Мелочь (гет)

Ну, что, старушка, с днём рождения! Уже чувствуешь себя умудрённой опытом, повелительницей грабель и великим профессионалом чужих судеб? Или пока только ушибленной на всю голову? Ничего, всему своё время.

Отключив будильник, она ещё пару минут лежала с закрытыми глазами, пытаясь отыскать в себе хотя бы малейшие изменения. Может, ноги стали длиннее? Или вдруг прорезалась деменция? Может, волос седой найдётся? Но всё было то же, что и вчера, и позавчера, и неделю, и месяц назад. Она — всё та же Нера, с теми же тараканами в котелке, с многомудрыми и не очень мыслями, с непонятным будущим. Впрочем, она же так и думала, верно? Никаких перемен.

Готова выслушивать поздравления и пожелания? Как считаешь, что подарят? Библию и сертификат к психологу желательно бы.

— С днём рождения, Нера.

Отец как-то сразу, отвлёкшись от баховских флейт, подошёл к ней, положил ладони на плечи, приблизил к себе. Руки погладили её по спине и отстранили. В глазах блестел талый лёд. На губах — мягкая улыбка.

— Спасибо, пап.

— Вот ты совсем и взрослая.

— Да. И за свои проступки буду по-взрослому отбывать наказание.

— Ты знаешь, что читать чужие мысли незаконно?

— Ты только что придумал это, верно?

Загадочная ямкочка углубилась.

Дочь склонила голову, уперевшись лбом в отцовское плечо, и вздохнула. Как всё казалось просто, легко и возможно. Раньше же она и представить не могла, чтобы поговорить с ним, не то чтобы коснуться его. Раньше она прилагала титанические усилия, чтобы всего лишь терпеть его рядом. Неужели их отношения должны были рухнуть, чтобы наладиться?

Он провёл пальцами по волосам, невесомо, осторожно, будто боясь или не веря самому себе, что она сделала шаг вперёд. И, не веря, что его маленькая дочь так и осталась той же девчушкой с исчезнувшей фотографии, с непослушными, как характер, волосами, с огнём во взгляде, с мятежной душой, он едва коснулся губами её макушки.

— И ты меня теперь не отмажешь?

— Мечтай.

Она фыркнула, ожидая примерно такой ответ.

— Хочешь получить подарок сейчас или за ужином?

Аж дёрнулась, взглянув на него. Конечно, отец никогда не забывал дарить ей что-нибудь, но все предыдущие подарки носили гордое звание «полезных», «нужных», а потому были не очень интересны Нере. Но сегодня, сейчас, она почему-то ощутила уверенность, что всё будет иначе. Менее «полезное».

— Давай сейчас.

Скрылся в коридоре и через полминуты вышел с прямоугольной коробкой в руках. Той самой, что она заметила в багажнике. Завёрнутая в подарочную упаковку, с бантиком на боку. Сложно угадать, что там, хотя варианты были. Она, дрожа пальцами, приняла подарок, взглянула мельком на отца — тот кивнул, как бы давая согласие, — сорвала бант и варварски раздербанила бумагу. Наверное, аккуратизм внутри отца выстрелил себе в висок при виде её кощунства.

— Вау!

«Jackson JS» — гласило огромными буквами, а ниже — «RR Minion». Сбоку нарисована рыжеволосая дамочка с электрогитарой в руках. Дочь взглянула на отца.

— Но ведь у меня уже есть гитара... Да и ты был против.

— Я... пересмотрел свои взгляды. Договорился с соседями, так что ты сможешь в любое удобное тебе время, кроме часов тишины, конечно же, играть на ней.

Не видя ни подвоха, ни сарказма, она потянула картонку и вытащила инструмент на свет. Чёрный корпус с лёгким фиолетовым оттенком, светлый гриф с тёмной накладкой, шесть струн, звукосниматели. Она смотрела и не могла поверить глазам, она касалась чистых, невинных граней и не могла понять, что это был не сон. Мечта, а не гитара! Хотелось броситься сыграть на ней что-нибудь.

— Пойдём завтракать. Потом налюбуешься.

Она как-то даже забыла, что надо бы поесть, что надо бы привести себя в порядок, что надо бы в школу идти, что... ещё много-много всего. Осталась только она и эта прелестная электронная муза. Проведя вдоль струн, услышала приглушённый звук, и сердце счастливо трепыхнулось от новинки, от внимания со стороны отца, от предвкушения.

— Данте помогал выбирать?

— Хуже. Он попросил свою давнюю знакомую дать рекомендации, а она сразу прислала гитару. Кстати, в коробке где-то должен быть её автограф.

— Автограф? Кто-то известная?

— Не имею ни малейшего представления.

Значит, от Данте можно было подарка не ждать, ведь, скорее всего, с него хватило напрягать свою подругу. Зачем ещё что-то делать? Но даже так, она уже рада, она уже на седьмом небе. О таком презенте она и помыслить не могла.

— Спасибо большое. Мне очень приятно.

Вечные айсберги раскололись, вместо них осталась голубая вода, приятная на ощупь, не мёрзлая. Он едва улыбнулся, словно сдерживался показывать, что и ему приятно знать, что дочь оценила душевный порыв.

— Я рад.

На ещё зелёных, чуть жухлых стеблях — белёсый налёт. Видимо, ночью температура опустилась, и воздух дыхнул на всё возможное, оставив роспись. Как-никак осень подбиралась к концу, а Нера до сих пор разгуливала в лёгком плаще — так тепло стояло предыдущие дни.

В животе, несмотря на недавний завтрак, бродила пустота, не давящая и пугающая, а сладкая, томительная. Всего несколько часов, и она сможет опробовать новенькую гитарку: уже представляла, как настроит её, сделает первый, не тот робкий, но уже твёрдый и уверенный трунь, как сыграет нечто знакомое, нечто классное, нечто любимое... А потом её ждут дни и вечера в экспериментах, во вдохновении, в репетициях.

— С днём варенья, старушенция!

Предчувственный трунь ухнул широкой белозубой улыбкой. Повинуясь непримиримой необходимости, Нера толкнула его в плечо, как бы отодвигая и одновременно выказывая свои равные права.

— Теперь я в твоей лиге, старик.

И отзеркалила его улыбку. На что он хмыкнул и сграбастал её в охапку, зажав локтем шею. Костяшки, чуть надавливая на макушку, потёрлись об волосы. Не то чтобы больно, скорее, немного неприятно. Она попыталась вырваться, но держал он крепко, и она лишь могла двинуть кулаком в бок.

— Ауч! Держи свои пакли при себе, драчунья!

— Чего-о? Это у тебя пакли!

Она замахнулась, и он отскочил — кулак пролетел по воздуху. Раскрасневшаяся от напряжения, Нера небрежно зачесала растрёпанные волосы и поправила плащ. Взгляды, один — с хитринкой, другой — прожигающий недовольством, искрились, как оголённые провода. Она подняла левую руку и красноречиво явила средний палец, как раз между двух с кольцами. И бровь поднялась, точь-в-точь как у отца, только с издёвкой. Выкуси, жопа с ручкой!

— Верг!

— Извини, Данте, с сегодняшнего дня я бессилен.

Плечами пожал, как будто ему и правда жаль. Сам, мол, страдаю, но ничего не попишешь. А мы-то знаем, что «Оскар» не недоставили, а он просто затерялся где-то в бардаках «Почты «Пошёл ты!» России».

Руки в скрипящей коже сложились на груди. Данте наигранно вздохнул и покачал головой.

— За гитару спасибо. Мне понравилась.

— Хах, я знал! Но ты не думай, что это всё: вечером подарок чисто от меня.

Сюрпри-из! Как перед вспышкой просят улыбнуться, хотя, подождите, там обычно что-то покушать просят — неважно. А она не надеялась. Правда, всё равно никаких идей, что бы там могло быть, у неё не имелось. Хотела выпытать, но не стала, а жадный блеск в именинных глазах вызвал у него улыбку.

— Нера, поедем.

Да, у отца сегодня последний рабочий день. Вернее, рабочий именно здесь, именно в этом городе. Через три дня он уедет в региональный центр, где ему уже выделили казённую квартиру. Уедет от привычных улиц, коллег, друга и от неё.

— Не, я прогуляться хочу.

Кивнул. Но взгляд погрустнел.

— Ладно. Будь осторожнее!

И дверь захлопнулась. Никаких тебе возражений, протестов и сухих доводов разума. Поразительно!

— Я могу подвезти, если хочешь.

Протянул шлем. Она посмотрелась в своё кривое, до тонкости вытянутое отражение, покачала головой.

— Да не, спасибо. Пройдусь на своих старческих ногах.

— Давай-давай, тебе теперь полезно. Про игру не забыла? Придёшь?

— Во сколько?

Конечно, она забыла. Баскетбольный товарищеский матч с охранным предприятием, как его там, «Варят» или «Буряг», фиг его помнит. Не зря же он тренировался, в конце-то концов!

— В три пятнадцать.

— Я постараюсь.

Улыбнулся. Но почему-то внутренний голос не захотел наклеить ему широкую чёрную изоленту, чтобы удалить улыбку с его лица. Наоборот, хотелось, чтобы Данте улыбался так искренне, так тепло, так душевно всегда и не транжирил пустые лыбы на сокрытие истинных чувств.

— Давай, удачи!

— Пока.

Тёплая ладонь, ещё не облачённая в перчатку, провела по волосам. И как бы сильно ей ни хотелось, чтобы движение повторилось, Нера развернулась и пошла со двора. Не оглядывайся. А то передумаешь и запрыгнешь на мотоцикл. В спину ей длился сосредоточенный, с мучительной грустью взгляд.

Она махнула отцу, когда тот проезжал мимо: он махнул в ответ, и ямочка на секунду показалась. Она отсалютовала двумя пальцами соседу, когда тот чуть затормозил на кочке: за щитком было не видно, но она знала, что тот улыбается.

Чуть сыро, чуть холодно, но в целом не слишком ужасно. Скоро нагрянут снега, что будут периодически таять, оставлять грязь, лужи под ботинками, а потом всё застынет и покроется на несколько сантиметров белым покрывалом. Да, зима не за горами. А потом весна, первое летнее тепло, экзамены и переезд. Но тоска, что наваливалась на неё раньше при мысли о переезде, сейчас не появилась. Было слегка грустно, но тисками рёбра не сдавливало, сердце кровавой болью не вытекало из щелей.

Боги, какой ужас! Вся её жизнь — сплошные волны: то вверх, то вниз. И никогда — штиль. А сегодня что? Будто она на один день поставила на паузу тревоги, боли и разочарования. Просто разрешила себе жить.

Это мелочь, но есть у неё дурацкая традиция — дарить одноклассникам в день её рождения мерендинки. И вот она несла с собою 30 штук на радость им и себе.

— С днём рождения! Спасибо!

— Спасибо! С днём рождения!

На перемене перед вторым уроком раздала. Улыбки, беззаботный смех, быстрые объятия, рукопожатия. Куча-куча пожеланий.

— Пусть тебе повезёт. В смысле... Не так, чтобы раз — и всё. А так... крупно повезёт, чтобы, как в лотерее, на всю жизнь повезло!

Кириевская смущённо улыбалась, вертя в ладони мерендинку.

— Спасибо. Звучит круто.

— И тебе спасибо.

Взгляд в пол, щёки чуть красные. Ну, прелесть, а не девчонка. Её парень будет самым настоящим счастливчиком — вот уж кому точно повезёт!

Учителя не отставали и, прослышав, что у Неры день рождения, вставляли свои пять копеек. Несомненно, желали успехов в учебе, настоящей и будущей. Учитель химии даже в шутку предложил ей не писать самостоятельную, на что она вежливо отказалась. Ещё один повод доказать, что она интуитивно понимает органику? Почему бы и да. Классная руководительница обняла Неру, презентовала набор «пиши-рисуй»: ручки, карандаши, ластик — наговорила уйму лестных слов и, обняв, пожелала сохранить пытливый ум.

Из 30 мерендинок оставалось две: ещё две она раздала классной и учителю математики (не зря ж та мучилась с её хвостами). И, попытав удачу, она двинулась за угол школы.

Моросило, но ученики всё равно выходили на улицу покурить. Вокруг них — дым клубом, запахи разных фирм смешались. Но Нере не нужны были все: только одна.

Ника, смерив приятельницу холодно-удивлённым взглядом, дохнула белой струёй. На очках, словно прозрачные веснушки, оставались капельки. Закрылась, сложив руки на груди, но спустя мгновение, видя, что та не уходит, выстрелила недокуренной сигаретой.

— С днём рождения. Что, жопа уже, поди, сморщилась?

— Спасибо. Да нет, пока только-только начала.

Она протянула сладкий прямоугольник с доброй открытой улыбкой. Ника, смахнув прядь с лица, кивнула на мерендинку.

— Зачем?

— Да просто так. Я так хочу.

Карие глаза засветились, когда Ника всё же приняла небольшое угощение. Осмотрела с разных сторон изумлённым взглядом безумного учёного. Кто-то из толпы позвал её обратно, но та показала фак, и курящие дружно заржали.

— Ты можешь без проблем приходить ко мне после уроков, если хочешь. С отцом я договорилась.

Нахмурилась. Видимо, решила, что Нера хочет поглумиться над её папашей-алкашом, над тяжёлым детством и глупыми решениями. Но, не найдя ни грамма фальши на лице приятельницы, кивнула.

— Спасибо.

— Не за что. Хочешь, познакомлю тебя кое с кем? Он тебя отучит курить.

— Ты, чо, засранка, обалдела? Курево — это я, а я — это курево. Уничтожишь одно — погибнет другое.

— По-моему, ты просто зассала.

— Моя бабуля, величайшая оружейница, курила по пачке в день. И ничего с ней не было.

— Но убил-то её огонь.

— Не от сигареты. Какие-то придурки подожгли её мастерскую. Поэтому, засранка, даже не заикайся мне больше про это!

— Ладно-ладно. Кури на здоровье!

Вороная грива горделиво качнулась, и Ника улыбнулась. В целом, неплохая девчонка, только зубатит временами, но терпеть можно. Закинув руки друг другу на плечо, они двинулись к школе.

В полтретьего прозвенел звонок, и, быстро скатившись по перилам, Нера схватила плащ и вылетела на свободу. Заполошное сердце танцевало в груди то ли польку, то ли румбу. Плевать было, что назавтра куча домашки, а сядет она за неё поздно ночью. Плевать, что надо было подготовиться к контрольной по биологии (но она вчера всё читала, честно-честно). Девушка забежала в магазин, обнаружив, что мерендинок нет, взяла шоколадных конфет, бросилась по улице. Противная морось остужала её лицо, но мешала смотреть на дорогу. Она перепрыгивала лужи, расправив руки, мельтешила на бордюрах, с запозданием мчалась по переходам. Если бы отец увидел, он бы её из дома больше не выпустил. От этой мысли хотелось смеяться.

В десять минут четвёртого она вбежала по ступенькам спортивного комплекса, где проходили городские и — редко — межрегиональные соревнования. Шумные разговоры, хохот, ставки. Зрителей поглазеть на товарищеский матч собралось прилично, отчего её неприметную фигурку захлестнуло толпой, и Данте, вытягивавший шею, до последнего ждавший свою мелочь, так и не увидел её.

Она уселась на верхнем ряду с краю, то ли чтобы замечать даже крохотные детали, то ли чтобы тот, ради кого она бежала через несколько кварталов, смог быстрее её обнаружить. Пальцы тряслись, возможно, после физической нагрузки, сердце колошматилось и просило кислорода. А на лицо то и дело наползала глупейшая улыбка: ей приходилось себя одёргивать, когда замечала напряжение мышц. Внутренний ребёнок топал ножками и на ультразвуке кричал от радости.

Команды, левая — в белых футболках, правая — в чёрных, поравнялись друг напротив друга, пожали руки. Судья дал сигнал к принятию мест игроками. Издали она видела, как куцый хвостик Данте дёрнулся в оглядке. Она была готова махнуть ему, но он смотрел вовсе не в её сторону.

Свисток. Прыжок — мяч у чёрных. Скрип подошв по натёртому полу, один выше и протяжнее другого. Мужчины, все высокие и плечистые, играли резко, с давлением. Белые не отставали и, перенимая инициативу, выбивали себе очки. Толкались, обманывали, кричали для паса, вскидывали руки, сшибались коленями. Не очень понимая, кто куда и зачем, Нера увлекалась эмоциями толпы и следила за мячом либо за Данте.

Тот, как ни странно, не пытался ни через кого перепрыгивать, не старался забить поскорее, а едва ли не сразу передавал мяч. Он иногда восклицал что-то, с досадой улыбался и вытирал подбородок низом тёмной футболки. Когда снаряд оказывался в его руках, Нера ждала, что он выкинет нечто особенное, за что бы его непременно посадили на скамью, но он ничего не делал. Бережёт силы?

В перерыве она спустилась к первому ряду. Благо, скамья чёрных находилась аккурат там.

— Привет.

И расплылась, как масло на горячей сковороде.

— Привет, именинница! Я думал, ты не придёшь.

— Я с самого начала здесь.

Он широко и ласково улыбнулся в ответ. Облокотившись на перила, отделяющие трибуны и площадку, она хотела было коснуться его, убрать выбившуюся прядь за ухо, но остановилась, и рука повисла. Он подхватил её, распрямил ладошку и с задором хлопнул по ней. Громкий хлопок эхом разнёсся по залу. До дури счастливые, сами не зная почему, улыбались друг другу.

— Эй, демон-Димон, это твоя внебрачная дочь?

— Нет, конечно! Это моя невеста.

Мужики загоготали. Данте подмигнул ей, и Нера, неловко махнув, зардевшись щеками и ушами, вернулась на место в самом верху. Снизу, подставив ладонь надо лбом, игрок с коротким хвостиком наконец нашёл своего главного болельщика.

Во второй четверти (товарищеский матч был сокращён до трёх, чтобы не тянуть кота за яйца) он разыгрался. Или скинул все тормоза. То давил противника, не давая тому сделать шаг, то делал обманки, то чуть не подставился, зажатый между двух игроков, то отказывался пасовать, когда сокомандник был открыт. Он, словно бешеный бык, успевал оказываться в разных частях поля, мечась туда-сюда. И игра у товарищей складывалась не ахти. Зато счёт на табло был плюс-минус одинаковый.

— ..Слушай, ты можешь рисоваться после игры? Весь настрой сбиваешь.

— Да, и сам не играешь, и другим не даёшь.

Данте пожимал плечами. Он как будто в самом деле не понимал, что мешает, а не помогает. С виной в глазах смотрел на товарищей, хотя те не слишком журили: так, отчитали. И это было до безобразия странно, ведь он же — их руководитель. Или субординация на баскетбольном поле менялась?

— Эй, невеста! Скажи ему, чтобы игру не портил.

Она вновь спустилась к скамейке в перерыве, и кто-то из команды обратил на неё внимание. Хмыкнув, она сложила кулак и вытянула его в сторону Данте. Конечно, он разыграл ужас на лице, приложил руки к виску и на темечко, мол, слушаюсь и повинуюсь. Не хотела, но всё же улыбнулась, глядя на его пантомиму.

— Без победы не возвращайся.

— Со щитом или на щите, да?

— Только со щитом!

Хвостик мелькнул на прощанье, улыбка скрылась за поворотом головы. Какой чёрт в каком чёртовом аду укусил её влюбиться в него?

Похоже, он рассчитывал на то, что Нера произнесёт мотивационную речь или демонстрирует вескую причину победить. Ведь как ещё объяснить, что после перерыва Данте превратился в образцового игрока? Она ухмылялась, видя его быстрые салютования после голов, и качала головой. На самом деле, ей было без разницы, победят они или проиграют; её сердечко стукало равно от того, был это гол им или их. А когда он поднимал подбородок на верхние трибуны и утирался (только не смотри туда, Нера!), птица в клетке щебетала летние песни, прыгала на жёрдочке и подставлялась яркому солнцу. Солнцу по имени Данте. Вы не знали, но сегодня, в её день рождения, открыли новый парк аттракционов; нет, не в Измайловском парке, а прямо у неё в животе. Там бурлило, пустело, холодело, замирало и ухало в пропасть. А потом снова, а потом по кругу. Продлевать будете?

С разгромным счётом команда чёрных футболок победила в товарищеском матче. Игроки пожали руки и разошлись по раздевалкам.

— Если бы не середина игры, цены б тебе не было, Димон.

— Да-да, хоть сейчас в сборную по баскетболу.

— Да ладно вам. Ну, не успел он жертву принести дьяволу, с кем ни бывало.

Мужики подначивали его, беззлобно шутили. А он, лыбясь, как Чеширский кот, смотрел на девушку. Она протянула товарищам коробку конфет, за что удостоилась сначала удивлённых, потом задорных взглядов. Пусть попьют чай, отметят победу, ну, и её день рождения заодно. Мужики, попрощавшись, скопировали его движение двумя пальцами. С грустью Нера вздохнула.

— Ну, как тебе?

— Я ни черта не понимаю в баскетболе. Но мне понравилось.

— Отлично! Последний гол, кстати, я посвятил тебе.

— Спасибо.

Она не стала напоминать, что, филигранно обойдя оборону противника, он забросил кручёный мяч и свалился на пятую точку. Важно же не исполнение, а намерение.

Вот здесь, да, вот в этом моменте, когда все препятствия преодолены, когда все враги порублены, когда все лавры получены, здесь же обычно главные герои целуются? А потом за кадром говорят: «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день». Сейчас? Уже снимаем?

Блестящий шлем. Пальцы под подбородком регулировали ремень. Закинул ногу, следом села она и обхватила его. Прижалась крепко-крепко — кожа скрипнула, молния на куртке впилась в запястье. Прижалась и затихла, может, молилась, а может, просто радовалась. Чёрт бы с этим со всем!

— Что хочешь? Смотри, даже «Красный бархат» сегодняшний.

— «Наполеон»?

— Ты его, скорее, сломаешь, чем порежешь. Но если хочешь...

— Нет, тогда нет. М-м... Чизкейк?

— Ну, что за молодежь пошла! Ты можешь, пожалуйста, не ругаться?

— А что тогда? Морковный — бе. «Прагу» вот на 1-ое сентября ела. А ты что хочешь?

— Шоколадный или клубничный. Да, больше — клубничный.

Они, едва не прилипнув к витрине, глазели на торты. Высокие и низкие, круглые и прямоугольные, с толстым слоем крема и с творожной прослойкой, с орехами и с курагой — какие угодно. Их было так много, что Нера терялась и взяла бы всё, если бы могла. В задумчивости Данте тёр щетину и примерялся, что ему больше нравится: клубничный или клубничный.

— «Муравейник»?

Небольшая горка из муки и мёда, политая тонкой шоколадной струйкой, спряталась на нижнем ярусе. Девушка взглянула на мужчину с обречённостью и полным пониманием уготованной судьбы. Узнав, что горка тоже сегодняшняя, они взяли её и, на радость продавца, наконец выскреблись на улицу.

— Ты в курсе, что у тебя специфический вкус?

Подняв на него глаза, она вздохнула. Ты даже не представляешь, насколько специфический... Ему показалось на секунду, что Нера хотела что-то сказать, но её сине-зелёные зеркала блеснули грустью, и она ничего не произнесла. Лишь кивнула.

Уже явившийся в назначенное место дед, как чёрт из табакерки, встретил их, с непониманием взглянул на коробочку с муравейником, отнёс её на кухню. Он, похоже, кроме фотографии, ещё и ключи умыкнуть умудрился, раз оказался в квартире без чьего-либо ведома.

— Ну, что, утром прослушала лекцию о законопослушных гражданах?

— Спасибо, мне хватило этого ещё в 14 лет.

— Ах, да! Паспорт же тогда получают.

— Да и потом, не такой уж он плохой лектор. Просто скучный немного. Но повторять не хочется.

— Зануда.

— Дима, если человек разбирается в тонкостях какой-либо темы и готов направить другого в нужное русло, это не значит, что он зануда.

— А кто он по-вашему, Сергей Владимирович?

Дед с секунду думал. Глаза поднялись к потолку. Пожал плечами и выдал:

— Душнила.

Все трое покатились со смеху. Отец бы точно тут устроил морозильник, если б услышал их разговоры. И 911 их не спасло бы. Спасать было б нечего.

Нера принесла в гостиную электрогитару, уселась на диван и ещё раз осмотрела её. Под лампами корпус, казалось, переливался крохотными блёстками, будто в инструменте уже танцевал ритм и плясали звуки. Металлические заклёпки и лады отражали свет.

— Изящная.

Прокомментировал дед, чуть подавшись вперёд. Данте гордо ухмыльнулся и, присев, указал на удлинённую часть деки: там, чуть ли не на самом краю, краснел отпечаток чьих-то губ.

— Невана сказала, что эта гитара принесёт тебе удачу.

— Спасибо. А Невана — это..?

— Мы раньше в одной группе играли: она — на электронке, я — на басах. Правда, она всё ещё гастролирует.

— А ты даже «Кузнечика» сыграть не можешь.

— Мелочь...

Вздохнул, так тяжко, так лживо, что аж сам улыбнулся.

Поиграть она не успела: входная дверь открылась, и отец с развязанным галстуком шагнул через порог. Вот так новости! И, кажется, от него пахло алкоголем. Он, увидев домочадцев, улыбнулся, лениво, плавно, чуть скользко.

Данте присвистнул.

— Как ты доехал?

— Довезли. Изв-вините, я сейчас умоюсь и присоединюсь к вам.

Иногда кажется, что он робот, а не человек. Ну, кто в алкогольном состоянии выдаёт столько связного текста? Пошатываясь, он прошлёпал до ванной, повесил на ручку со стороны коридора пиджак и закрылся. Да, была у отца небольшая слабость организма: пьянел он быстро и беспощадно, притом без разницы, закусывал он или нет.

— Кажется, кто-то снял ручник.

Данте ещё секунду смотрел на дверь, откуда доносился плеск воды, и, бросив на девушку мимолётный взгляд, вернулся в гостиную. Повертев в руках трость, дед скомандовал:

— Давай вызывай доставку. Чего-нибудь сытного и побольше.

Пицца была вчера, шаурму Данте игнорировал, как опровергнутую сто лет назад теорию, бургеры не любил дед за их жирность и «неестественность» соуса. Поэтому она заказала огромный сет роллов, который наверняка, даже если трое взрослых упьются вусмерть, останется назавтра.

Когда дверь за доставкой закрылась, отец вышел из ванной, свежий, идеально зачёсанный, пьяной ленности ни в одном движении. Да, трезвеет так же невероятно мгновенно. Войдя в гостиную, он сконфуженно оглядел собравшихся, но никто не выказал своё удивление, вернее, всемирное изумление поведением идеального отца, сына и друга.

Мало-помалу вечер набирал обороты. Мужчины выпивали каждый своё, Нера — только сок. Жуясь, она рассказывала про поздравления от одноклассников и преподов, смеялась на колкие выпады соседа, журила его единоличную игру в баскетбол. Иногда дед отвлекал её, спрашивая про начинку роллов, и она сбивалась, начинала с конца или середины. Отец тоже поделился, что коллеги всё же уболтали его выпить за последний рабочий день в этом здании суда, заговорили его, и он опоздал к назначенному времени. Дед пошутил, что сын женился второй раз на самой беспристрастной женщине — Фемиде. И внучка про себя согласилась.

— Мой, чур, первым открывай.

Дед протянул умело спрятанный на диване и чудом не раздавленный подарок.

— Мне тут птичка донесла, что Вы, мадам, не брезгуете пробовать табак. Соответственно, я нашёл то, что может прийти Вам по вкусу.

Отец пронзил его уничижительным взглядом, но дед сделал вид, что не заметил. Она прикусила губу изнутри в страхе, что сейчас развернётся лекция о вреде курения, о потакании вредным привычкам, о зыбкости численного значения возраста. Но, пока раскрывала коробку, не услышала ни слова.

В прямоугольном футляре на фиолетовом бархате лежала вырезанная из кости курительная трубка, белая, с песчаными подтёками. Мундштук, чуть загнутая трубочка с просверленной дырочкой, крепилась к стаммелю, украшенному искусным, но невычурным орнаментом. Кант выхода для дыма блестел позолоченным металлом. Чуть дотронулась — поверхность гладкая, чуть прохладная.

— Красивая... Настоящая?

— Курить всё равно из неё не сможешь: это муляж.

Эх, а она на секунду понадеялась, что попробует раскурить эту прелесть! Как в старых фильмах про джентльменов и леди. Он достал трубку и повертел: чаша, куда в теории толкают табак, была запаяна. Единственное, что можно было туда засунуть, — одну фалангу, но даже так она бы не выкурила собственный палец. Нера усмехнулась и вернула подарок на бархат.

— Спасибо.

Отец заметно расслабился, видимо, мысленно перетрухнув после слов деда. И удостоил трубку строгим взглядом ценителя прекрасного.

— Из Амстердама?

— Нет. Один знакомый из Стамбула подарил занятные вещицы, в том числе и эту трубку.

— Как начало коллекции, я думаю, вполне сгодится.

Она улыбнулась на приподнятые в удивлении брови отца. Машинально коснувшись красной броши на груди, дед солидарно кивнул внучке.

— Теперь моё.

Данте подал аляповатый пакет, перевязанный бантом. Она нахмурилась, поскольку там было явно нечто, не требующее картонной коробки. Одежда? Подушка? Игрушка? Гадая, краем глаза девушка замечала взволнованный взгляд мужчины.

Когда упаковка разодралась (да простит её отцовская правильность), наружу явилась чёрная кожанка, почти такая же, как у Данте. Только на ключицах значился ремешок на заклёпке, и на тыльной стороне рукавов бряцали застёжки. Обладеть! Ну, и выдумщик! Покрутила её, осмотрела, потрогала подкладку. Она поднялась под любопытственные взгляды, набросила куртку и... ощутила себя, как надо. Как родная сидела. Будто сам подаривший заволок её, обнял, стал второй кожей. Тепло, уютно, комфортно. Всё. Никогда не будет снимать: только мыться, спать и есть без кожанки, а во всё остальное время — в ней. А как он выбирал? Неужели отец с размером подсказал?

— Офигенно круто! Спасибо.

В ответ губы расплылись, и он, внимательно осматривая именинницу, кивнул.

Куртка, возможно, была особенным подарком для неё, да и для него тоже. Как будто он дал ей не просто моток ниток, скреплявших скрипящую ткань, не просто блестящие и звенящие замки, а отдал часть себя. Не одежду, а собственную душу. Звучит слишком слащаво, но сердце от такой мысли сжималось радостью и наивной, просящей надеждой. Как вогнать внутрь себя то, что не имеет выражения в её словарном запасе? Как сделать его единым с её существом?

Она провела ладонью по рукаву и нехотя, с сожалением сняла кожанку. Отец решил благосклонно не обращать внимания на горящие глаза дочери.

— Ну, что, внучка. Уже чувствуешь себя старой?

Нера, жадно жуя ролл, скривила рот. А потом оказалось, что она так усмехнулась.

— Не старее тебя, дед.

Он засмеялся, пенсне на носу подпрыгивало вместе с плечами.

— Ну, хотя бы опытнее? Или мудрее?

Не задумываясь, она выпалила:

— Да всё так же, дед, всё так же.

— Оно всегда так кажется. Пока не оглянешься назад и не окинешь взглядом пройденную дорогу. Вроде, изо дня в день одно и то же, а оно, гляди, как получается: шаг за шагом меняешься, день за днём становишься лучше.

Сухая, жилистая, чуть дряблая рука тепло опустилась на молодую.

Уже потом, лёжа в темноте, глядя в мрачное окно с голыми ветками, она согласится с дедом. Всё-таки что-то, едва видимое, крошечное, меняется в ней, крутится, движется. Невооружённому взгляду не видно, но знающему — заметно очень ясно.

— Спокойной ночи, Нера. Всё хорошо?

В щели показалась голова отца. Он, в халате, с упавшей на лоб прядью, шептал ей, как тать в ночи.

— Да, всё замечательно. Спасибо за сегодня.

— Не за что. Отдыхай.

Она хотела оттянуть момент одиночества, хотела сказать что-то ещё. Но оно должно быть важным, предельно необходимым, достойным его внимания.

— Пап... Спасибо за всё...

Наверняка он не планировал услышать эти слова. Бесспорно, он надеялся их услышать вообще когда-нибудь, может, в отдалённом будущем, но не сейчас. Тишина с его стороны, замешательство, даже робость перед искренним выражением чувств. Как же редко, оказывается, она его благодарила! Быть может, вовсе никогда?

— Спокойной ночи, пап.

Он кивнул и, прикрыв дверь, удалился к себе.

Подумаешь, сказала «спасибо». Они сегодня все трое дали ей частичку себя, а это намного-намного дороже.

Завтра будет сложным днём, да и через неделю выдастся пару дней, когда она будет чувствовать себя на дне. Да и следующий месяц не застрахован от провалов. Но пусть так, она будет готова встретить трудности и боль, усталость и разочарование. У неё ведь появились новые знания, с близкими людьми, оказывается, не так ужасно иногда поговорить по душам, а шкаф пополнится очередными сломанными граблями. Но разве она такая одна?

И то чувство — любовь или нет, называйте, как хотите, — что заставляет её существо дрожать в восторге при виде Данте, — настоящее оно или нет — делает её живой. Наивно? По-детски? Плевать. Зато сердце воистину поёт, губы улыбаются искренне, а глаза замечают всё больше прекрасного. Ей хочется верить в лучшее, но она не требует ничего из того, что не принадлежит ей. В затаённом уголке души она надеется, но не более. Зачем просить у ветра грома? В долгие ночи она будет молиться — не чтобы полюбил её, а чтобы он был счастлив — и не просить этой участи себе. Она будет ждать, с улыбкой на лице прятать слёзы и находить в мире миллионы его частичек.

А любовь? Ну, разве ж это не она?

Гриф прислонённой к стене гитары поблёскивал в лунном луче. На спинке стула покоилась кожанка. В коробочке отчаянно дожидалась курева декоративная трубка. И рядом лежала последняя мерендинка.