Мы с тобой, Гиперион (джен)

Кинозал погрузился во мрак. Зрители с замиранием сердца ждали начала сеанса. Космические нимфы облачились в чёрные мантии, чтобы не затмевать прожектор своим постоянным свечением. Титаны сделались меньше, чтобы не закрывать экран колоссальными тенями.

Ио, приглашённая на премьеру, взяла с собой карандаш и блокнот, чтобы в полутьме делать заметки с заднего ряда. Перед ней восседал мужчина в широкополой шляпе и с тростью, справа и слева от него грациозно сидели гиады Покоя и Мира.

Журналистка не знала имён всех, заявившихся на показ, но даже её подруга, организовавшая мероприятие, не была знакома с каждым из зрителей.

Зал стих; на сцену вышла дева в серебряном блестящем платье; её белоснежные локоны ниспадали вниз шелковистыми водопадами. Она изучила всех усталыми голубыми глазами и, обменявшись взглядом с товарищами, выдохнула и взяла микрофон.

Ио ей улыбнулась.

— Спасибо всем, что пришли, — ведущая робко обратилась к публике, но затем продолжила, будучи уже посмелее: — Серия фильмов, которую мы сейчас посмотрим, запечатлела всю мою жизнь. Прошу Вас, не относитесь к этой истории слишком серьёзно, ведь её, в действительности, никогда не было… В конце сегодняшнего киномарафона я раскрою Вам, останусь ли я на Земле, или отправлюсь на Панацею. Своё решение я уже приняла. Ответ в этом конверте.

Девушка показала конверт с красной печатью. На этой печати был изображён полумесяц, целующий розу. Она грустно убрала предмет в сумочку.

— Первый фильм скоро начнётся. Желаю Вам приятного просмотра.

Сказав это, ведущая спустилась со сцены и села в конце пустого первого ряда. Она водрузила голову на ладонь так, словно её одолевали тяжёлые мысли. Но, если решение уже принято, ей не о чем было переживать?

На широком киноэкране высветились буквы: «Фильм 1. Пандора».

Из недр бескрайней космической бездны медленно выкатилась голубая планета. На её величественном диске весело плескались океаны, озарённые теплотой Солнца. Заснеженные горы спокойно взирали на буйные воды; недвижимые скалы громоздились над миром, овеваемые прохладой ветров. У подножия великанов стелились леса и пустыни; озёра и реки заключили их в живительные объятия тонкими лентами.

Под ветвями зеленолиственной ивы многообразное величие мира созерцала гиада. Окружённая цветами-подношениями, она, вечно юная, в бледно-розовом кимоно, поглаживала задремавшего на коленях малыша капибары.

Её тонкий силуэт излучал очарование тишины, ей одной дышали джунгли; насекомые и звери, завидев её, таились на ветвях и в воде, чтобы не нарушать прекрасной идиллии; они были счастливы просто быть рядом.

Сама Земля, некогда умытая дождями крови, благоволила нимфе Доброты за то, что та согласилась жить в её роскошных угодьях. Многочисленные ученики, проповедовавшие Мир по примеру гиады, жаждали внимания прекрасной наставницы. Они собрались вокруг, чтобы наравне со всей Природой освидетельствовать долгоиграющее чудо — явление вечной Красоты в смертной форме.

Красота чувств и красота действий, красота мыслей и красота побуждений, красота жизни и красота несовершенной материи — всё это было так хрупко, но так реально в сладости её неомрачённого присутствия.

Дафна и Ганимед, волею судьбы встретившиеся в тропиках Амазонии, отыскали нежность в сердце друг друга. Они проводили ночи на берегу рек, встречали рассветы в горном походе, сливались в объятиях под водопадом и скрашивали прогулку в пустыне ещё более жаркими и неотвратимыми, чем солнечный удар, поцелуями.

«Меропа, сердечная подруга моя, — писала наставнице румяноланитая Дафна, — сегодня я видела сон, в котором, как мне показалось, я вязала одеяльца трём маленьким детям. У них были светлые глаза и белые волосы… Одна из них была девочкой.

Моя драгоценная нимфа, на волю которой я уповаю и повелениям которой я всегда буду следовать, скажи мне, значит ли это видение, что судьба моя связана с мужчиной, о котором я тебе говорила? Если он правда мой суженый, я отдамся ему без остатка, невзирая на то, что о нём говорят люди. Он будет мой, а я буду его… Чтобы решиться на это, мне нужно знать твоё мнение.»

— Ты знаешь, я поддержу твой выбор, каким бы он ни был, дитя, — отвечала ей улыбчивая Меропа. — Так что ответь мне, готова ли ты посвятить ему свою жизнь?

— Да, ведь я люблю его! — отвечала Дафна у алтаря, окружённого лавандовыми полями.

— Обожаю тебя, моя сладострастная! — радовался Ганимед, лаская любимую.

— В таком случае, примите мои благословения, — гиада распростёрла руки, как бы приобнимая двоих с расстояния. — Пусть нежность не покидает ваших сердец никогда.

В зрительном зале раздался шёпот — кто-то заметил, как резко Пандора отвернулась от экрана. Меропа, пребывавшая среди гостей и в киноленте одновременно, грустно посмотрела на девушку.

На этом первый фильм не заканчивался.

Медовый месяц молодожёны провели на Луне. В райских садах земного спутника они самозабвенно любовались друг другом, не упуская малейших деталей собственных тел. Ганимед был несказанно красив: его бледные кудри переливались рыжиной и смешинкой в солнечном свете; черты его мужественного лица, совершенно-прекрасные, белые и без изъянов, были вырезаны воистину талантливым природным скульптором. Точно греческая статуя, он держал её на груди, пока она водила тонкими пальцами по его плечам и ключицам, по венам и мускулам, завороженная упругостью изысканной кожи.

Но Дафна, точно полуденная тень своего мужа, не обладала и половиной его великолепия. Не располагала она округлостью форм, о которой мечтали обычно мужчины; её тело, укрытое полотнищем родинок и веснушек, жаждало отдаться ценителю, свободному от общепринятых норм красоты, способному приютить её кареглазую суть во всём естестве и блеске редких каштановых волос, в очаровании обычной человеческой фигуры, в обыкновенной человеческой любви, которой достоин был каждый по праву рождения и по праву нахождения в этом мире.

От возлежания этого в Море дождей Дафна понесла первого мальчика.

Отец назвал его Мегаклитом, ибо это он одарил малыша своей внешностью. Совсем немногим ребёнок походил на мать: только, разве что, чуть более смуглая кожа и чуть большая активность и прыткость выдавали в Мегаклите сына, а не точную копию Ганимеда.

Мальчик рос не по дням, а по часам. Богатая отцовская родословная высилась и ширилась в костях старшего сына. Как мать, он демонстрировал способность к точным наукам; как отец, он покорял всех своим обаянием. Школьные учителя, довольные успехами Мегаклита, предвещали ему светлое будущее. Мечтал он грандиозно и щедро, он не боялся труда и шествовал бодро к величию, озаряя непростой путь неутомимым светом изумрудных очей.

В Марианской впадине, предавшись утехам и отстав от экскурсии, в подводной пещере зачали родители себе милую дочь. Явившись свету на два года позднее старшего брата, она озарила ночную мглистую черноту своей изысканной белоснежностью, за что получила имя прекрасной мифической девы — Пандоры. Одарённая отцовской густотой волос и его голубыми глазами, она унаследовала от матери твёрдость характера и настойчивость, достойную уважения.

Родители улыбнулись и решили, что отпрысков им пока хватит, и отсрочили рождение младшего сына на годы вперёд.

Брат и сестра взрослели вместе в доме на дереве в высаженной заново африканской саванне, пострадавшей от воинственного прошлого. Теперь земляне старались не истреблять флору и фауну, не порабощать её силой и пламенем, но сосуществовать гармонично с природой. Оставшиеся на планете народы надеялись поладить с живой стихией, не страшась её и не терзая.

Пусть раньше такой способ жизни мог воплощаться только в смелых фантазиях неравнодушного человечества, теперь же современные технологии позволяли осуществить самые трудные для реализации вымыслы.

Пандора и Мегаклит резвились на кухне, складывая цветных зверей из бумаги, когда в окно явил им животную любезность черноокий жираф. Дотянувшись пятнистым своим естеством к их дому на дереве, он здоровался с людскими детёнышами, кивая им продолговатой мордашкой.

Вскрикнув, ребята спрятались за материнским подолом. Дафна усмехнулась, погладила сына и дочь и протянула длинношеему гостю сочное золотистое яблоко. Благодарно подмигивая женщине пышностью ресниц, галантный посетитель принял угощение и звучно его разжевал.

— Не бойтесь, ребята. Он безобиден, как и все животные здесь.

Дафна вручила каждому ребёнку по яблоку и показала, как правильно кормить животное. Милый узорчатый гость обнюхивал ладони малышей и радостно закусывал фруктами. Обдуваемая горячими ноздрями, маленькая Пандора расхохоталась; улыбаясь глазами, жираф лизнул её светлые волосы, отчего девочка засмеялась задорнее и громче. Она обняла его, и он поднял голову так, чтобы девочка повисла на шее. Затем, сделавшись ещё выше, жираф качнулся назад, и, обхватив пятнистую шкуру, Пандора проскользила по шее к самой спине высокого друга. Ушастый товарищ исполнил трюк аккуратно, чтобы не уронить малышку, и для неё это короткое путешествие вниз показалось незабываемым аттракционом.

Сидя на спине великана, она оглянулась: в свете заходящего солнца саванна отливала пламенной желтизной. Пёстрой рябью мчались по полю зебры; увенчанный короной из акаций, отдыхал в тени царь зверей вместе со львицей; шли слоны на водопой, хоботами весело трубя; крокодилы, разинув пасти, позволяли пташкам чистить им зубы.

Следующим на жирафа забрался так Мегаклит, затем подсела рядом и мать. Втроём, доверившись исполину, они следовали по высоким травам, перешагивали через реку, весело кричали что-то гепарду и антелопе, пришедшим на водопой, и считали в небе косяки птиц. Задумчиво-сонные облака, такие лёгкие, что до них было не дотянуться, лелеяли таинство многоцветного небосвода в зыбких ладонях, вращали как-то купол из хрусталя и вытягивали первые звёзды из темнеющего румянца горизонта.

Восходила новая луна, терялся в беспредельности огонёк космической станции.

Остановившись у редкого холма, дружелюбный великан позволил человеческим друзьям сойти на землю. Размарённая солнцем, Пандора лежала в объятиях матери, расположившейся на траве рядом с сыном. Мальчик поглаживал лепестки сорняка, когда к нему подбежал малыш-койот и запищал, надеясь играться. Мегаклит удовлетворил просьбу проходимца, поглаживая его за живот, расчёсывая за ушами. Детёныш саванны едва слышно скулил, ложась на спину и подпрыгивая от переизбытка эмоций.

— Мама, ведь койоты — дикие звери. Почему он так ластится? И почему к нам так дружелюбен жираф, почему львы не пугают нас рыком, почему даже пчёлы нас не кусают? В школе рассказывают, что к животным нельзя приближаться, но мы всё равно делим с ними землю.

Дафна отвечала ему, наслаждаясь закатом. Её образ представлялся детям сказочно-чарующим в огненной мягкой вуали, которой звезда укрыла ей плечи, и благодаря этой особенности освещения каштан её волос переливался шоколадной позолотой.

— Забота нимфы Доброты сделала диких животных дружелюбными.

— Но они ведь постоянно друг друга едят! Если они не дружелюбны друг к другу, как они могут дружить с нами? Если зверь ест листья, и этого зверя ест другой зверь, то чем мы, поедающие листву и других зверей, лучше всех остальных?

Женщина недолго молчала.

— Меропа всегда называла любовь грандиозной жаждой объединения. Самый примитивный способ обретения единства — это через поглощение. Когда хищник поедает жертву, он испытывает к ней некую грубую форму привязанности... Когда жертва избавляется от страха, она чувствует притяжение к тому, кто собирается её съесть, становясь с ней единой. Как-то так на определённом уровне работают звери… Они нападают не из агрессии, но из любви, навязанной им инстинктом. Меропа же подняла эту первобытную любовь до более высокого уровня. Благодаря её постоянному присутствию в атмосфере Земли, животные начали любить нас совсем по-другому. Преданно… и почти без каких-либо требований. Разве что твой зверёк хочет от тебя ласки!

Мегаклит засмеялся, облизываемый щенком. Затем он задумался.

— Но если мы сами звери, мы тоже так крепко умеем любить?

— Хочется в это верить. Меропа говорила, что ей с нами сложнее, потому что у нас есть разум и эго. Но я надеюсь, что человеческая любовь когда-нибудь станет такой же великой, как любовь зверя…

Уже темнело: люди позволили львам отнести их домой.

Конец первого фильма.