Причиняя боль (гет)

В небольшой, но уютной пекарне жизнь била ключом. Маринетт, словно волчок, носилась по кухне, помогая родителям. Заказов было очень много последнее время — или, может, так казалось только ей?

Она старалась с головой уйти в работу, чтобы больше ни о чём не думать. Прошёл уже месяц после того злополучного свидания, и Мари уже привыкла к постоянной боли, научилась ловко скрывать её от окружающих. Когда она сильно чем‑то увлекалась, то и вовсе переставала её чувствовать — словно боль на время растворялась в запахе свежей выпечки и ритмичном стуке ножа о разделочную доску.

Адриана с того дня она больше не видела. «Может, оно и к лучшему», — думала она, стараясь убедить себя в этом. Однако сердце предательски ныло каждый раз, как только она вспоминала его: улыбку, взгляд, интонацию голоса — всё это слишком сильно зацепило её. Врезалось в сознание, будто выгравировано на внутренней стороне век.

Вокруг кипела привычная жизнь: запах свежего хлеба и корицы наполнял помещение, родители переговаривались у духовой печи, а за окном мелькали силуэты прохожих. Но для Маринетт всё это словно происходило где‑то далеко — за стеклянной стеной, отделявшей её от остального мира. Она улыбалась клиентам, ловко нарезала пироги и подавала кофе, сохраняя безупречный вид. Но внутри, под этой маской спокойствия, тихо, но ощутимо клокотала боль… Боль, о которой никто и никогда не должен узнать.

— Добро пожаловать, — в очередной раз за день проговорила девушка, обращаясь к подошедшему к прилавку покупателю, и замерла. Перед ней стоял парень, похожий на модель. Его сине‑бирюзовые волосы привлекли её внимание. Она ещё ни разу не видела этого человека здесь, но почему‑то он казался ей очень знакомым. Взгляд скользнул по его лицу — чёткие черты, лёгкая полуулыбка… Где она могла его видеть? В толпе на улице? В рекламном посте? Во сне?

Она тряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение, и поспешно добавила:

— Чего желаете?

— Добрый день. Можете, пожалуйста, посоветовать мне на ваш вкус? Я очень люблю выпечку, а у вас тут так много вкусненького, что я совсем не могу выбрать самостоятельно, — неловко улыбнулся незнакомец, потирая затылок.

— А… да, конечно! — улыбнулась она уже более естественно. — Тогда рекомендую наш фирменный шоколадный круассан — он только из печи, тает во рту. Или, если хотите чего‑то более лёгкого, попробуйте миндальный пирог с малиной — это наш бестселлер. Один раз попробовав, вы сразу почувствуете его очарование и будете покорены навсегда!

— Звучит невероятно аппетитно, — рассмеялся парень. — Пожалуй, возьму и то и другое. И, знаете что? Можно в двойном комплекте? — он игриво подмигнул ей. — Боюсь, если я буду наслаждаться один такими вкусностями, то точно больше не смогу сюда вернуться.

— О, понимаю, — улыбнулась Маринетт. — Сейчас всё подготовлю. — Она аккуратно раскладывала выпечку по коробкам, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Вот, держите: два шоколадных круассана и два кусочка миндального пирога. Надеюсь, вам понравится и вы всё‑таки вернётесь к нам снова.

— Обязательно вернусь! — парень положил деньги на прилавок. — И не один — приведу с собой сестрёнку. А пока — до скорой встречи!

Маринетт слегка покраснела и опустила глаза, перебирая купюры на кассе.

— Хорошо… Буду ждать, — тихо ответила она.

Он улыбнулся, подхватил пакет и направился к выходу.

— Алья… Напугала до чёртиков…

— Ой, да ладно. Я почти каждый день так делаю. Могла бы уже и привыкнуть.

— Это слишком сложно… — Маринетт прижала ладонь к груди, пытаясь успокоиться, и покосилась на подругу. — И вообще, ты специально?

Алья хитро улыбнулась, опершись локтем о прилавок, и чуть склонила голову, разглядывая Мари.

— Может, чуть‑чуть. Но он и правда необычный. Эти волосы… будто прямиком из комикса! — Алья прищурилась, и в её глазах заплясали озорные искорки. Она чуть наклонилась вперёд, словно пыталась разглядеть в подруге малейший признак волнения. — Ну что? Что‑нибудь ёкнуло? Появилась боль или жжение? Хоть крошечная искра!

Маринетт внимательно на неё посмотрела — и медленно покачала головой, стараясь держаться невозмутимо, но щёки всё равно чуть порозовели.

— Нет, абсолютно ничего.

— Очень жаль, — Алья тяжело вздохнула и театрально приложила руку к сердцу, изображая глубокое разочарование. — Такой парень! Он бы идеально тебе подошёл. Ну давай, признайся: хоть капельку заинтересовал?

Маринетт закатила глаза, но уголки губ всё-таки дрогнули — она пыталась не улыбаться, а получалось плохо.

— Ни капельки, — сказала она, скрестив руки на груди, будто этим жестом могла убедить и себя, и Алью. — Честно! Он просто… ну, слишком яркий. Как фейерверк в обычный вторник.

Алья всплеснула руками, будто услышала величайшую нелепицу на свете.

— «Слишком яркий»? Да это же плюс! С ним точно не будет скучно! Представь, сколько крутых историй можно потом рассказать…

Маринетт не успела ничего на это ответить — её прервала резкая трель мобильного телефона Альи. Та вздрогнула, вытащив телефон из заднего кармана джинсов, и на секунду застыла, глядя на экран с непонятным номером.

— Неизвестный номер. Кому я вдруг понадобилась? Не буду брать, — пробормотала Алья, уже пряча телефон обратно, будто хотела сделать вид, что звонка и не было.

— Может, это важный звонок? Зачем ты так? Возьми лучше, — тихо возразила Маринетт, сама не зная, почему ей вдруг стало не по себе.

— Не буду, — упрямо повторила Алья, но тут телефон снова затрезвонил, настойчиво и громко, будто не собирался сдаваться. Обе девушки невольно вздрогнули, и в воздухе повисло странное напряжение — будто этот упрямый звонок был чем-то большим, чем просто пропущенный вызов.

Алья сжала губы, потом всё-таки вытащила телефон, посмотрела на экран и тяжело вздохнула.

— Ладно, ладно… Сейчас узнаю, кто там такой настойчивый. Алло? Да, это я. Кто это? Адриан?

Услышав знакомое имя, Маринетт словно молния ударила — она шокированно уставилась на подругу, и даже воздух будто стал гуще, тяжелее. Сердце подпрыгнуло где-то у самого горла, а в голове разом пропали все слова.

Алья, заметив этот взгляд, тут же включила громкую связь и, не сводя глаз с Маринетт, шагнула ближе, будто хотела одновременно и поделиться тайной, и прикрыть подругу от всего мира.

— Алья? Ты тут? — по голосу Адриана было слышно, что он взволнован.

Сердце Маринетт сжалось, будто кто-то осторожно, но крепко сжал его в ладони. Что у него могло случиться? Она невольно подалась вперёд, будто этим движением могла быстрее добраться до ответа.

Алья, не отрывая взгляда от подруги, кивнула, словно Адриан мог её увидеть, и поспешно заговорила, стараясь звучать бодро, чтобы хоть немного сгладить эту внезапную тревогу:

— Тут я, тут! И Маринетт со мной, — добавила она чуть тише, но достаточно отчётливо, чтобы Адриан точно расслышал. — Что-то случилось? Ты в порядке?

Маринетт метнула на неё короткий, почти умоляющий взгляд: «Тише… не дави на него». Но в то же время ей отчаянно хотелось, чтобы он прямо сейчас сказал: «Всё хорошо».

— Да, я в порядке… вроде, — выдохнул Адриан, и в этом «вроде» прозвучало столько неуверенности, что Маринетт почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Но Нино не в порядке...

В мгновение лицо Альи побледнело. Она застыла, не в силах сказать ни слова. Догадки обрушились на неё словно лавина — и среди них, самой тяжёлой и ледяной, мелькнула мысль: «Это из‑за связи соулмейтов….». Алья открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, — слова не шли, будто воздух стал слишком густым, чтобы из него можно было слепить хоть фразу.

Маринетт поняла, что Алья больше не сможет продолжать разговор. Она аккуратно вытащила телефон из её онемевших пальцев, сжала его чуть крепче, чем нужно, словно эта твёрдая грань пластика могла удержать её от такой же паники, и, прочистив горло, заговорила с Адрианом:

— Адриан, это Маринетт. Что с Нино? Как он себя чувствует?

На той стороне трубки послышалось, как Адриан прочищает горло — будто ему нужно было вернуть себе голос, стряхнуть оцепенение.

— Привет… Маринетт, — выдохнул он, и в этом «привет» слышалась вся тяжесть дня, вся его растерянность, которую он пытался удержать, чтобы не рассыпаться прямо там, в чужой квартире.

Маринетт на секунду зажмурилась, будто хотела этим коротким мгновением темноты собрать себя воедино. Голос Адриана, даже такой измученный, странным образом расслаблял.

— Я тут, — тихо, но твёрдо ответила она. — Рассказывай. Всё по порядку. Что с Нино?

— Из‑за связи между ними ему становится всё хуже и хуже, — продолжил Адриан, и теперь слова лились быстрее, будто, начав, он уже не мог остановиться. — Он не может справиться с этим в одиночку. Ему очень нужно её присутствие рядом. Но он сам категорически отказывался позвонить ей или написать из‑за того, что она просила дать ей время. Поэтому я решил сам поговорить с ней, чтобы она приехала к нему. Хоть на мгновение. Может, если она побудет с ним, то ему станет лучше...

Маринетт немного помолчала и ответила:

— Я поговорю с ней, и как только она что‑то решит, я сообщу тебе.

— Хорошо... Я буду ждать сколько потребуется.

Она уже хотела повесить трубку, как тихий голос Адриана остановил её:

— Маринетт… — Ему словно нужно было время, чтобы собраться с мыслями. — Как ты?

От этого вопроса что‑то застыло в сердце. Не тревога, не усталость — а странное, щемящее тепло: будто в этом простом «как ты» пряталось всё, что они оба сейчас не могли высказать вслух. Маринетт сжала телефон крепче, будто хотела через эту тонкую связь передать ему хоть каплю спокойствия. Но тут же вспомнила, как работает их связь: её эмоции не утешали Адриана — они ложились на него новым грузом, делали его боль острее. И потому она старательно разгладила внутри всё острое, загнала вглубь и без того тяжёлый страх, оставив только ровную, тёплую уверенность.

— Я в порядке, — сказала она, и голос прозвучал ровно, почти буднично, без надрыва.

Ответом ей было молчание. Адриан хотел сказать что‑то ещё или спросить о ней по-настоящему — потому что знал: ей, возможно, сейчас так же плохо, как и его другу. Но он ничего не мог с этим сделать. Не мог поддержать, обнять, забрать хоть каплю её тяжести на себя — только сидеть здесь, сжимать руку Нино и слушать голос Маринетт сквозь треск связи, будто это был единственный канат, удерживающий его над пропастью.

И от этого немого бессилия становилось только тяжелее: знать, что ей нелегко, и не иметь права давить расспросами, потому что каждый её вздох по этой связи ложился на него новым слоем боли. Он стиснул зубы, пытаясь удержать в себе этот клубок из вины и страха.

Он не смог дальше продолжать этот разговор и отключился. Тихий щелчок в трубке прозвучал не как грубость, не как отказ — а как сдавленный вдох человека, который держится из последних сил и боится, что если скажет ещё хоть слово, то всё рухнет.

Маринетт опустила руку с телефоном и на секунду замерла. Экран тускло светился, будто ещё хранил тепло разговора. Она подумала, что это даже к лучшему: пусть он сейчас не тратит силы на неё, пусть сбережёт их для Нино. Она и не подозревала, как ему было тяжело просто поддерживать этот разговор, как он сжимал телефон после того, как нажал «отбой», до побелевших костяшек, будто пытался выместить всю свою боль и вину на жалкий пластик, чтобы она никуда не просочилась, никого не задела.

Маринетт внимательно посмотрела на подругу. Алья стояла в оцепенении — будто мир вокруг стал слишком громким, а она вдруг потеряла способность двигаться сквозь этот шум. Её плечи были напряжены, пальцы сжаты, взгляд упирался в одну точку где‑то у собственных ботинок, будто там прятался единственный безопасный уголок, за который можно держаться.

Маринетт не знала, как вывести её из этого состояния. Не знала, какие слова помогут сделать первый шаг, а какие, наоборот, станут тяжёлым грузом, который Алья уже не сможет нести. Она не хотела давить, не хотела торопить, потому что понимала: если сейчас скажет что-то не так, Алья может просто рассыпаться на части.

— Что с вами обеими? — неожиданный голос отца Маринетт заставил девушек вздрогнуть. Он вышел из кухни к стойке, вытирая руки полотенцем, и замер, увидев их. В его взгляде не было раздражения — только тревога, острая и внимательная, как у человека, который привык замечать, когда что‑то идёт не так. — Вас будто молния ударила.

— Всё хорошо, — Алья неожиданно резко взяла себя в руки, чем сильно шокировала Маринетт. Голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала — будто, сказав это вслух, она заставила себя поверить, что сможет держаться хотя бы ещё несколько минут. — Просто нам срочно нужно поговорить. Я украду у вас Маринетт ненадолго?

Отец Маринетт чуть прищурился — он умел видеть за словами то, что пытались спрятать. И сейчас он видел: «всё хорошо» тут не про спокойствие, а про попытку не дать страху взять верх. Но он не стал спорить, не стал требовать подробностей.

— Конечно, — спокойно ответил он, вешая полотенце на крючок. — Сейчас вечер, я думаю, мы справимся без неё. Но… — он чуть наклонил голову, глядя то на одну, то на другую, — если «поговорить» — это про что‑то, от чего не стоит идти одной, я могу дать вам заднюю комнату. Там тихо, никто не помешает.

— Спасибо большое, — Алья дождалась, когда отец Маринетт кивнул и, будто поняв, что сейчас им важнее всего — не мешать, вернулся к своим делам у стойки.

Она схватила подругу за руку и повела в указанную комнату. Заведя Маринетт внутрь, она отпустила её, а сама рухнула на колени и обхватила голову руками, словно пыталась удержать внутри всё, что рвалось наружу.

— Маринетт, что мне делать? — голос Альи сорвался, стал тонким и дрожащим, совсем не похожим на её обычную уверенную интонацию. — Ему сейчас очень плохо, и я ему нужна, но я так боюсь оказаться рядом с ним! Что, если я тоже не справлюсь с этой болью? Боюсь, что не выдержу. Но и не поехать я не могу… Я совсем запуталась!

Комната была маленькой и уютной — будто специально созданной для того, чтобы прятаться в ней от всего мира. На полке стояли пара старых книг, на спинке стула висела забытая кофточка, а воздух пах ванилью и спокойствием — запахом пекарни, который всегда будто ставил всё на свои места. Но сейчас даже это спокойствие не могло удержать Алью.

Маринетт опустилась на пол рядом с ней — не прямо напротив, чтобы не нависать, а чуть сбоку, так, как садятся рядом с испуганным животным: спокойно, без резких движений. Она не пыталась сразу сказать «всё будет хорошо» — потому что сейчас это прозвучало бы как ложь, а ложь сейчас была бы самым жестоким словом.

Вместо этого она просто протянула руку и осторожно, едва касаясь, положила ладонь на плечо Альи. Не для того, чтобы сжать или встряхнуть, а чтобы напомнить: ты не одна.

— Ты не обязана быть сильной, — тихо сказала Маринетт. — И не обязана быть той, кто всё выдержит. Ты можешь прийти к нему и сказать: «Мне тоже страшно. Мне тоже тяжело. Но я здесь». И этого будет достаточно. Ему не нужна твоя броня. Ему нужна ты — даже если у тебя дрожат руки и путаются слова.

Алья подняла голову, и в её глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться — будто боялась, что если заплачет, то уже не остановится.

— Я не смогу, Маринетт… Только не одна… Ты же поедешь со мной?

Сознание Маринетт предательски нарисовало образ Адриана перед глазами. Он тоже будет там. Она не хотела с ним видеться — не сейчас, когда внутри всё сжималось от одной мысли о его взгляде, полном боли. Если они встретятся, его опять пронзит та боль, которая преследует её всё это время. Она этого очень не хотела. Слишком тяжело осознавать, что кому‑то будет больно из‑за тебя.

Но бросить подругу в такую минуту? Это было немыслимо.

Маринетт на секунду зажмурилась, будто хотела вытолкнуть этот образ из головы, спрятать его туда, где он не сможет помешать ей быть той, кто нужен Алье прямо сейчас. Потом медленно, глубоко вдохнула, собирая в груди остатки спокойствия, и посмотрела на подругу.

— Конечно, я поеду с тобой, — сказала она тихо, но так твёрдо, что даже сама удивилась, насколько уверенно прозвучал её голос. — Ты не пойдёшь туда одна. Ни за что.

Алья судорожно кивнула, и в этом движении было столько облегчения, что Маринетт поняла: сейчас не время думать о себе, о своих страхах, о том, как тяжело будет встретиться взглядом с Адрианом. Сейчас важно только одно — чтобы Алья не рассыпалась от тяжести, которую пыталась нести в одиночку.

— Спасибо, — прошептала Алья, и голос её дрогнул, но уже не от отчаяния, а от того, что кто‑то наконец сказал: «Я с тобой». — Просто… не отпускай мою руку, ладно? Даже если я буду молчать всю дорогу. Пусть она просто будет в твоей.

Маринетт не стала отвечать словами. Вместо этого она взяла Алью за руку — крепко, но бережно, так, чтобы чувствовалось: я держу. И не отпущу.

— Договорились, — тихо сказала она. — Не отпущу. Ни на секунду.

Они поднялись, и даже этот простой жест — встать, расправить плечи, сделать шаг к двери — теперь казался чуть легче, потому что делали они его вместе.

Когда они снова вышли в зал, отец Маринетт поднял глаза от стойки. Он ничего не спрашивал, но по тому, как он чуть наклонил голову, было ясно: он всё понимает. Не каждую деталь, не каждое имя, но главное — что сейчас им нужно не уговаривать, не успокаивать, а просто дать путь.

— Кажется, вам срочно нужно куда‑то идти? — тихо спросил он, и в голосе не было ни упрёка, ни попытки удержать. — Хорошо. Только не опаздывай к ужину, милая. — Отец улыбнулся им мягко, и эта улыбка была не про обыденность, а про то, что, даже когда мир рушится, в нём всё равно остаётся место для простых вещей: для ужина, для дома, для «я жду тебя».

Маринетт на секунду задержала дыхание.

— Спасибо, папа, — прошептала она, и голос чуть дрогнул, потому что именно от этой спокойной, надёжной доброты хотелось вдруг расплакаться.