря. Серебряные латы, белый плащ с черным крестом, меч, опущенный острием вниз. Но лицо… Художник, чье имя, вероятно, уже значилось в списках расстрелянных за «излишний реализм», уловил в глазах Шмидта нечто, что не вязалось с рыцарской добродетелью. Это был взгляд существа, которое смотрит на Грааль не как на святыню, а как на свою законную собственность.

Сам Иоганн Шмидт стоял спиной к портрету, склонившись над массивным столом из вулканического камня.

В центре стола, в специальном контейнере из стекла и свинца, пульсировало Сердце.

Тессеракт.

Это был не просто куб. Это была дыра в реальности, принявшая геометрическую форму. Он светился глубоким, невозможным синим цветом — оттенком, который не встречался в природе Земли. Этот свет не отбрасывал теней; он их уничтожал. Он проникал сквозь кожу, сквозь веки, заставляя зубы ныть, а кровь в венах — вибрировать в такт неслышимому ритму.

ВУМ-М-М. ВУМ-М-М.

Пульсация была медленной, гипнотической. Шмидт смотрел в глубину куба, и в его зрачках отражались галактики, которые рождались и умирали за наносекунды. Он снял перчатку с правой руки. Его кожа была бледной, почти прозрачной. Он поднес ладонь к стеклу контейнера, не касаясь его. Волоски на руке встали дыбом, между пальцами проскочила крошечная синяя искра.

Он улыбнулся. Это была улыбка человека, который держит за горло само мироздание.

— Ты голоден, — прошептал он. Не по-немецки. На языке, который он выучил по текстам, найденным в песках Египта.

— Ты хочешь, чтобы тебя выпустили.

Дверь в дальнем конце кабинета открылась без стука. Шмидт не обернулся. Только один человек в этом замке имел право входить сюда так — тихо, как сквозняк, и неизбежно, как закат.

Баронесса Аделина фон Хесс не шла — она скользила по ковру. Шлейф её длинного кожаного плаща, подбитого алым шелком, шелестел, напоминая звук змеиной чешуи о камни. Она сняла фуражку, и её волосы, черные и гладкие, рассыпались по плечам. В свете Тессеракта её бледное лицо казалось высеченным из лунного камня.

Она остановилась в трех шагах от стола. Она не смотрела на Шмидта. Она смотрела на Куб. В её глазах была не жадность ученого, как у Золы, и не властность императора, как у Шмидта. В её глазах был религиозный экстаз фанатички, увидевшей живого бога.

— Он поет сегодня громче обычного, — произнесла она. Её голос был низким, обволакивающим, с легкой хрипотцой, словно она долго кричала или пела псалмы.

Шмидт медленно выпрямился, надевая перчатку обратно. Щелчок кожи прозвучал резко в тишине.

— Зола жалуется, что выходная мощность нестабильна, — сказал он сухо, поворачиваясь к ней. Его лицо было спокойным маской, но в глубине глаз тлел красный огонек раздражения.

— Он говорит, что флуктуации мешают калибровке оружия. Он просит ограничить твои… сеансы.

Аделина фыркнула. Это был звук чистого, дистиллированного презрения. Она подошла ближе, войдя в круг синего света.

— Зола, — она произнесла это имя как ругательство.

— Маленький человечек с маленькими мыслями. Он смотрит на океан и думает, как построить водяную мельницу. Он смотрит на солнце и думает, как нагреть им чайник.

Она протянула руку к контейнеру, и её пальцы, унизанные серебряными кольцами с рунами, задрожали от напряжения.

— Он называет это батарейкой, Иоганн. Батарейкой! — её голос сорвался на шепот.

— Он хочет запихнуть бесконечность в дула своих танков. Это кощунство. Это расточительство.

Шмидт подошел к бару, устроенному в глобусе XVI века. Он налил себе шнапса в хрустальный стакан. Жидкость была прозрачной и холодной.

— Зола дает мне результаты, Аделина, — сказал он, глядя на игру света в стакане.

— Его танки сжигают деревни за секунды. Его солдаты не чувствуют боли. Это полезно. Война — это арифметика, а не теология.

— Война — это ритуал! — возразила она, резко повернувшись к нему. Её плащ взметнулся.

— Кровь — это чернила, которыми пишется история. Зола строит машины, которые ломаются. Я предлагаю тебе вечность.

Она подошла к столу с другой стороны, оказавшись напротив Шмидта. Тессеракт пульсировал между ними, как третье действующее лицо в этом споре.

— Тессеракт — это не источник энергии, мой фюрер. Это Дверь. Это Замочная Скважина. И я слышу, как кто-то скребется с той стороны.

Шмидт сделал глоток. Шнапс обжег горло, но этот жар был ничем по сравнению с холодом, исходящим от Куба.

— И что же ты слышишь, моя дорогая ведьма? — спросил он с легкой иронией.

— Ангелов? Демонов? Или просто шум в своей голове?

Аделина не улыбнулась. Её лицо стало жестким.

— Я слышу угрозу.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое. Шмидт поставил стакан на стол. Звук стекла о камень был глухим.

— Угрозу? — переспросил он. — Союзники высадились в Италии. Русские давят на Востоке. Это факты, Аделина. Мне не нужны духи, чтобы знать об угрозах.

— Нет, — она покачала головой. — Не армии. Не флаги. Что-то другое. Что-то… личное.

Она обошла стол и встала рядом с ним. От неё пахло ладаном, старой бумагой и чем-то металлическим — запахом крови, которую она проливала в своих подземельях.

— В ткани вероятности есть рябь, Иоганн. Кто-то дергает за нити. Кто-то, кто не должен существовать. Я чувствую… свет. Ослепительный, белый свет, который идет с Запада. Он хочет погасить нас. Он хочет закрыть Дверь.

Шмидт посмотрел на неё. Он знал Аделину десять лет. Он нашел её в руинах замка в Тюрингии, где она проводила раскопки, которые Ватикан счел бы ересью. Она была безумна, да. Но она никогда не ошибалась в предчувствиях. Именно она указала ему на Норвегию. Именно она нашла Тёнсберг.

— И что ты предлагаешь? — спросил он тихо.

— Ритуал, — выдохнула она. Её глаза засияли фанатичным блеском.

— «Кровавое Зрение». Мне нужно усилить сигнал. Мне нужно использовать Тессеракт не как молот, а как линзу. Я направлю его свет сквозь призму живой боли. Я увижу будущее. Я найду эту угрозу и назову её имя. Тогда ты сможешь её уничтожить.

Шмидт посмотрел на Куб. Синий свет отражался в его глазах, делая их похожими на глаза мертвеца.

— Живая боль, — повторил он.

— Ты говоришь о пленных.

— О тех, кого привезли сегодня. Там есть… материал. Я видела одного. В нем горит огонь. Он идеально подойдет как проводник.

— Зола хотел его для своих опытов.

— Зола получит труп, если я ошибусь. Или бога, если я права.

Шмидт молчал. Он взвешивал риски. Зола был надежен, как часовой механизм. Аделина была опасна, как открытое пламя на пороховом складе. Но Зола мог дать ему только победу в войне. Аделина обещала ему победу над самой смертью.

Он подошел к ней вплотную. Он был выше её на голову. Его тень накрыла её, но она не отступила.

Шмидт поднял руку в перчатке и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Это не было жестом нежности. Это был жест хозяина, осматривающего свою гончую.

— В прошлый раз, когда ты играла с «линзами», Аделина, — произнес он мягко, почти ласково, — мы потеряли целый туннель. И две сотни рабочих. Их просто… вывернуло наизнанку. Стены до сих пор кричат по ночам.

Аделина сглотнула. В её глазах мелькнул страх — единственный страх, который она знала. Страх перед ним.

— Это была ошибка в расчетах. Звезды стояли не так. Сегодня… сегодня всё иначе. Тессеракт поет. Он готов.

Шмидт убрал руку. Он отвернулся и снова посмотрел на свой портрет. Рыцарь на холсте смотрел вдаль, туда, где горели города.

— Хорошо, — сказал он.

— Делай свой ритуал. Возьми пленных. Возьми того, с огнем. Используй Куб.

Аделина выдохнула, и её лицо озарилось триумфом. Она уже собиралась поклониться и уйти, но голос Шмидта остановил её, как удар хлыста.

— Но помни, Аделина.

Он повернулся к ней. Его лицо в синем свете казалось красным черепом, обтянутым бледной кожей.

— Зола строит мне оружие. Ты обещаешь мне богов. Смотри не перепутай, Аделина. Боги не любят, когда их беспокоят по пустякам.

Он сделал паузу, и воздух в комнате стал холодным, как в морге.

— Если ты сожжешь мне еще один батальон рабочих или повредишь Куб… я не расстреляю тебя. Я скормлю тебя Змею лично. По кусочку. И я заставлю Золу поддерживать в тебе жизнь, пока от тебя не останется ничего, кроме крика.

Аделина замерла. Её триумф сменился ледяным ужасом, но она справилась с собой. Она выпрямилась, щелкнула каблуками — жест, который выглядел странно в сочетании с её мантией, — и склонила голову.

— Я принесу тебе имя врага, мой фюрер. Или я умру, пытаясь.

— Иди, — бросил Шмидт, теряя к ней интерес.

— И не забудь вытереть пол, когда закончишь. Я не люблю грязь.

Аделина развернулась и вышла, её плащ взметнулся черным крылом. Дверь закрылась.

Шмидт остался один.

Он снова подошел к Тессеракту. Куб пульсировал быстрее, словно чувствуя приближение крови.

— Угроза… — прошептал Шмидт.

Он посмотрел в окно, на бушующую метель. Где-то там, за океаном, в мире, который он собирался сжечь, кто-то действительно проснулся. Он чувствовал это. Не магией, а инстинктом хищника, который чует появление конкурента на своей территории.

Он поднял стакан и допил шнапс одним глотком.

— Пусть приходят, — сказал он пустоте.

— У меня есть место для новых черепов в моей коллекции.

Тессеракт вспыхнул ярче, заливая комнату светом, в котором не было надежды. Только бесконечная, холодная синева.

Если наверху, в шпиле замка, Шмидт играл в шахматы с богами, то здесь, в подбрюшье горы, Арним Зола играл в конструктор с мясом.

Воздух в лаборатории Нижнего Уровня был густым, влажным и сладким. Это была сладость не сахара, а меди — запах вскрытой артерии, смешанный с резким, бьющим в нос ароматом эфира и горячего машинного масла. Здесь не было величия готических сводов. Потолок давил, низкий, бетонный, увешанный гирляндами кабелей и шлангов, по которым пульсировали жидкости всех цветов радуги — от прозрачного питательного раствора до черной, маслянистой отработки.

Свет хирургических ламп был безжалостным. Он не оставлял теней, в которых можно было бы спрятать ужас происходящего. Он отражался от хромированных столов, от наборов пил и скальпелей, разложенных с педантичной аккуратностью, и от очков доктора Золы, превращая его глаза в два белых, слепых пятна.

Зола склонился над операционным столом. На нем лежал человек. Или то, что от него осталось.

Это был пленный француз, захваченный неделю назад. Его грудная клетка была вскрыта, ребра разведены в стороны стальными расширителями, напоминая крылья ободранной птицы. Сердце билось — ритмично, отчаянно, гоняя кровь по трубкам системы искусственного кровообращения. Но Золу интересовало не сердце.

Его интересовало плечо.

Левая рука француза была ампутирована по локоть. На её месте Зола монтировал нечто, что оскорбляло саму природу биологии. Это был сложный механизм из вороненой стали и латуни, сплетение поршней, сервоприводов и проводов.

— Держать, — буркнул Зола, не поднимая головы.

Ассистент, лицо которого было скрыто маской, нажал на зажим, фиксируя пучок нервов, вытянутых из культи, словно белые черви.

Зола работал не как врач. Он работал как часовщик, чинящий будильник, который случайно оказался сделанным из плоти. Он взял микропаяльник. Тонкое жало инструмента раскалилось докрасна.

— Интеграция нейроинтерфейса, попытка сорок семь, — пробормотал он себе под нос.

— Биологическая ткань слишком мягкая. Слишком… ненадежная.

Он коснулся паяльником нервного окончания.

Запах паленого мяса мгновенно заполнил пространство вокруг стола, перебивая эфир. Тело француза, несмотря на глубокий наркоз, дернулось. Мышцы сократились в спазме, пытаясь отторгнуть инородное тело, выплюнуть раскаленный металл.

— Ruhig! — шикнул Зола на бессознательное тело, словно на непослушного ребенка.

Он сшивал не кожу. Он сшивал эпохи. Живую, теплую, несовершенную плоть человека и холодную, вечную сталь машины. Он ввинчивал шурупы прямо в кость, игнорируя хруст, который для любого другого был бы звуком страдания, а для него был лишь звуком монтажа.

Механическая клешня, заменяющая кисть, вдруг дернулась. Сжалась. Разжалась.

Зола выпрямился, вытирая руки о прорезиненный фартук, покрытый бурыми пятнами.

— Контакт есть, — констатировал он без тени радости.

— Но отторжение начнется через двенадцать часов. Иммунная система — это ошибка эволюции. Она борется с совершенством.

Он посмотрел на свое творение. Человек на столе больше не был личностью. Он был прототипом. Черновиком будущего, в котором слабость плоти будет вырезана и заменена гидравликой.

— В морг, — бросил Зола, теряя интерес.

— И подготовьте следующего. Мне нужен образец с более плотной костной структурой. Тот американец… Барнс. Если ведьма его не сломает, он будет идеальным шасси.

Ассистенты начали отключать трубки. Кровь капала на пол, смешиваясь с маслом, создавая на белом кафеле узоры новой, чудовищной карты мира. Зола отвернулся к своим чертежам, где человек был изображен не как творение Божье, а как набор запчастей, требующих модернизации.

Здесь не было магии. Здесь был только холодный, лязгающий ужас прогресса, лишенного морали.

Тишина в Клетке №1 была не пустой — она была выжидающей.

Баки Барнс сидел в углу, поджав ноги, стараясь занимать как можно меньше места в этом каменном мешке. Холод пробрался под кожу, поселился в суставах, превратив каждое движение в пытку. Но он не дрожал. Дрожь — это трата энергии. А энергия ему понадобится.

Он катал во рту латунный язычок от гармошки. Металлический привкус на языке был единственным, что связывало его с реальностью. Вкус железа, вкус крови, вкус музыки. Он сосредоточился на нем, выстраивая вокруг этого крошечного предмета стену в своем сознании.

Светящиеся руны на полу пульсировали в такт его сердцебиению. Или это сердце подстроилось под их ритм? Баки старался не смотреть на них. Когда он смотрел, линии начинали шевелиться, складываясь в лица тех, кого он потерял. Гейб. Ковальски. Стив… Нет,

Стив жив. Стив где-то там, в тепле, в безопасности. Эта мысль должна была греть, но она вызывала лишь глухую, тоскливую боль.

Лязг засова прозвучал как выстрел.

Баки мгновенно подобрался, напряг мышцы. Он спрятал язычок за щеку.

Дверь открылась.

В камеру не ворвался свет — туда втекла тьма, более густая, чем та, что царила внутри.

Баронесса Аделина фон Хесс переступила порог.

Она сменила одежду. Кожаный плащ исчез. Теперь на ней было одеяние, от которого у Баки волосы встали дыбом на затылке. Это была смесь нацистского мундира и жреческой ризы. Черный шелк, расшитый серебряными нитями, которые складывались в узоры, повторяющие те, что были вырезаны на полу. На шее висел тяжелый медальон с черным камнем, который, казалось, поглощал скудный свет камеры.

Она была босой. Её бледные ступни ступали по ледяному, грязному камню так, словно она шла по ковру из лепестков роз.

Она не принесла с собой инструментов пыток. Ни клещей, ни игл, ни электродов. Её руки были пусты. И это пугало больше всего.

Дверь за ней закрылась, но охранники не вошли. Они остались снаружи, боясь того, что сейчас произойдет.

Баки медленно поднялся. Он был голым, грязным, изможденным, но он стоял прямо. Он не собирался встречать её на коленях.

Баронесса остановилась в центре камеры, прямо на пересечении самых ярких рунических линий. Она вдохнула спертый воздух, словно это был горный бриз.

— Джеймс Бьюкенен Барнс, — произнесла она. Её голос был тихим, но он заполнил собой всё пространство, отражаясь от стен, проникая в поры. Это был голос не человека, а эха в глубоком колодце.

— Сержант. Сирота. Защитник слабых.

Она знала. Откуда она могла знать?

Баки молчал. Он смотрел ей в переносицу, как учили в рукопашном бою. Не смотреть в глаза. Глаза могут предать.

Она сделала шаг к нему. От неё пахло не духами, а озоном, ладаном и старой, засохшей кровью.

— Ты боишься, Джеймс? — спросил она, склонив голову набок. Её черные глаза блестели в полумраке, как обсидиан.

— Ты думаешь, я пришла резать твою плоть? О, нет. Плоть — это скучно. Плоть заживает. Зола любит плоть. Я люблю то, что прячется внутри.

Она подняла руку. Её пальцы были длинными, тонкими, с идеально ухоженными ногтями. Она потянулась к его лицу.

Баки дернулся, чтобы отбить руку, но его тело вдруг отказалось повиноваться. Воздух вокруг него загустел, превратившись в желе. Он не мог пошевелиться. Он был мухой в янтаре.

Её пальцы коснулись его лба.

Холод.

Это был не холод камня или льда. Это был холод космоса. Абсолютный ноль.

Вспышка.

Камера исчезла. Стены исчезли. Баки больше не стоял на полу. Он падал.

Он падал сквозь бесконечную, черную пустоту, усеянную звездами, которые были не звездами, а глазами. Миллиарды глаз, смотрящих на него с безразличием и голодом.

Он увидел города. Нью-Йорк, Лондон, Москва. Они горели. Но огонь был не оранжевым — он был зеленым. Щупальца дыма поднимались к небу, сплетаясь в гигантский череп, который накрывал собой планету.

Он услышал крики. Не тысяч людей — миллионов. Единый хор боли, поющий славу Гидре.

Он почувствовал, как что-то скользкое, холодное и огромное касается его разума. Оно щупало его воспоминания, перебирало их, как картотеку. Вот он в школе, дерется за Стива. Вот он целует девушку на пирсе. Вот он хоронит мать. Вот он убивает первого немца.

Сущность искала трещину. Искала слабость. Искала страх.

— Покажи мне, — шепот Баронессы звучал прямо у него в мозгу, громче, чем взрывы в его видении.

— Отдай мне свою ярость. Отдай мне свою боль. Стань дверью.

Баки закричал. Но в этом ментальном пространстве у него не было рта.

Он чувствовал, как его личность начинает распадаться, растворяться в этом космическом ужасе. Было так легко сдаться. Просто позволить этому холоду забрать всё. Перестать чувствовать боль. Стать частью чего-то великого и ужасного.

«Нет».

Мысль была маленькой, твердой, как кусочек латуни.

Язычок гармошки. Он почувствовал его вкус во рту. Вкус реальности.

Баки ухватился за этот вкус. Он вспомнил музыку. Не гимны Гидры, а простой, фальшивый блюз, который играл Гейб.

Он собрал всю свою волю, всю свою бруклинскую злость, всё упрямство, которое заставляло его тащить Стива домой после драк. Он сжал это в кулак внутри своего разума.

И ударил.

Видение треснуло. Звезды-глаза моргнули. Горящие города подернулись рябью.

Баки открыл глаза.

Он снова был в камере. Он стоял на коленях, тяжело дыша, пот заливал глаза.

Баронесса стояла над ним. Она отшатнулась, прижимая руку к груди. На её бледном лице проступило выражение искреннего, почти детского удивления. Из её носа текла тонкая струйка черной крови.

Она смотрела на него не как на жертву. Она смотрела на него как на чудо.

— Ты… — выдохнула она.

— Ты вытолкнул меня. Ты закрыл дверь.

Баки сплюнул на пол. Слюна была розовой от крови — он прикусил щеку.

Он поднял на неё взгляд. Его глаза горели лихорадочным, безумным огнем, но это был его собственный огонь.

— Я из Бруклина, леди, — прохрипел он, и его голос был похож на звук наждака по ржавчине.

— Мы там таких ведьм, как ты, на завтрак едим. Без соли.

Баронесса медленно провела пальцем по губе, стирая кровь. Она посмотрела на черную каплю на своем пальце, а затем снова на Баки.

В её глазах зажегся фанатичный восторг.

— Твой разум — как крепость, сержант, — прошептала она, и в её голосе звучало извращенное восхищение.

— Стены толстые. Ворота заперты. Ты удивительный.

Она наклонилась к нему, её лицо оказалось в дюйме от его лица. Он чувствовал жар её кожи, который контрастировал с могильным холодом её прикосновения.

— Но у любой крепости есть канализация, Джеймс. Есть сточная канава, через которую вытекают нечистоты. Страх. Вина. Сожаление.

Она улыбнулась, и эта улыбка была страшнее, чем оскал черепа.

— Я найду вход. Я проползу через твою грязь. И когда я окажусь внутри… ты сам откроешь мне ворота.

Она выпрямилась, оправила складки своей ризы.

— Готовьте его, — бросила она в темноту коридора.

— Ритуал начнется через час. Он идеально подходит. Он будет гореть долго.

Дверь захлопнулась.

Баки остался один. Он рухнул на пол, чувствуя, как дрожь отходняка колотит его тело. Он выжил в первом раунде. Но он знал, что это была только разминка.

Он перекатил язычок гармошки на другую сторону рта.

— Попробуй, сука, — прошептал он в темноту.

— Попробуй пролезть в мою канализацию. Ты там утонешь.

Стены камеры, казалось, сжались, предвкушая грядущее жертвоприношение. Но в центре этой каменной ловушки билось сердце, которое отказывалось останавливаться.

Гора не просто держала их в себе — она их переваривала.

Тишина в блоке «Оккульт» была ложью. Стоило Баки Барнсу прижать ухо к влажному, сочащемуся ледяной сукровицей камню, как он понял: стены поют. Это не был человеческий вокал, не было мелодии или слов. Это был низкочастотный, утробный гул, вибрирующий на грани инфразвука, от которого кости черепа начинали зудеть, а зубы ныли, словно в них вкручивали раскаленные шурупы.

Хмммм-ммм-уууу...

Ритм был рваным, тяжелым, как дыхание умирающего гиганта. И Баки с ужасом осознал, что этот звук доносится не только из глубин камня. Его подхватывали. В соседних камерах, в темных провалах коридоров, другие узники — те, кто сидел здесь дольше, те, чьи ногти уже стерлись о руны на полу, — напевали этот ритм в унисон с горой. Это был не протест. Это была синхронизация. Их разум, разбитый холодом и сенсорной депривацией, медленно настраивался на частоту «Гидры», превращаясь в часть единой, пульсирующей грибницы боли.

Баки отшатнулся от стены, тяжело дыша. Его собственное сердце, вопреки воле, пыталось подстроиться под этот чудовищный метроном. Он чувствовал, как во рту скапливается вязкая, горькая слюна. Латунный язычок гармошки за щекой казался раскаленным углем.

— Эй... — прохрипел он, и его голос разбился о тишину, как хрупкое стекло.

— Эй! Есть кто живой?

Тишина в ответ была плотной, как вата. Но через несколько секунд, когда гул горы на мгновение затих, из-за стены справа донесся звук.

Тук. Тук-тук. Тук.

Баки замер. Это не был случайный осып камня. Это был ритм. Армейский.

Он подполз к стене, игнорируя жжение рун под коленями. Его кулак, разбитый и онемевший, ударил по камню в ответ.

— Кто там? — прошептал он в трещину, откуда несло плесенью и старым страхом.

— Сержант?.. — голос за стеной был едва слышен. Он был похож на шелест сухих листьев, но в нем Баки узнал ту самую неистребимую, грубую медь, которую не смог бы вытравить ни один нацистский застенок. — Барнс, это ты, сынок?

— Дуган? — сердце Баки подпрыгнуло к самому горлу. Тимоти «Дум-Дум» Дуган. Огромный, как скала, ирландец с рыжими усами, который, казалось, мог перепить саму смерть. — Боже, Дуган, ты жив.

— Если это можно назвать жизнью, — донесся горький смешок.

— Нас тут... человек двадцать в этом крыле. Остальных уводят наверх. Те, кто возвращается... они больше не говорят, Баки. Они просто смотрят в потолок и пускают слюни. А те, кто не возвращается...

Дуган замолчал, и в этой паузе гул горы снова набрал силу, становясь почти невыносимым.

— Слушай меня, — Баки прижался губами к самой щели, чувствуя на языке вкус пыли.

— Они готовят что-то большое. Сегодня ночью. Баронесса... эта ведьма... она была здесь. Она ищет «дверь».

— Мы знаем, — голос Дугана стал жестким.

— Охрана на взводе. Они надели свои ритуальные тряпки. Баки, если они выведут нас всех в зал... это конец. Нас используют как дрова для их костра.

— Нет, — Баки сжал кулак так, что костяшки хрустнули. — Мы не будем дровами. Слушай план. Когда откроют двери, не ждите команд. Первый, кто выйдет, бьет ближайшего охранника в горло. У них автоматы на кабелях, они неповоротливые. Хватайте оружие.

Цельтесь в трубы.

— В трубы? — переспросил Дуган.

— Да. По всему замку идут трубы с этой синей дрянью. Если их пробить, начнется хаос. Это наш единственный шанс. Передай остальным. Перестукиванием, шепотом, как угодно. Мы — сто седьмой, черт возьми. Мы не умираем в клетках.

— Понял тебя, сержант, — в голосе Дугана прорезалась былая сталь.

— Передам. Баки... если не выберемся...

— Выберемся, — отрезал Баки, хотя в животе у него похолодело от осознания безнадежности этих слов.

— Стив идет за нами. Я знаю это.

— Роджерс? — Дуган хмыкнул.

— Этот коротышка? Ну, если он принесет нам по паре сочных стейков и ящику виски, я готов подождать.

Баки улыбнулся в темноту. Это была слабая, болезненная улыбка, но она была настоящей. Надежда в этом месте была ядом, но она же была и единственным антидотом против шепота стен.

Внезапно гул горы сменился резким, вибрирующим звоном. Стены камеры задрожали, и с потолка посыпалась мелкая гранитная крошка.

— Началось, — прошептал Баки, выталкивая язычок гармошки на ладонь.

— Началось.

Ритуальный зал замка Краусберг был архитектурным богохульством.

Представьте себе собор, построенный не для вознесения души, а для её расщепления. Огромный купол, вырезанный прямо в скальном массиве, уходил вверх на десятки метров.

Его своды были покрыты не фресками, а сложной сетью медных шин и серебряных волноводов, которые переплетались, образуя гигантскую, геометрически совершенную паутину. В центре купола зияло отверстие — «Око Змея», направленное прямо в зенит, в черное альпийское небо.

Воздух здесь был наэлектризован настолько, что кожа зудела, а волосы на руках стояли дыбом. Пахло озоном, жженой резиной и древними, тяжелыми маслами, чей аромат вызывал тошноту и галлюцинации.

В центре зала, на возвышении из черного обсидиана, стоял Алтарь. Но это не был кусок камня. Это был сложнейший механизм, в котором шестеренки из кости мамонта соседствовали с вакуумными трубками и кристаллическими резонаторами. От Алтаря к стенам тянулись толстые, пульсирующие синим светом кабели — вены, качающие энергию

Тессеракта.

Баронесса Аделина фон Хесс стояла перед Алтарем, раскинув руки. В этом пространстве она казалась не человеком, а частью машины. Её ритуальная риза мерцала в такт пульсации зала, серебряные нити на ткани вспыхивали и гасли, словно нейроны в мозгу безумного бога.

Вокруг неё, в тени колонн, замерли жрецы «Гидры». Они были одеты в тяжелые, прорезиненные мантии с глубокими капюшонами, скрывающими лица. В руках они держали не кадила, а странные устройства, похожие на гибрид жезла и счетчика Гейгера. Они монотонно напевали тот самый низкочастотный ритм, который Баки слышал в камере, превращая зал в гигантский акустический резонатор.

— Принесите Ингредиенты, — голос Баронессы прорезал гул, как холодная сталь.

Двое жрецов подошли к Алтарю, неся на серебряном подносе сосуды. Это было слияние архаики и футуризма в его самом жутком проявлении. В одном флаконе, сделанном из мутного античного стекла, колыхалось масло, выжатое из корней растений, не видевших солнца тысячи лет. В другом — свинцовом, запечатанном рунами — пульсировала флуоресцентная жидкость, радиоактивный изотоп, полученный в результате бомбардировки тяжелых металлов энергией Куба.

Баронесса взяла флаконы. Её руки не дрожали. Она начала смешивать их в чаше, установленной в центре Алтаря. Чаша была сделана из переплавленных штыков павших врагов — «Чаша Грааля наоборот», предназначенная не для исцеления, а для прозрения сквозь кровь.

Когда жидкости соединились, из чаши поднялся густой, фиолетовый дым. Он не рассеивался, а начал вращаться, принимая форму линзы.

— Энергию! — выкрикнула Баронесса, обращаясь к невидимым операторам на верхних ярусах.

Раздался оглушительный щелчок, похожий на удар грома. По медным шинам на сводах пробежали каскады синих молний. Тессеракт, запертый в недрах горы, отозвался яростным импульсом. Свет в зале стал невыносимым, он просвечивал плоть жрецов, обнажая их скелеты.

Баронесса склонилась над чашей. Её зрачки расширились, заполнив всю радужку. Она начала вливать в «линзу» дыма свою волю, свои амбиции и свой страх.

— Око Змея, откройся, — шептала она, и её голос вибрировал в унисон с машиной.

— Покажи мне тень, что падает на наше будущее. Покажи мне того, кто осмелился бросить вызов Вечности.

Машина взревела. Линза в чаше начала кристаллизоваться, превращаясь в окно в иную реальность. В этом окне не было звезд или планет. Там была тьма, в которой зарождался шторм.

Баронесса вглядывалась в эту тьму, и её лицо исказилось в гримасе экстаза и боли. Она готовила «линзу» для видения, которое должно было изменить ход истории. Она не знала, что на другом конце этой ментальной связи, за тысячи миль, в роскошном номере отеля, Стив Роджерс только что выдернул шнур из розетки, обрывая одну ложь, чтобы столкнуться с другой — гораздо более древней.

— Еще... — хрипела Баронесса.

— Мне нужно больше... больше жизни...

Она повернулась к входу в зал. Тяжелые двери начали медленно открываться.

— Ведите Сосуд. Ведите американца.

В этот момент Баки Барнс, ведомый под конвоем по коридору, почувствовал, как латунный язычок во рту стал ледяным. Он входил в зал, который был одновременно и лабораторией, и бойней, и он знал: сейчас он станет либо ключом, либо пеплом.

Свет Тессеракта ударил ему в лицо, и Баки Барнс впервые за всё время в Краусберге зажмурился не от страха, а от ярости. Ритуал начинался.

Блок III: Литургия Крови

Звук кандалов был единственным честным ритмом в этом месте.

Клэнг-шшш. Клэнг-шшш.

Тяжелые стальные кольца, вгрызающиеся в обмороженные, покрытые коркой засохшей крови лодыжки, пели свою монотонную песню унижения. Баки Барнс шел в центре этой процессии призраков, чувствуя, как каждый шаг отдается тупой болью в коленях. Его тело, лишенное одежды, было покрыто гусиной кожей, которая в мертвенном, мерцающем синем свете ламп казалась чешуей утопленника.

Коридор, ведущий из блока «Оккульт», сужался, словно они шли по пищеводу гигантского зверя. Стены здесь вибрировали. Это не был обычный гул машин; это был инфразвук — низкая, ядовитая частота, которую Баки чувствовал не ушами, а диафрагмой. Она вызывала тошноту, первобытный, животный ужас, заставляя зрачки расширяться до предела, а сердце — сбиваться с ритма, пытаясь подстроиться под пульсацию горы.

Рядом споткнулся рядовой Миллер. Баки инстинктивно дернул цепь, удерживая его от падения. Если ты упадешь здесь, тебя не поднимут — тебя просто перешагнут или раздавят тяжелые кованые сапоги конвоиров. Охранники «Гидры» в своих безликих масках-противогазах казались здесь не людьми, а демонами-пастухами, ведущими стадо на бойню.

— Дыши, Миллер, — прошептал Баки, едва шевеля губами. Латунный язычок гармошки за щекой обжигал холодом, напоминая о плане, о Дугане, о том, что он всё еще человек.

— Не слушай этот гул. Думай о доме. Думай о чертовом яблочном пироге.

Миллер лишь хрипло выдохнул, его глаза были пустыми, в них отражалось только бесконечное мерцание ламп.

Внезапно коридор закончился.

Массивные створки дверей, отлитые из темного, матового металла, разошлись в стороны без единого звука, словно приглашая их в пасть ада. И Баки Барнс, видевший смерть в Анцио, видевший кишки на траве и горящие танки, на мгновение замер, пораженный масштабом этого безумия.

Это был Ритуальный зал. Но Баки видел его иначе.

Для него это была бойня, замаскированная под собор. Огромный купол Краусберга нависал над ними, как небо другой, злой планеты. В центре зала, на возвышении, стояло устройство, которое оскорбляло человеческий разум. Гигантская линза, собранная из сотен кристаллов, каждый из которых пульсировал внутренним, сапфировым светом Тессеракта. Она была направлена на пустой трон из черного камня, стоящий в фокусе этой оптической пушки.

Воздух здесь был густым от запаха озона и ладана. Он был настолько наэлектризован, что волоски на теле Баки встали дыбом, а кожа начала зудеть, словно по ней ползали тысячи невидимых насекомых.

— Боже мой... — выдохнул кто-то позади.

Это не была лаборатория. Здесь не искали ответов. Здесь готовили причастие.

Конвоиры начали действовать с механической, пугающей точностью.

Пленных солдат 107-го полка, изможденных, дрожащих от холода и ужаса, начали расставлять по кругу. Это был идеальный геометрический круг, начертанный вокруг центрального алтаря-машины. Под ногами Баки почувствовал не гладкий бетон, а металлическую решетку, под которой в глубоких желобах пульсировала синяя жидкость — кровь горы, энергия Куба.

Их не просто ставили — их монтировали.

К каждой позиции была подведена вертикальная стойка из вороненой стали. Баки почувствовал, как его руки рывком завели за спину и приковали к холодным захватам. Сталь щелкнула, отрезая последнюю надежду на движение. Его грудь была выставлена вперед, прямо навстречу гигантской линзе.

Двадцать четыре человека. Двадцать четыре солдата, ставших живыми деталями в этой схеме.

Баки поднял голову. На верхнем ярусе, на балконе, окутанном тенью, он увидел силуэт. Иоганн Шмидт. Красный Череп стоял там, неподвижный, как изваяние, положив руки на перила. В этом свете его лицо казалось не человеческим, а вырезанным из запекшейся крови. Он смотрел вниз с божественным безразличием императора, наблюдающего за копошением насекомых в банке. Для него они не были врагами. Они были топливом.

В центре круга, прямо перед Баки, появилась она.

Баронесса Аделина фон Хесс двигалась бесшумно, её ритуальная мантия шлейфом скользила по решетке пола. Она остановилась в шаге от Баки. Её бледная кожа в сиянии Тессеракта казалась прозрачной, сквозь неё просвечивали вены, по которым, казалось, текла не кровь, а жидкий свет.

Она обвела взглядом круг жертв, и её голос, усиленный акустикой купола, зазвучал как шелест тысячи змей.

— Солдаты старого мира, — произнесла она, и в её интонации слышалось почти нежное сочувствие хищника.

— Вы думали, что умрете за флаги и клочки земли. Какая мелочная, ничтожная судьба.

Она подошла к Баки так близко, что он почувствовал запах её дыхания — холодный, пахнущий мятой и озоном.

— Сегодня вы станете частью чего-то вечного. Ваша жизнь, ваша боль, ваша ярость... всё это станет маслом для лампы, которая осветит нам путь в будущее. Мы откроем Око Змея. И вы будете теми, кто первым заглянет в бездну.

Баки почувствовал, как вибрация пола усилилась. Инфразвук стал настолько мощным, что из носа Миллера, стоящего справа, потекла тонкая струйка крови.

— Посмотри на меня, Джеймс, — прошептала Баронесса, касаясь его подбородка ледяными пальцами.

— Ты — сердце этого круга. В тебе больше всего огня. Ты станешь нашей линзой.

Баки сжал челюсти так, что латунный язычок во рту едва не треснул. Он смотрел ей прямо в глаза — в эти черные провалы, где не было ни капли человеческого.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя, леди? — прохрипел он. Его голос был сорван, но в нем всё еще звенела бруклинская медь.

Баронесса чуть наклонила голову, её губы тронула едва заметная, предвкушающая улыбка.

— И что же?

— Я вижу бабу, которая слишком много времени проводит в подвалах, — Баки сплюнул кровь прямо на подол её расшитой серебром мантии.

— Тебе бы на солнце выйти. А то выглядишь как дерьмо.

На мгновение в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как капает конденсат со сводов. Жрецы в тенях замерли. Шмидт на балконе едва заметно наклонился вперед.

Лицо Баронессы не изменилось. Она медленно перевела взгляд на пятно крови на своей одежде, а затем снова на Баки. Её глаза вспыхнули не гневом, а восторгом. Истинным, безумным восторгом коллекционера, нашедшего уникальный образец.

— Огонь... — прошептала она, и её пальцы впились в его челюсть с нечеловеческой силой.

— Как же ярко ты будешь гореть.

Она резко отвернулась и вскинула руки к куполу.

— Начинайте! — выкрикнула она.

— Пробудите Змея!

Где-то в недрах горы взревели генераторы. Синий свет в линзе стал ослепительным, превращаясь в плотный, вибрирующий луч. Баки почувствовал, как кандалы на его запястьях начали нагреваться. Воздух вокруг него задрожал, искажая пространство.

Он был фокусной точкой. Он был мишенью.

И в этот момент, когда реальность начала трещать по швам, Баки Барнс закрыл глаза и в последний раз вызвал в памяти лицо Стива. Не героя. Просто друга.

«Давай, Стиви», — подумал он, чувствуя, как первая волна невыносимого жара касается его кожи. — «Поторопись. А то я тут совсем пересох».

Луч Тессеракта ударил в линзу, и мир взорвался криком. Ритуал начался.

Гул в Ритуальном зале перестал быть просто звуком; он превратился в физическое давление, в плотную стену вибрации, которая заставляла глазные яблоки солдат пульсировать в такт невидимому сердцу горы. Воздух, перенасыщенный ионами и древним ужасом, стал вязким, как сироп. Каждый вдох давался Баки с трудом, словно он пытался дышать расплавленным свинцом.

Баронесса Аделина фон Хесс медленно повернулась к первому солдату в круге. Это был рядовой Миллер — тот самый, чьи зубы еще минуту назад выстукивали чечетку от холода. Теперь он замер, парализованный не столько кандалами, сколько первобытным оцепенением жертвенного животного.

Из складок своей ризы Баронесса извлекла кинжал.

Это не была сталь Золингена или крупповское железо. Лезвие, длинное и тонкое, как язык гадюки, казалось вырезанным из куска застывшей пустоты. Оно не отражало синий свет Тессеракта — оно поглощало его, становясь еще чернее. Поверхность металла подергивалась маслянистой рябью, словно кинжал был живым существом, томящимся в жажде. Это был металл, упавший с небес задолго до того, как Земля остыла, — дар Змея своим первым жрецам.

Аделина подошла к Миллеру. Её движения были текучими, лишенными человеческой угловатости. Она коснулась его щеки кончиками пальцев, и солдат вздрогнул, издав тихий, захлебывающийся звук.

— Не бойся, маленький воин, — прошептала она, и её голос прозвучал в голове каждого присутствующего, как шелест сухой чешуи.

— Твоя ничтожная жизнь станет частью вечного сияния. Ты — искра в костре бога.

Она вскинула кинжал. Движение было настолько быстрым, что глаз Баки, обостренный адреналином, едва уловил вспышку тьмы.

Разрез прошел по горлу Миллера — тонкий, хирургически точный.

Но реальность в этот момент дала трещину. Кровь не брызнула фонтаном, подчиняясь законам давления и гравитации. Она не потекла по бледной коже, не закапала на решетчатый пол.

Она замерла.

Баки смотрел, не в силах отвести взгляд, как густые, рубиновые капли выходят из раны и зависают в воздухе, словно в невесомости. Они дрожали, принимая форму идеальных сфер.

А затем, повинуясь зову гигантской линзы в центре зала, кровь начала вытягиваться в тонкие, вибрирующие нити.

Это было омерзительно и завораживающе красиво. Красные нити жизни, светящиеся изнутри, потянулись к Алтарю, вплетаясь в сапфировые жгуты энергии Тессеракта. Синий и красный цвета не смешивались — они боролись, закручиваясь в двойную спираль, создавая невозможный, фиолетовый спектр, от которого у Баки помутилось в сознании.

Миллер не падал. Его тело, удерживаемое кандалами и какой-то неведомой силой, медленно иссушалось. Кожа серела, обтягивая кости, пока жизнь буквально высасывалась из него через невидимую соломку.

Машина в центре зала взревела. Линза вспыхнула ярче, и на пустом троне из черного камня начали проступать очертания чего-то огромного и многоглазого.

— Еще! — выкрикнула Баронесса, её лицо было искажено экстазом.

— Змей пробуждается! Ему нужна эссенция ярости!

Вибрация пола стала настолько мощной, что Баки почувствовал, как крошатся его зубы.

Инфразвук бил в грудь, пытаясь остановить сердце, навязать ему чужой, механический ритм.

Зал Краусберга превратился в гигантский колокол, в который бил сам дьявол.

Баронесса двигалась по кругу, её кинжал танцевал, оставляя за собой шлейф из левитирующей крови. Один за другим солдаты 107-го превращались в пустые оболочки, отдавая свою жизненную силу машине. Зал наполнялся шепотом умирающих, который сливался с гулом генераторов в единую, сводящую с ума литургию.

Наконец, она остановилась перед Баки.

Энергия вокруг него была настолько плотной, что воздух светился. Синие искры срывались с кандалов, жаля его кожу, но Баки не чувствовал боли. Внутри него, в самом ядре его существа, разгоралось нечто иное. Это была не просто злость. Это была чистая, дистиллированная бруклинская ненависть к задирам, возведенная в абсолют.

Баронесса посмотрела на него. Её зрачки исчезли, глаза превратились в два бездонных колодца, наполненных фиолетовым пламенем. Она видела в нем не человека. Она видела Сосуд. Самый ценный, самый прочный.

— Ты... — выдохнула она, и её дыхание обдало его запахом озона и могильного холода.

— В тебе столько сопротивления. Твоя душа не хочет уходить. Она цепляется за этот мир с яростью утопающего.

Она подняла кинжал из инопланетного металла.

— Я не убью тебя сразу, Джеймс. Ты станешь моим проводником. Моим мостом в бездну. Твоя боль будет длиться вечно, питая Око Змея.

Она прижала острие кинжала к его груди, прямо над сердцем. Холод металла был таким острым, что казался жаром. Баки почувствовал, как лезвие легко, словно масло, входит в его плоть.

Аделина начала вести кинжал вниз, вырезая на его груди сложную, многолучевую руну.

Баки выгнулся в кандалах. Боль была белой. Она не имела границ. Казалось, его нервную систему вырывают из тела и наматывают на раскаленную катушку. Каждый нерв кричал, каждая клетка протестовала против этого осквернения.

Но он не закрыл глаза.

Он смотрел прямо в фиолетовые бездны Баронессы. Он видел в них отражение своего собственного мучения и её извращенное торжество.

— Это... всё... на что ты... способна? — прохрипел он. Голос был едва узнаваем, он шел из самой глубины его растерзанных легких.

Баронесса замерла, её рука с кинжалом дрогнула. Она не ожидала, что он сможет говорить.

Никто не мог говорить под «Кровавым Резцом».

Она наклонилась ближе, её лицо было в дюймах от его. Она хотела насладиться его агонией, выпить его последний вздох.

В этот момент Баки собрал все остатки своей воли. Он вспомнил Гейба. Вспомнил Стива. Вспомнил запах мокрого асфальта после дождя в Бруклине. Он сжал латунный язычок гармошки за щекой так сильно, что почувствовал вкус металла и собственной крови.

И он плюнул.

Сгусток крови и слюны ударил Баронессу прямо в бледную щеку.

Эффект был мгновенным и шокирующим. Из-за её магической ауры, из-за энергии

Тессеракта, пропитавшей её тело, обычная человеческая жидкость среагировала как мощная кислота.

Ш-ш-ш-ш-ш!

Раздалось яростное шипение. На щеке Аделины мгновенно вздулись волдыри, кожа начала чернеть и обугливаться. Она вскрикнула — не по-человечески, а как раненая птица или сорванная струна. Она отшатнулась, выронив кинжал, который с мелодичным звоном ударился о решетку пола.

Баки оскалился. Его лицо, залитое потом и кровью, в свете Тессеракта выглядело как лик демона, восставшего из пепла.

— Я из Бруклина, леди, — прохрипел он, и в его голосе зазвучала сталь, которой позавидовал бы сам Шмидт.

— Мы там таких ведьм на завтрак едим. Без соли и перца.

Баронесса прижала руку к обожженному лицу. Её глаза, только что полные божественного величия, теперь горели чистой, земной ненавистью. Она посмотрела на свои пальцы, испачканные в его крови, и её затрясло от ярости.

На балконе Шмидт подался вперед, его пальцы в перчатках впились в перила так, что металл жалобно скрипнул. Он смотрел на Баки с новым, пугающим интересом.

— Ты... червь... — прошипела Аделина, её голос стал низким и вибрирующим от сдерживаемой мощи.

— Ты заплатишь за это каждой секундой своего существования.

Она вскинула руки, и энергия в зале достигла критической точки. Воздух вокруг Баки начал кристаллизоваться, превращаясь в ледяные иглы.

— Откройся! — закричала она, обращаясь к куполу.

— Око Змея, смотри на него! Выпей его досуха!

Машина взревела в последний раз, и гигантская линза сфокусировала весь сапфировый свет Тессеракта в одну точку.

Прямо в израненную грудь Баки Барнса.

Мир исчез в ослепительной вспышке синего и красного. Баки почувствовал, как его сознание отрывается от тела и устремляется вверх, в черную бездну, где ждало нечто, чему не было имени в человеческих языках.

Он больше не был сержантом. Он не был человеком. Он был дверью, которую выбивали ногой.

И за этой дверью начинался настоящий кошмар.

Вибрация в Ритуальном зале Краусберга перешла тот порог, когда звук перестает восприниматься ушами и становится достоянием костей. Это был инфразвуковой шторм, утробный рык самой планеты, изнасилованной техномагией «Гидры». Баки Барнс чувствовал, как его зубы ноют в деснах, а глазные яблоки пульсируют в такт сапфировым вспышкам, бьющим из центральной линзы. Воздух стал настолько плотным и наэлектризованным, что каждое движение ощущалось как перемещение в кипящем масле.

Пахло озоном, жженой резиной и тем специфическим, сладковато-металлическим ароматом, который источает человеческий страх, когда он достигает точки кристаллизации.

Баронесса Аделина фон Хесс приближалась к нему медленно, её ритуальная мантия шлейфом скользила по металлической решетке пола, под которой в желобах бешено неслась синяя «кровь» Тессеракта. Она больше не была просто женщиной или офицером. В сиянии

Куба её кожа казалась полупрозрачным фарфором, сквозь который просвечивали не вены, а тонкие нити чистого, холодного пламени. Её зрачки исчезли, превратившись в две бездонные вертикальные щели, в которых отражалась пустота между звездами.

Она остановилась в шаге от Баки. Он был голым, изможденным, прикованным к стальной стойке, но в его глазах, обрамленных коркой из грязи и запекшейся крови, горело нечто, что не поддавалось калибровке приборами Золы. Это была чистая, дистиллированная ярость бруклинского мальчишки, который слишком часто видел, как сильные бьют слабых, и однажды решил, что с него хватит.

— Ты — удивительный образец, Джеймс, — произнесла она, и её голос прозвучал прямо внутри его черепа, минуя слуховые нервы. Это был шелест тысячи змей, ползущих по сухому пергаменту.

— В твоих товарищах жизнь угасает тихо, как свеча на сквозняке. Но ты… ты сопротивляешься самой энтропии. Твоя душа вцепилась в это израненное тело с хваткой утопающего.

Она подняла ритуальный кинжал. Черное лезвие из инопланетного металла, казалось, вибрировало от жажды.

— Я не убью тебя сразу. Ты станешь моим мостом. Моим проводником в Бездну. Твоя агония будет длиться вечно, питая Око Змея, пока само время не рассыплется в прах.

Она прижала острие к его груди, прямо над сердцем. Холод металла был таким абсолютным, что Баки на мгновение показалось, будто его пронзили раскаленным штырем. Аделина начала вести лезвие вниз, медленно, с садистским изяществом вырезая на его плоти сложную, многолучевую руну.

Боль была белой. Она не имела очертаний. Это не было похоже на ранение в бою или удар приклада. Казалось, Баронесса вскрывает не кожу, а саму суть его бытия, перерезая нити, связывающие его разум с реальностью. Баки выгнулся в кандалах, его мышцы напряглись так, что стальные захваты впились в запястья до кости. Кровь, выходящая из раны, не текла вниз — она, повинуясь законам этого проклятого места, левитировала, превращаясь в рубиновые нити, тянущиеся к Алтарю.

Но он не закрыл глаза. Он смотрел прямо в обсидиановые провалы Аделины.

— Это… всё… на что ты… способна, ведьма? — прохрипел он. Голос был сорван, он шел из самой глубины его растерзанных легких, но в нем всё еще звенела та самая непокорная медь.

Баронесса замерла. Её рука с кинжалом дрогнула. Она не ожидала, что Сосуд сохранит дар речи под «Кровавым Резцом». Она наклонилась ближе, её лицо оказалось в дюймах от его. Он чувствовал запах её дыхания — холодный, пахнущий мятой, ладаном и могильным холодом. Она хотела увидеть в его глазах мольбу. Она хотела выпить его последний вздох.

В этот момент Баки собрал все остатки своей воли, всю свою бруклинскую злость, всё упрямство, которое заставляло его тащить Стива домой после каждой драки в переулках. Он сжал латунный язычок гармошки за щекой так сильно, что почувствовал вкус металла и собственной крови.

И он плюнул.

Сгусток крови и слюны ударил Баронессу прямо в бледную, безупречную щеку.

Эффект был мгновенным и чудовищным. Из-за её магической ауры, из-за энергии Тессеракта, которой она была пропитана, обычная человеческая жидкость, несущая в себе заряд чистой ненависти, среагировала как концентрированная кислота.

Ш-ш-ш-ш-ш!

Раздалось яростное шипение. На щеке Аделины мгновенно вздулись черные волдыри, кожа начала обугливаться и сползать лохмотьями. Она вскрикнула — не по-человечески, а как сорванная струна или раненая птица. Она отшатнулась, выронив кинжал, который с мелодичным звоном ударился о решетку пола.

Баки оскалился в кровавой гримасе.

— Я из Бруклина, леди, — прохрипел он, и в его взгляде было больше торжества, чем боли.

— Мы там таких ведьм на завтрак едим. Без соли и перца.

Баронесса прижала руку к изуродованному лицу. Её глаза, только что полные божественного величия, теперь горели чистой, земной, испепеляющей ненавистью. На балконе Шмидт подался вперед, его пальцы в перчатках впились в перила так, что металл жалобно скрипнул. Он смотрел на Баки с новым, пугающим интересом.

— Ты… червь… — прошипела Аделина, и её голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи.

— Ты заплатишь за это каждой секундой своего бесконечного существования.

Она вскинула руки к куполу, и энергия в зале достигла критической точки.

— ОТКРОЙСЯ! — закричала Баронесса, и её голос перекрыл рев генераторов.

— ОКО ЗМЕЯ, СМОТРИ НА НЕГО! ВЫПЕЙ ЕГО ДОСУХА!

Она ударила ладонями по Алтарю. Тессеракт, запертый в недрах горы, отозвался яростным, ослепительным импульсом. Синий свет в центральной линзе стал невыносимым, он перестал быть просто светом и превратился в плотную, вибрирующую материю.

И тогда реальность Краусберга окончательно треснула.

Раздался звук, похожий на одновременный разрыв тысячи полотен шелка. Потолок

Ритуального зала — миллионы тонн гранита и бетона — не обрушился. Он просто перестал существовать. Он растворился, превратившись в прозрачную дымку, сквозь которую проступило Истинное Небо.

Но это не было небо Земли.

Над залом разверзлась Бездна. Черный, маслянистый космос, в котором вместо звезд горели холодные, немигающие огни. Пространство было заполнено извивающимися тенями — циклопическими, полупрозрачными сущностями, чьи формы оскорбляли законы геометрии. Они медленно скользили в пустоте, напоминая гигантских змей или щупальца существа, чьи размеры невозможно было осознать.

Солдаты 107-го, те, кто еще сохранил остатки сознания, закричали. Это был крик не от боли, а от абсолютного, экзистенциального ужаса. Их разум, не приспособленный к созерцанию изнанки мироздания, начал распадаться. Кто-то бился в кандалах, кто-то просто обмяк, его глаза закатились, а изо рта пошла пена.

Баки Барнс чувствовал, как его собственное сознание начинает крошиться. Вид этих теней, копошащихся в небесах, вызывал физическую тошноту и желание вырвать себе глаза. Он пытался опустить голову, зажмуриться, спрятаться в темноте собственных век.

Но неведомая сила, исходящая от линзы, не позволяла ему этого.

Его подбородок был вздернут вверх невидимой рукой. Его веки были принудительно раскрыты. Он был обязан смотреть. Он был фокусной точкой, линзой, сквозь которую Баронесса пыталась рассмотреть будущее.

— Смотри, Джеймс! — хрипела Аделина, её изуродованное лицо в свете Бездны казалось маской демона.

— Смотри в Око Змея! Видь то, что видим мы! Видь конец своего мира!

Баки смотрел. Он видел, как тени в небе начинают сгущаться, формируя гигантский зрачок, направленный прямо на него. Он чувствовал, как его мысли высасываются из головы, как его воспоминания о Бруклине, о маме, о Стиве превращаются в топливо для этого космического костра.

Зал вибрировал так сильно, что решетка под ногами начала плавиться. Синие молнии

Тессеракта теперь били прямо в грудь Баки, в ту самую руну, которую вырезала Баронесса. Кровь в его жилах, казалось, закипела, превращаясь в жидкий азот.

Он был дверью. И эту дверь выбивали ногой с той стороны.

В этот момент, когда его личность уже была готова окончательно раствориться в черном небе

Альп, Баки Барнс увидел нечто странное. Среди извивающихся теней, среди космического холода и ужаса, мелькнула искра.

Маленькая. Белая. Чистая.

Она не принадлежала этому месту. Она была чужеродной, как капля пресной воды в океане кислоты.

Баки вцепился в эту искру остатками своего «я». Он не знал, что это, но это было единственным, что не пахло смертью.

— Звезда… — прошептал он, и этот шепот, лишенный сил, каким-то образом прорезал рев Бездны.

Баронесса, находившаяся в трансе, вздрогнула. Её глаза-щели расширились. Она тоже это почувствовала. Рябь в ткани реальности. Угрозу, о которой она предупреждала Шмидта.

Свет Тессеракта вспыхнул в последний раз, достигая ослепительной белизны, и мир для

Баки Барнса окончательно исчез в грохоте рушащегося мироздания.

Он больше не чувствовал боли. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только то, как его душа, растянутая между Землей и Бездной, начинает рваться пополам.

Ритуал достиг своего апогея. Око Змея было открыто. И оно увидело своего врага.

Мир не просто перестал существовать — он вывернулся наизнанку, обнажив свои сырые, кровоточащие швы.

В ту секунду, когда сапфировый луч Тессеракта вонзился в израненную грудь Баки Барнса, физическая реальность Ритуального зала Краусберга лопнула, как перезрелый плод под сапогом. Грохот генераторов, крики умирающих солдат, запах озона и ладана — всё это мгновенно схлопнулось в бесконечно малую точку, оставив после себя лишь звенящую, вакуумную тишину.

Баки не чувствовал пола под ногами. Он не чувствовал кандалов на запястьях. Он вообще перестал чувствовать свое тело как нечто цельное. Оно превратилось в рой раскаленных атомов, разбросанных по бескрайнему полотну небытия.

Это было Ментальное Пространство — изнанка мироздания, где время течет вспять, а мысли обретают вес и плотность камня.

Здесь не было верха или низа. Была лишь бесконечная, маслянисто-черная бездна, прошитая всполохами синего пламени. И в центре этой бездны, растянутый на невидимой дыбе, находился он.

Баки Барнс был не просто узником. Он был Якорем.

Его боль, острая и чистая, как грань алмаза, служила единственным ориентиром в этом хаосе. Каждая вспышка агонии от руны, вырезанной на его груди, посылала в пустоту круги, словно камень, брошенный в стоячую воду вечности. И по этим кругам, как хищная рыба по следу крови, скользила она.

Баронесса Аделина фон Хесс.

В этом пространстве она выглядела иначе. Её человеческая оболочка истончилась, превратившись в призрачный силуэт, сотканный из теней и серебряного света. Её глаза были двумя огромными, пульсирующими звездами, в которых отражалось безумие целых галактик. Она не шла — она плыла сквозь сознание Баки, бесцеремонно раздвигая слои его памяти, как старые занавески.

Баки чувствовал её присутствие как ледяное прикосновение к обнаженному мозгу. Она использовала его нервную систему как линзу, фокусируя его страдания в узкий, ослепительный луч, направленный в самое сердце Тьмы.

— Смотри... Джеймс... — её голос не звучал, он вибрировал в каждой клетке его несуществующего тела.

— Не отворачивайся. Твоя боль — это цена прозрения. Твоя ярость — это топливо для нашего восхождения.

Баки пытался закричать, но его крик превращался в поток образов: Бруклин в снегу, лицо матери, смех Стива... Баронесса подхватывала эти обрывки жизни и безжалостно сминала их, превращая в серый пепел. Ей не нужны были его воспоминания. Ей нужна была его жизненная сила, доведенная до точки кипения.

Внезапно Тьма впереди шевельнулась.

Это не было движением в привычном смысле. Это было изменение плотности пустоты. Нечто огромное, древнее и бесконечно чуждое начало проявляться из небытия. Оно не имело формы, но Баки почувствовал его масштаб — оно было больше горы, больше Земли, больше самой смерти.

Великий Змей. Сущность, которой поклонялась «Гидра», начала обращать свой взор на зов.

Пространство вокруг Баки начало искажаться. Он видел, как мимо проплывают циклопические кольца, покрытые чешуей из застывших звезд. Каждая чешуйка была размером с город, и в каждой из них Баки видел отражение чьей-то гибели. Холод, исходящий от Сущности, был настолько абсолютным, что само сознание Баки начало покрываться инеем.

Баронесса замерла. Её призрачный силуэт задрожал от благоговейного ужаса и восторга. Она простерла руки к Сущности, и её воля, усиленная болью Баки, ударила в Тьму, как колокол.

— О, Древний... Услышь нас! — воззвала она, и её голос размножился миллионами эхо.

— Мы — твои слуги! Мы — твои жнецы в этом увядающем мире! Мы открыли Око, чтобы узрить истину!

Сущность не ответила словами. Она ответила ощущением — тяжелым, давящим присутствием, от которого разум Баки начал трещать, как перегруженная плотина. Это было внимание бога, рассматривающего плесень на камне.

Аделина, чувствуя, что контакт установлен, задала главный вопрос. Вопрос, ради которого были принесены в жертву солдаты 107-го, ради которого Баки Барнса выворачивали наизнанку.

— Что угрожает нашему правлению? — прошептала она, и этот шепот прорезал Бездну.

— Кто тот враг, чью тень я чувствую на ткани будущего? Назови его! Покажи нам того, кто осмелится встать на пути Гидры!

Баки почувствовал, как Сущность начала «всасывать» его сознание. Он стал линзой, сквозь которую Бездна смотрела на мир людей. Его глаза, оставшиеся в Ритуальном зале, сейчас видели не потолок Краусберга, а потоки вероятностей, сплетающиеся в тугие узлы.

Боль в груди Баки достигла невыносимого пика. Казалось, руна на его плоти превратилась в черную дыру, поглощающую его целиком. Он был мостом, по которому Сущность переходила в реальность, и этот мост рушился под тяжестью её шагов.

— Покажи... — хрипела Баронесса, впиваясь ментальными когтями в разум Баки.

— Дай нам имя!

И Бездна ответила.

В центре черного космоса, среди извивающихся колец Змея, начала зарождаться искра. Она была крошечной, почти незаметной на фоне бесконечной тьмы, но её свет был иным. Он не был синим, как Тессеракт, или красным, как кровь.

Это был чистый, белый, ослепительный свет. Свет, который не поглощал тени, а разгонял их.

Баки почувствовал странное тепло, разлившееся по его истерзанному сознанию. Это тепло было знакомым. Оно пахло домом. Оно пахло надеждой. Оно пахло упрямством человека, который никогда не умел сдаваться.

Искра начала расти, принимая форму. Баронесса вскрикнула — её ментальное тело начало дымиться от этого света. Она пыталась закрыться, пыталась прервать контакт, но теперь уже Сущность не отпускала её. Змей тоже увидел это. И Змей почувствовал страх.

Баки Барнс, находясь на грани окончательного распада, вцепился в этот белый свет, как в спасательный круг. Он не знал, что это, но он знал, кому этот свет принадлежит.

— Стив... — прошептал он в пустоту.

В этот момент Ментальное Пространство взорвалось.

Белый свет заполнил всё, выжигая тени, испаряя призрачный силуэт Баронессы, заставляя кольца Змея в ужасе отпрянуть в глубины Бездны. Это был не просто контакт. Это было столкновение двух несовместимых вселенных.

Баки почувствовал резкий толчок, словно его швырнули с огромной высоты обратно в его измученное тело.

ВСПЫШКА.

Он снова был в Ритуальном зале. Его легкие с хрипом втянули раскаленный, пахнущий озоном воздух. Кандалы на запястьях раскалились докрасна, обжигая кожу, но он не чувствовал боли.

Перед ним, на полу, скорчилась Баронесса. Её ритуальная мантия была опалена, а из её глаз, ушей и носа текла густая, черная жидкость. Она дрожала всем телом, её пальцы судорожно скребли по решетке пола.

Она видела. Она получила свой ответ.

На балконе Шмидт стоял неподвижно, его лицо было скрыто тенью, но Баки видел, как дрожат его руки на перилах.

Зал Краусберга вибрировал от затухающего эха космического крика. Ритуал был завершен. Око Змея закрылось, но перед этим оно успело запечатлеть образ своего палача.

Баки Барнс опустил голову. Его сознание медленно погружалось в спасительную темноту обморока, но последним, что он запомнил перед тем, как мир окончательно погас, был этот чистый, белый свет звезды.

Свет, который шел за ними.

Свет, который не оставит от этого замка даже пепла.

Блок IV: Звезда во Тьме

Внутри ментального пространства, там, где только что извивались кольца Великого Змея, воцарилась Пустота. Но это не была пустота отсутствия — это была пустота ожидания, абсолютная, первородная тьма, лишенная звуков, запахов и веса. Баронесса Аделина фон Хесс чувствовала, как её призрачное «я» растворяется в этом ничто, теряя границы между волей и безумием. Она искала имя врага, она требовала у Бездны ответа, и Бездна, наконец, соизволила обернуться.

Сначала это была лишь точка. Крошечная, размером с булавочный укол, искра, зажегшаяся в самом сердце непроглядного мрака. Она не мерцала, как далекая планета, и не пульсировала, как умирающее солнце. Её свет был ровным, холодным и пугающе чистым.

Баронесса потянулась к этой искре своим ментальным взором, и в ту же секунду точка взорвалась, превращаясь в ослепительное сияние. Это не был свет Тессеракта — в нем не было той ядовитой, электрической синевы. Это был белый, хирургический свет Истины, который не освещал предметы, а обнажал их суть.

Свет принял форму. Пятиконечная звезда, идеальная в своей геометрии, выжгла себя на полотне Бездны. И из этого сияния начал проступать Силуэт.

Аделина закричала, но в этом пространстве крик превратился в беззвучную рябь вероятностей. Она видела не человека. Она видела Архетип.

Перед ней возвышалась фигура, высеченная из самого света. Она была массивной, непоколебимой, как скала, о которую разбиваются океаны. На руке фигуры покоился Щит — не алюминиевый реквизит Старка, а мистический символ защиты, Живой Барьер, в котором отражалась вся ярость и вся надежда человечества.

Когда щупальца Змея, порожденные кошмарами «Гидры», попытались обвиться вокруг этого света, Щит пришел в движение. Один удар — и древние тени рассыпались в прах, словно сухие листья. Это было не сражение, это было отрицание. Этот человек был космическим «НЕТ», брошенным в лицо всему, во что верила Аделина.

Затем она увидела его глаза.

Они смотрели на неё сквозь пространство и время. В них не было ненависти — ненависть была слишком мелким чувством для того, кем он стал в этом видении. В них была Решимость. Ледяная, абсолютная уверенность в своей правоте, которая обжигала ментальное тело

Баронессы сильнее, чем пламя преисподней.

Она поняла. Это не был солдат. Это был Демон Справедливости. Это была Сила, которую невозможно купить, запугать или подчинить.

Свет Звезды стал невыносимым. Он проникал в самые темные закоулки души Аделины, выжигая её секреты, её амбиции, её саму. Она почувствовала, как её сознание начинает испаряться под этим праведным огнем.

— Нет… — прошептала она, и это слово стало концом её транса.

— Это невозможно… Один человек не может…

ВСПЫШКА.

Реальность вернулась с сокрушительной силой физического удара.

Ритуальный зал Краусберга содрогнулся от основания до самого купола. Машина в центре зала, не приспособленная к передаче энергии такой чистоты и мощи, взревела раненым зверем. Кристаллы в гигантской линзе начали трескаться, издавая звуки, похожие на пистолетные выстрелы. Сапфировое сияние Тессеракта внезапно сменилось ослепительно-белым, неконтролируемым выбросом.

Баронесса Аделина фон Хесс рухнула на колени прямо в центре Алтаря. Её тело выгнулось дугой, пальцы судорожно вцепились в обсидиановое основание. Из её глаз, носа и ушей хлынула не кровь, а густая, черная субстанция, которая шипела, касаясь камня.

— ЗВЕЗДА! — её голос, сорванный и безумный, отразился от сводов, перекрывая гул умирающих генераторов.

— Я ВИЖУ ЗВЕЗДУ! ОНА ИДЕТ ЗА НАМИ!

В этот момент машину коротнуло. Каскад синих молний ударил в купол, и одна из медных шин, не выдержав перегрузки, лопнула с оглушительным звоном. Энергетическая волна — плотная, видимая глазом стена сжатого воздуха и света — разошлась от Алтаря во все стороны.

Жрецов «Гидры» отбросило к стенам, словно тряпичных кукол. Охранники на нижних ярусах повалились с ног.

Баки Барнс, прикованный к своей стойке, оказался в самом эпицентре этого шторма.

Когда волна ударила в него, он почувствовал, как его сердце остановилось. Стальные кандалы на его запястьях мгновенно раскалились до вишневого свечения, вгрызаясь в плоть, прижигая раны и одновременно создавая новые. Запах паленого мяса смешался с озоном.

Но Баки не умер.

Вместо того чтобы испепелить его, энергия Тессеракта, искаженная видением Звезды, начала впитываться в его тело. Он стал громоотводом для этой божественной ярости. Его вены под кожей вспыхнули ярким светом, мышцы сократились в такой мощной судороге, что стальная стойка, к которой он был прикован, начала деформироваться, изгибаясь под его весом.

Это была не просто боль. Это была переплавка. Каждая клетка его организма подвергалась бомбардировке частицами, не принадлежащими этому миру. Его биология, закаленная годами лишений и драк, теперь закалялась в огне инопланетного артефакта.

Баки запрокинул голову, и из его горла вырвался крик, в котором не было ничего человеческого. Это был рев металла, звук ломающегося льда.

На балконе Иоганн Шмидт стоял, вцепившись в перила. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало нечто среднее между яростью и научным восторгом. Он видел, как его лучший оккультист бьется в конвульсиях, видел, как рушится его драгоценная машина, но его взгляд был прикован к американцу. К сержанту, который по всем законам физики должен был превратиться в кучку пепла, но вместо этого светился, как ядро реактора.

— Невероятно… — прошептал Шмидт. Его голос был едва слышен в хаосе разрушения.

Внезапно всё закончилось.

Линза в центре зала взорвалась, осыпав Алтарь дождем из острых, как бритва, осколков. Свет погас. Осталось только аварийное освещение — тусклые красные лампы, которые превратили зал в преддверие ада.

Баронесса обмякла, упав лицом на холодный камень. Она была жива, но её разум, казалось, остался там, в Бездне, раздавленный Щитом.

Баки Барнс повис на своих цепях. Его тело дымилось, кожа была покрыта ожогами, повторяющими узоры рун, но его дыхание — тяжелое, хриплое, натужное — продолжало звучать в наступившей тишине. Он впитал в себя столько энергии, сколько хватило бы, чтобы осветить Берлин на неделю. И эта энергия теперь дремала внутри него, меняя его саму суть, готовя его к будущему, которое он еще не мог себе представить.

Шмидт медленно отпустил перила. Он посмотрел на свои руки в перчатках, затем вниз, на разгромленный зал.

— Зола был прав, — произнес он холодно.

— Плоть — это всего лишь сосуд. Но какой же прочный сосуд нам попался.

Он повернулся к своим адъютантам, которые в ужасе жались к стене.

— Спуститесь вниз. Заберите Баронессу в лазарет. А американца… — он сделал паузу, глядя на неподвижную фигуру Баки.

— Американца отдайте Золе. Скажите ему, что я нашел для него идеальное шасси.

Ритуал провалился. Но в этом провале «Гидра» обрела нечто гораздо более ценное, чем видение будущего. Она обрела материал для своего самого страшного творения.

А где-то далеко, за океаном, Стив Роджерс вышел из отеля, не зная, что его тень только что напугала богов.

Тишина, последовавшая за взрывом, была страшнее самого грохота. Она не была отсутствием звука — она была его трупом. В ушах всё еще вибрировал ультразвуковой предсмертный крик машины, а воздух, казалось, превратился в густую взвесь из пыли, испарившейся меди и жженого озона.

Ритуальный зал Краусберга теперь напоминал внутренности вскрытого и брошенного гнить механического кита. Огромные линзы, еще минуту назад фокусировавшие волю богов, превратились в груды острого, как бритва, хрусталя, усеявшего алтарь. Синее сияние Тессеракта исчезло, сменившись тревожным, прерывистым ритмом аварийных ламп. Красный свет, тяжелый и липкий, выхватывал из дыма силуэты жрецов, скорчившихся на полу, и обрывки черных знамен, медленно оседающих в неподвижном воздухе.

Иоганн Шмидт начал свой спуск.

Звук его кованых сапог по стальной лестнице был единственным упорядоченным ритмом в этом хаосе. Клэнг. Клэнг. Клэнг. Он не бежал. Он не выказывал страха. В каждом его движении сквозило ледяное, аристократическое раздражение человека, чей дорогой хронометр внезапно остановился в самый неподходящий момент. Он прошел сквозь облако едкого дыма, даже не поморщившись, и его кожа в красных сполохах ламп казалась вырезанной из сырого мяса.

Охрана, придя в себя, засуетилась, пытаясь навести подобие порядка, но Шмидт прошел мимо них, как сквозь призраков. Его взгляд был прикован к подножию алтаря.

Там, среди осколков и копоти, лежала Баронесса Аделина фон Хесс. Её роскошная риза превратилась в обгоревшие лохмотья, серебряное шитье потускнело и оплавилось. Она содрогалась в мелком, судорожном припадке, а из-под её век продолжала сочиться та самая черная, маслянистая жидкость, пахнущая бездной.

Шмидт остановился над ней, заложив руки за спину. Он смотрел на неё не с сочувствием, а с холодным любопытством энтомолога, наблюдающего за раздавленным жуком.

— Ты обещала мне имя, Аделина, — произнес он. Его голос, лишенный эмоций, прорезал шипение остывающего металла.

— Ты обещала ясность. Вместо этого я вижу руины и слышу тишину.

Баронесса дернулась. Её пальцы, испачканные в саже, вцепились в край его плаща. Она приподняла голову, и Шмидт увидел её глаза — они были выжжены изнутри, превращены в два пустых белых бельма, в которых всё еще метались остатки видения.

— Звезда… — прошептала она, и из её рта вырвался облачко черного пара.

— Иоганн… Око… оно увидело…

Шмидт наклонился ниже, его лицо оказалось в нескольких дюймах от её изуродованной маски.

— Что ты видела? Говори.

— Человек… — её голос сорвался на хриплый свист, похожий на звук уходящего пара.

— Человек со щитом. Он не идет… он уже здесь. Он несет бурю, Иоганн. Бурю, которая сотрет нас… сотрет саму память о Змее…

Она зашлась в кашле, выплевывая сгустки черной материи, и её голова бессильно упала на камни. Она была жива, но та Аделина, которую знал Шмидт, сгорела в белом пламени Звезды.

Шмидт медленно выпрямился. Он не выглядел напуганным. Напротив, уголок его рта едва заметно дернулся в подобии улыбки. Угроза обрела форму. Враг получил лицо. И это лицо было ему знакомо — он видел его в отчетах из Бруклина, в тех самых «невозможных» результатах проекта «Возрождение».

— Буря, значит? — пробормотал он, поправляя перчатку.

— Что ж. Посмотрим, насколько крепки его стены.

— Сюда! Живо! Поднять его!

Голоса охраны звучали приглушенно, словно сквозь слой ваты. Баки Барнс не слышал их — он находился в том пограничном состоянии, где боль становится настолько абсолютной, что мозг просто отключает восприятие, чтобы не выгореть окончательно.

Его тело, всё еще прикованное к деформированной стальной стойке, дымилось. Кожа на груди, там, где была вырезана руна, превратилась в сплошной ожог, но края раны не кровоточили — они были прижжены чистой энергией Тессеракта. Его мышцы подергивались в остаточных спазмах, а вены на шее и руках всё еще слабо светились призрачным синим светом, который медленно уходил вглубь тканей.

Солдаты «Гидры» с опаской приблизились к нему. Один из них коснулся кандалов и тут же отдернул руку с криком — металл всё еще был раскален. С помощью гидравлических резаков они перекусили цепи. Тело Баки обмякло и рухнуло бы на решетку пола, если бы двое охранников не подхватили его под мышки.

Он был похож на труп, извлеченный из эпицентра пожара, но его сердце продолжало биться. Тяжело. Медленно. Неумолимо.

— Доктор Зола! — выкрикнул офицер конвоя.

— Объект жив! Что нам с ним делать?

Из тени разрушенных пультов управления вышел Арним Зола. Он выглядел комично в этом антураже апокалипсиса — маленький, круглый, с запотевшими очками, он семенил по осколкам, прижимая к груди свой портативный сканер. Но в его глазах не было страха. В них горел фанатичный, почти эротический восторг первооткрывателя.

Он подошел к Баки, игнорируя запах паленой плоти. Он поднял сканер, и тонкий зеленый луч пробежал по телу сержанта — от макушки до кончиков пальцев.

Прибор издал серию быстрых, захлебывающихся звуков. Зола замер, его глаза за линзами очков расширились до невероятных размеров.

— Невероятно… — пропищал он, и его голос дрожал от возбуждения.

— Это… это биологически невозможно!

Шмидт, стоявший неподалеку, повернул голову.

— В чем дело, Арним? Он должен был превратиться в горстку пепла.

Зола обернулся к Шмидту, его руки тряслись так, что он едва не выронил прибор.

— Мой фюрер! Он не просто выжил. Его клетки… они не разрушились под воздействием выброса. Они… они впитали энергию! — Зола ткнул пальцем в экран сканера, где пульсировали аномальные графики.

— Прямой контакт с Тессерактом должен был разорвать его на атомы. Но его структура… она адаптировалась. Он поглотил часть заряда. Его метаболизм сейчас работает на частотах, которые я не могу даже классифицировать!

Зола снова повернулся к Баки, глядя на него с жадностью коллекционера, нашедшего живого динозавра.

— Он — чудо, Иоганн! Если сыворотка Эрскина была искрой, то этот человек только что проглотил молнию. Его потенциал… его выживаемость… это то, о чем я даже не смел мечтать!

Шмидт подошел ближе. Он посмотрел на безвольно свисающую голову Баки, на его лицо, измазанное грязью и копотью. В этом изломанном человеке он увидел не врага и не жертву. Он увидел Оружие. Оружие, которое можно выковать в пламени, которое только что едва не уничтожило его замок.

— Он выдержал взгляд бога, — произнес Шмидт тихо, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение.

— Аделина искала будущее в небесах, а оно лежало у неё под ногами.

Он перевел взгляд на Золу.

— Не убивать его, Арним. Никаких случайных вскрытий.

— О, нет, мой фюрер! — Зола затряс головой.

— Я буду беречь его как зеницу ока!

— Отдай его своим техникам, — приказал Шмидт, и его голос стал жестким, как сталь.

— Очистите его. Стабилизируйте. А затем… начни работу. Мне не нужен просто солдат. Мне нужен инструмент, который не сломается, когда мир начнет рушиться. Если он впитал энергию Куба, значит, он принадлежит Кубу. Он принадлежит Гидре.

Охранники начали укладывать Баки на механизированные носилки. Зола суетился рядом, отдавая распоряжения о немедленной транспортировке в стерильный блок.

— Как мы назовем проект, мой фюрер? — спросил Зола, уже прикидывая в уме последовательность операций.

Шмидт посмотрел на Баки в последний раз. Он вспомнил слова Баронессы о буре и холоде.

— Зима близко, Арним, — произнес он, глядя в темноту коридора, куда увозили сержанта.

— Назови его… Зимний Солдат. Пусть он станет тем холодом, который погасит любую звезду.

Баки Барнс исчез в недрах Краусберга. Его спасли от смерти на алтаре только для того, чтобы обречь на вечность в операционной. Его старая жизнь закончилась здесь, в дыму и красном свете.

Начинался долгий, ледяной сон, от которого не было пробуждения.

Рассвет над Австрийскими Альпами не принес искупления. Он просочился сквозь рваные края горизонта неохотно, как холодная серая сукровица из застарелой раны. Солнце, скрытое за многослойными щитами свинцовых туч, не освещало мир, а лишь обнажало его наготу — безжалостную, колючую геометрию скал, покрытых инеем, который в этом скудном свете казался пеплом сожженных звезд.

Замок Краусберг стоял на вершине гранитного клыка, словно черная киста на теле планеты. Его силуэт, высеченный из базальта и укрепленный сталью, казался инородным телом, ошибкой в коде мироздания. Архитектура «Гидры» — это торжество брутализма над здравым смыслом: острые углы башен, похожие на застывшие в камне крики, и глубокие провалы бойниц, напоминающие пустые глазницы черепа.

Из главной башни, где еще час назад реальность трещала под весом Ока Змея, всё еще поднимался дым. Но это не был дым обычного пожара. Тонкая, едва заметная струйка имела ядовито-синий, флуоресцентный оттенок. Она лениво вилась в разреженном воздухе, не растворяясь, а словно впитываясь в облака, окрашивая их изнутри цветом Тессеракта. Это был выдох горы, её предсмертный хрип после того, как сквозь неё пропустили ток бесконечности.

Тишина, воцарившаяся в горах, была абсолютной и пугающей. Ветер, обычно завывающий в ущельях, словно присмирел, боясь потревожить эхо того космического вопля, что сотряс Краусберг. Слышно было лишь, как где-то далеко, на нижних склонах, срывается лавина — сухой, шуршащий звук, похожий на шепот миллионов невидимых губ.

Взгляд невидимого наблюдателя начал медленно отступать от замка. Камера, словно парящий орел, забирала всё выше и выше, превращая циклопическую крепость в крошечную черную точку на фоне бескрайнего океана гор. Величие Альп, их древнее, равнодушное спокойствие внезапно показалось хрупким. Эти горы стояли миллионы лет, но сейчас они выглядели лишь как декорации, которые могут быть сметены одним движением руки того, кто идет с Запада.

И в этой тишине, в этом холодном, разреженном пространстве, зазвучал голос. Он не принадлежал воздуху, он рождался в самой ткани реальности, вибрируя на частоте, доступной лишь тем, кто заглянул за Грань. Это были мысли Баронессы Аделины фон Хесс — то, что осталось от её разума, выжженного белым пламенем Звезды.

«Он идет...» — шепот был лишен эмоций, в нем не было ни страха, ни ненависти, только ледяная констатация факта. — «Я видела его не глазами, а самой сутью своей боли. Он не просто человек. Он — ответ Вселенной на наше существование. Мы звали Змея, мы требовали власти над временем, но мы забыли, что у Света тоже есть клыки».

Ветер внезапно окреп, ударив в лицо холодом, пахнущим озоном и старой кровью. Облака вокруг замка начали приходить в движение, закручиваясь в гигантские, хаотичные воронки.

«Шмидт думает, что он нашел оружие в этом сержанте. Зола думает, что он нашел идеальный механизм. Глупцы... Они смотрят на искру, не замечая пожара, который её породил. Тот, кто идет... он не будет договариваться. Он не будет брать пленных. Он — живое отрицание всего, что мы построили».

Голос Баронессы стал тише, превращаясь в едва различимый гул, сливающийся с рокотом далекой грозы.

«Готовьтесь. Смазывайте свои машины, точите свои ножи, вырезайте новые руны на камнях. Это не поможет. Мы должны быть готовы встретить его не как солдата, не как героя из дешевых газет... Мы должны встретить его как Демона. Потому что только демон может прийти в ад и заставить его замерзнуть».

В этот момент небо над Краусбергом окончательно сошло с ума.

Тучи, тяжелые и набухшие от синего дыма Тессеракта, начали сталкиваться, порождая беззвучные вспышки молний. На мгновение, всего на одну неуловимую секунду, хаос в небесах обрел форму.

Сквозь разрыв в облаках проглянуло солнце — холодное, зимнее, лишенное тепла. Его лучи, пробиваясь сквозь серую мглу, высветили на небе гигантскую, сюрреалистичную картину.

Справа, сотканная из темных, грозовых туч, извивалась колоссальная Тень. Она напоминала змею, чьи кольца охватывали весь горизонт, пытаясь задушить свет. Её пасть была раскрыта в беззвучном рывке, а щупальца, похожие на дымные жгуты, тянулись к самой земле.

А слева, прямо напротив неё, облака сложились в иную фигуру. Ослепительно-белый, подсвеченный скрытым солнцем, в небе застыл Орел. Его крылья размахнулись на мили, перья казались высеченными из чистейшего льда. В его когтях был зажат Щит — идеальный круг света, который не просто отражал тьму, а поглощал её, превращая в ничто.

Две силы замерли в небесном противостоянии. Орел и Змея. Порядок и Хаос. Бруклин и Краусберг.

Это не было галлюцинацией. Это был резонанс — эхо ритуала, который выплеснул внутреннюю правду этого мира на холст небес.

Вспышка молнии — на этот раз настоящей, ослепительно-белой — на мгновение соединила небо и землю. Гром, последовавший за ней, был таким мощным, что со склонов гор посыпались камни, а в замке Краусберг лопнули последние уцелевшие стекла.

Когда эхо грома затихло, видение в небесах начало распадаться. Ветер разорвал Орла на клочья тумана, а Змея растворилась в серой хмари рассвета. Остался только замок — маленькая, уродливая бородавка на лице вечности.

Но предчувствие осталось. Оно висело в воздухе, оно пропитало камни, оно застыло в легких каждого солдата «Гидры».

Великая битва была неизбежна. И она уже началась — не на картах генералов, а в сердце одного человека, который в эту самую минуту шагал по коридору нью-йоркского отеля, перекинув через плечо солдатскую куртку.

Камера окончательно ушла в облака, погружая мир в серую, холодную мглу.

Но эхо в горах продолжало звучать, отсчитывая секунды до того момента, когда Звезда упадет на Краусберг.