Капитан своей судьбы (гет)

— Бедолага! Что ж ты теперь будешь делать? Говорили тебе: не ссорься с бабами, особенно с такими, как твои!

Так говорили пираты, смеясь, незадачливому Вазешу, который только что выдержал нелегкий бой с обеими своими женщинами, недовольными тем, что он привел третью, да еще совсем юную девчонку. Девчонка, правда, оказалась с норовом, знала себе цену и готова была побороться за любовь господина, да и сам он явно защищал ее. Пришлось ублажать ревнивиц подарками, хотя обе все равно продолжили злиться.

— Тебе скоро придется строить себе гарем, — сказал Гарешх, по виду ничуть не огорченный тем, что остался без доли в добыче. — Как у бекаба в Валифе…

— Да что там бекаб — как у султана!

— Вот-вот, и евнухов туда побольше, чтобы женщины не извели друг друга, а то они такие змеи…

— Да и построю, — преспокойно отозвался Вазеш, держа в одной руке чашу с вином, а в другой — ладонь своей новой услады. — Золота у меня довольно, а стану капитаном, еще больше будет. Хоть сотню женщин взять, я всех до единой и прокормлю, и одену. И сил на всех хватит, вот она не даст соврать — верно, милая?

Девчонка целовала его в щеки и хихикала, а он угощал ее вином из чаши.

— А потом моих сыновей хватит, чтобы снарядить целый флот! Да такой, что куда там султанскому!

Грянул дружный смех, вплетаясь в грохот бубнов и гудение свирелей, треск костров, топот и нестройное пение, мужское и женское. От праздников на Бекеле никогда не уставали, и каждое незатейливое торжество, словно впервые, отзывалось в простых сердцах, овеянных морем и ветрами. Пираты обнимали своих женщин и детей, угощались свежим мясом и громко рассказывали об удаче Гьярихана и о своей добыче. Добыча же вправду была хороша, не говоря о новых рабах и захваченном корабле. А каждая малая победа, как известно, сулит великую.

Тавир, как всегда, молча смотрел на ликующее поселение. Присоединиться к товарищам он не мог, но и в дом не спешил, хотя видел издали освещенные окна. Вместо этого он зашагал к любимому своему месту, на утес, и пока шел, не раз хватался за скальные уступы, собирая все силы, чтобы не сорваться — и чтобы товарищи ничего не заметили.

Все кругом казалось раскаленным. Ни море, ни ночной ветер не могли унять невыносимого жара. Боль била в хребет и в голову, мутила нутро, словно в самую жестокую бурю, заставляла отниматься руки и ноги. «Так недолго и погубить себя, — подумал Тавир. — Без отдыха не обойтись даже мне». Он обернулся к дому: свет в окнах не гас — его ждали там. Ждал не только верный Хошро.

За минувшие долгие дни советов, известий, планов, путешествий, бурь и битв Тавир совсем позабыл о Дихинь и о своем решении насчет нее. Теперь же горящий в ее окне свет напоминал, безмолвно спрашивая, идти или нет. Тавир скрипнул зубами от боли: «Проклятье, сейчас мне точно не до женщин, не до песен и пустой болтовни». И все же он пошел, сам не понимая, зачем и почему.

Когда Хошро выскочил навстречу, кланяясь чуть не до земли, Тавир знаком отказался от ужина, лишь велел подать чашу воды. Жажду это не утолило — наоборот, ему почудилось, что внутри него разгорелся огромный костер, в который щедро плеснули масла. Казалось, это пылающее масло теперь бежит по его жилам, а легкие наполнил черный едкий дым. Стараясь идти твердо, Тавир едва кивнул стражам у покоев Дихинь и распахнул дверь.

Дихинь, как и прежде, сидела на разбросанных подушках у низкого столика, только вместо снеди на нем лежали несколько листов пергамента с брошенным сверху пером и стояла чернильница. Мельком Тавир заметил, что наряд на девушке совсем простой, почти без украшений — видно, не успела приодеться или не стала нарочно. Однако, завидев его, она с улыбкой поднялась и изящно поклонилась, словно была рада его возвращению.

Тавир стоял молча, понимая, что голос подведет его, если он вздумает заговорить. «Зачем надо было идти к ней, лучше бы лечь и выспаться как следует…» В глазах девушки мелькнула тень беспокойства, губы ее дрогнули — должно быть, поняла, что он нездоров.

«Проклятье, чтобы баба видела…» Тавир вновь скрежетнул зубами, стиснул кулаки, мечтая ухватиться за косяк двери, чтобы не упасть тотчас. Дихинь же, казалось, совладала с собой.

— Я слышала, вы вернулись с победой, — сказала она.

Тавир вмиг понял недосказанное. «Она ждет от меня подарков — другие привозят подарки своим женщинам, вот и эта ждет. Но разве она — моя женщина? Зачем мне дарить ей: дарят или за что-то, или когда любят…»

Эта мысль заставила Тавира вспыхнуть от злобы сильнее, чем от лихорадки. «Я вправду брежу… Какая любовь, о чем я говорю? Все бабы — продажные твари, живут с теми, кто больше предложит, а вся эта болтовня и песенки о высоких чувствах не стоят и вытертого медяка… как и все бабьи слова…»

Воздух кругом словно раскалился, как и кровь в жилах, и Тавиру казалось, что он вдыхает и выдыхает пламя. Голова шла кругом, ярко освещенный покой превратился в темную низкую пещеру, чей пол плясал, будто от подземных толчков. К ужасу и стыду своему Тавир понял, что совладать с этим он уже не в силах, — и это стало его последней ясной мыслью.

Откуда-то издалека долетел голос Дихинь: она предлагала ему сесть и позвать служанок с напитками. Кажется, заодно просила прощения за то, что не приказала подать ужин. Ее слова отчего-то позабавили Тавира, собственный смех прозвучал в ушах грохотом якорной цепи.

Последним, что он видел, прежде чем провалиться в бездонную, невыносимо жаркую тьму, было расплывшееся перед глазами испуганное лицо Дихинь.

* * *

Дихинь застыла на месте, не зная, как быть и что думать. Гьярихан лежал во весь рост на мягком ковре, раскинув руки, и, казалось, не дышал. В голове растревоженным ульем зароились тысячи мыслей, Дихинь отогнала их и, набравшись смелости, подошла ближе. «Должно быть, он ранен в бою, — подумала она. — Он сегодня сам на себя не похож».

Гьярихан был бледен, несмотря на загар, лишь на худых щеках его полыхали огнем два алых пятна. Уже понимая, что это значит, Дихинь коснулась жилы на его шее: кровь бешено билась, а тело горело так, что она едва не отдернула руку. Приглядевшись, она заметила, что на левом его боку просочилась сквозь одежду кровь; пятно выглядело свежим и теперь расплывалось все шире.

«О Макутха, что же с тобой случилось?»

Воспитанная в гареме, Дихинь была обучена врачеванию, хотя ей почти не доводилось применять свои умения на деле. На миг она вновь заледенела, сжав взмокшие ладони, по спине скатились одна за другой струйки пота. Однако недавний ужас не взял над нею верх. Вновь собравшись с духом, Дихинь громко позвала стражей.

Оба явились тотчас — и замерли, точно окаменев, при виде распростертого на полу Гьярихана.

— Ему плохо, — сказала Дихинь. — Он ранен. Помогите мне перенести его на постель.

— Надо унести господина отсюда, Дихинь-билак, — сказал один из евнухов, Киритам. — Мы позовем Хошро, он знает…

— Нет. — Дихинь резко распрямилась. — Пусть господин останется здесь, я сама буду ходить за ним, а вы поможете. Теперь берите его и кладите на кровать, сама я его даже с места не сдвину.

Киритам и его товарищ, Сайх, с трудом взялись за дело. Кряхтя и обливаясь потом, они кое-как дотащили бесчувственного Гьярихана до низкой широкой кровати, уложили, сняли с него башмаки, безрукавку и рубаху. Подошедшая Дихинь взглянула: левый бок был в самом деле перевязан, но повязка сползла, а рана под нею распухла и воспалилась, сделавшись похожей на ошпаренное мясо. Скривившись поневоле от дурного запаха, Дихинь обернулась к евнухам.

— Позвать женщин, госпожа? — спросили они.

— Нет, не надо, — ответила Дихинь, подумав. — Мы справимся сами. Ты, Киритам, оставайся здесь, а ты, Сайх, принеси мне чистого полотна и свежей горячей воды. И нож, самый тонкий и острый, какой есть. Еще хорошего вина, если есть, перегнанного, сырых яиц, непременно сегодняшних, розового и дажанутового масла, семян слезной травы, свежей алобы и брота — они растут везде. И не говори, что не нашел чего-то. Скорее!

Сайх умчался быстрее ветра, тихо шевеля губами, — должно быть, твердил про себя, что нужно принести. Тем временем Киритам по знаку Дихинь осторожно срезал пропитанную кровью и гноем повязку, бросил ее поверх окровавленной одежды. Дихинь покосилась на нитки цветных бус, что застилали грудь Гьярихана ковром чуть ли не до пояса.

— Их надо тоже снять, они мешают, — сказала она.

Евнух в ужасе затряс головой.

— Нельзя, госпожа, это обереги. Если их снять, порушим удачу. Капитан разгневается и велит всех наказать.

Дихинь кивнула, невольно содрогнувшись: в самом деле, мало ли что он скажет, когда придет в себя, — от такого человека можно ждать чего угодно. Сама не зная, чего же она ждет от него, Дихинь дрожащей рукой отвела нитки бус вправо, бережно, чтобы не задеть горло и не стеснить дыхание раненого.

Вскоре явился Сайх, нагруженный корзинами, кувшинами и склянками: по счастью, ему удалось отыскать все снадобья. Дихинь велела ему тщательно отделить яичные желтки от белков, сама влила нужное количество масел и приказала перемешать, но не взбивать слишком. Тем временем Киритам перетер в ступке семена с травами и залил их горячей водой, куда добавил немного крепкого вина. Сама же Дихинь, не сводя с них глаз, проверила на ногте остроту ножа. Оба евнуха, закончив работу, поглядели на нее с безмолвным ужасом.

— Никуда не уходите, — приказала Дихинь, — мне может понадобиться помощь. И никому не рассказывайте о том, что капитану сделалось так худо.

Киритам и Сайх молча поклонились. Лишь сейчас Дихинь поняла, чего они боятся, — что она как-то навредит Гьярихану, пока он без чувств. «Надо же, — улыбнулась она мысленно, — мне это даже не пришло в голову».

Не без тайного страха Дихинь вскрыла ножом рану, приложила морскую губку, чтобы впитала гной и кровь. Морщась от вони, она поняла, что рана в самом деле обожжена чем-то, и мысленно содрогнулась: как же невыносимо больно было ему терпеть такое лечение, которое запросто могло убить его, не случись то, что случилось.

Губку пришлось сменить дважды. Когда рана очистилась, Дихинь промыла ее сперва водой, потом крепким вином, и велела евнухам подать мазь и подготовленные бинты. После перевязки, пока Киритам и Сайх укладывали своего господина удобнее и поправляли постель, Дихинь осторожно влила ему в рот травяной настой, чтобы прогнать лихорадку. Губы его запеклись, он глотал с трудом, и Дихинь старалась лить понемногу, тонкой струйкой, чувствуя, как пожирают ее глазами оба евнуха.

Несмотря на дрожащие руки и потные пальцы, Дихинь сумела не пролить снадобье. Закончив, она велела евнухам убрать грязную одежду и принести для господина чистую. Когда они вернулись, она едва кивнула им и тотчас отослала обоих, сама же осталась сидеть на краю постели, не сводя глаз с Гьярихана.

Грудь его, бока и руки изрезало множество шрамов, старых и недавних, оставленных клинками, стрелами и пулями. Глядя на них, Дихинь думала, сколько битв и ран уже было в его жизни — и сколько еще будет, когда он поправится и вновь выйдет в море на своем корабле, чтобы сеять всюду смерть и заставлять все живое трепетать, завидев его знамя и заслышав его имя. Если, конечно, можно назвать такое существование, полное крови, убийств и ненависти, настоящей жизнью.

С тех пор, как этот человек, о котором она не знала ничего, даже подлинного имени, унес ее с валифской площади и объявил своей невольницей, Дихинь не раз гадала, что могло с ним произойти, что озлобило и заставило воспылать столь лютой ненавистью — не то к бекабу Ширбалазу, не то ко всем облеченным властью, не то ко всему миру. То, что Гьярихан родом не с матумайнского побережья, Дихинь поняла почти сразу — об этом говорили его серые глаза, тонко очерченные губы, прямой нос и загар, покрывший некогда светлую кожу. Что за ветра судьбы занесли его так далеко от дома, она могла лишь предполагать. Одно было ясно: сердце у него давно разбито — или, скорее, растоптано, растерто в пыль и брошено среди мусора.

Понять его Дихинь не могла, хотя пыталась не раз, — и себя тоже не могла понять. Она должна была ненавидеть его, но не находила в душе подлинной ненависти. Чувство ее к нему граничило скорее с жалостью, не унизительно-снисходительной, а великодушной, готовой выслушать, утешить и ободрить. Хотя он, узнав об этом, должно быть, убил бы ее на месте за такие слова и думы.

По лицу и телу Гьярихана побежал обильный пот, дыхание успокоилось — начали действовать снадобья. Дихинь отерла его лоб и грудь мягким полотном, пощупала кровь: жар понемногу уходил. Узкой серебряной ложечкой она влила ему в рот немного воды — на сей раз он глотнул спокойно. Вновь она поглядела на него — на твердые, мужественные черты лица, вряд ли с рождения отмеченные печатью ненависти, на крепкое сильное тело, похожее на статуи, что ваяют из мрамора умельцы с северного канаварского побережья, а теперь иссеченное рубцами от ран. «Отчего мужчины так жестоки? — в который раз воззвала Дихинь к небесам. — Отчего на все свои вопросы они предпочитают отыскивать ответы мечом?»

Со вздохом Дихинь отставила чашу с водой. «Чем дольше я живу в твоем доме, тем больше вопросов у меня появляется. И вряд ли я найду когда-нибудь ответы».

Не успела она погрузиться в эти думы, как Гьярихан долго, шумно выдохнул и пошевелился, веки его задрожали. «Сейчас очнется!» — поняла Дихинь, сама не зная, радует ее это или пугает.