Наследница двух лун (гет)

В Большом Зале царил хаос, красивый лишь на первый взгляд. Слуги, словно муравьи, разносили по длинным столам столовое серебро, которое весило непозволительно много. Именно с одним таким проклятым тяжелым судком — массивной посеребренной чашей для жаркого — у меня и случилась беда.

Я пыталась водрузить его на центральный стол, но нога предательски подвернулась на отполированном до зеркального блеска полу. Чаша выскользнула из рук и с душераздирающим грохотом покатилась, оставляя на камне вмятину и длинную царапину. В наступившей тишине этот звук был подобен удару гонга.

— Ну что ж, это прекрасно, — раздался у меня за спиной знакомый хрипловатый голос, полный едкой усмешки. — «Землянка» решила оставить свой автографов в истории Камнеграда.

Я обернулась. Герард стоял, прислонившись к косяку двери, в своей вечной запачканной рубахе, которая здесь, среди сверкания металла и шелка, выглядела вызовом. В руках он держал связку увесистых подсвечников, которые, казалось, весили для него не больше пера.

— Я случайно, — сквозь зубы процедила я, уже чувствуя на себе осуждающие взгляды других слуг.

— Это заметно, — он невозмутимо подошел, поставил подсвечники и одним мощным движением поднял злополучный судок. Он осмотрел вмятину. — Ну, Георгий будет в восторге. Спасибо, что бизнес двигаешь.

Я готова была расплакаться от ярости и беспомощности. В этот момент из-за колонны, словно ангел-утешитель, появилась Аманда с охапкой льняных салфеток.

— Все хорошо, все под контролем! — звонко сказала она, нарочито громко, для окружающих. — Вероника, дорогая, ты не ушиблась? Ах, эта проклятая плита, ее еще король-прадед отполировал, все на ней скользят!

Она бросила салфетку на царапину, словно накрывая стыд, и мягко, но настойчиво подтолкнула меня к столу.

— Герард, будь другом, — повернулась она к нему с самой обезоруживающей улыбкой. — Эти подсвечники нужно расставить вдоль центральной оси. А они, знаешь ли, капризные — если не по линии, свет на стол ляжет криво. А у тебя глаз — алмаз, ты у кузнеца все по уровню выверять привык.

Герард фыркнул, но в ее лести была неотразимая логика. Он взял один из подсвечников.

— А она что делать будет? — кивнул он в мою сторону. — Следующее блюдо ронять?

— Вероника будет помогать тебе, — без тени сомнения заявила Аманда. — Она с той стороны будет проверять, ровно ли стоят. Работайте в паре, так быстрее. И безопаснее для фарфора, — добавила она с намеком.

Она сунула мне в руки мерную ленту, шепнув на ухо: «Держи дистанцию. И дыши глубже. Он не так страшен, как рявкает».

И вот мы стоим по разные стороны бесконечно длинного стола. Я разматываю ленту, он ставит чудовищно тяжелый подсвечник.

— Левее, — говорю я.

— И так ровно, — парирует он, не глядя.

— По мерке — нет. На два пальца левее.

Он смотрит на ленту, потом на меня. В его серых глазах вспыхивает не вызов, а что-то вроде профессионального азарта. Он двигает подсвечник.

— Довольно?

— Довольно, — я делаю отметку.

Мы двигаемся к следующей точке. Молчание висит между нами, густое, но уже не такое враждебное, наполненное сосредоточенностью на деле.

— А ты и впрямь не знаешь, как держать молот? — неожиданно, уже без насмешки, спрашивает он.

— Нет, не знаю, — честно признаюсь я. — В моем мире… этим занимаются специальные машины.

— Машиновы, — повторяет он, и в его голосе звучит уже не насмешка, а неподдельное, почти детское любопытство. Он ставит следующий подсвечник. — И они не скользят на полированном полу?

В его тоне была такая искренняя попытка понять, что я невольно рассмеялась. Коротко, срывающимся смешком.

— Нет. У них как бы другая система сцепления.

Он кивает, будто принимает это к сведению как серьезный технический факт.

— Герард! Вероника! — окликает нас Аманда, появляясь с подносом, полным хрустальных бокалов. Она окидывает нас довольным взглядом. Видит, что мы не грыземся, а работаем. — Отлично справляетесь! Герард, ты когда-нибудь мог подумать, что твой зоркий глаз пригодится не только для поиска раковин в металле?

— Никогда, — бурчит он, но уголок его рта дергается.

— А ты, Вероника, прямо с линейкой родилась! — Аманда подмигивает мне. — Продолжайте в том же духе. Я пойду, пока фарфор не начал летать сам по себе.

Она исчезает, оставив нас снова наедине.

— Ладно, «землянка», — говорит Герард, и в этом прозвище уже нет презрения. — Давай закончим эту каторгу. А то король твою царапину увидит и решит, что это новый герб нам выбили.

Мы продолжаем работу. Уже быстрее, почти синхронно. И когда последний подсвечник занимает свое место, образуя идеальную сверкающую линию, мы оба невольно задерживаем взгляд — сначала на столе, потом друг на друге.

Он первый отводит глаза, смахивая невидимую пыль с рукава.

— Ничего, — буркнул он. — Для первого раза.

Он развернулся и зашагал прочь, оставив меня одну перед сверкающим, идеально симметричным столом и с неожиданным, теплым чувством маленькой, совместной победы. И с мыслью, что этот грубый кузнец, возможно, не совсем безнадежен.

* * *

После изнурительного дня подготовки к очередному королевскому приему у меня случилась досадная, дурацкая оплошность. Я забыла в прачечной свое зеркальце. Не просто безделушку — мою единственную ниточку. Маленькое, простенькое, в стальной оправе, оно было единственным, что перешло со мной из того мира в этот. Едва обнаружив пропажу уже в поздних сумерках, я, проклиная свою рассеянность, почти побежала обратно в служебные крылья.

Прачечная была пуста, тиха и пахла влажным полотном и остывшей золой. На привычной полке у окна, где я всегда его оставляла, не было ничего. Острая, леденящая паника сжала мне горло, заставляя дыхание сбиваться. Неужели украли? Или выбросили как хлам?

И тут меня осенило. В последней спешке я могла задеть его локтем, и оно, должно быть, соскользнуло прямо в ту самую огромную корзину для грязного тряпья, которую как раз должны были отнести в подсобку у кузницы. Туда, где стирали пропахшие потом и сажей вещи.

Я, не раздумывая, побежала.

Дверь в подсобку была приоткрыта, и из щели лился теплый, неровный свет — живое, трепетное дыхание огня. И доносился звук. Тихий, ритмичный, настойчивый — поскрипывание, будто кто-то с величайшей осторожностью водил чем-то очень твердым по чему-то очень плотному.

Я замерла на пороге и заглянула внутрь.

Герард сидел на перевернутом бочонке у крошечного, почти игрушечного столика, заваленного стружкой. Его огромная фигура сейчас была согнута в сосредоточенной, почти нежной позе. В его руках — тех самых, что вращали тяжелейший молот, — теперь замерцало лезвие тончайшего резца.

Из небольшого обломка темного дерева, похожего на орех, появлялась крошечная лиса. Ее острый, нюхающий нос, настороженные уши, пушистый хвост, закрученный в плотное колечко — каждая деталь была проработана с такой тщательностью, что казалось, вот-вот она дрогнет и юркнет в щель между половицами. Рядом, на потрепанной тряпице, уже лежали другие фигурки: дракончик, свернувшийся калачиком; кот, умывающий лапкой мордочку; птичка с чуть приоткрытым клювом.

Как это было необычно! Сказать, что мой мир просто перевернулся с ног на голову, недостаточно. Ни за что бы не подумала, что этот грубый, вечно насмешливый кузнец, пропахший потом и металлом, умеет создавать такую тонкую красоту. Забыв, зачем пришла, я стояла и наблюдала за ним. Я неаккуратно переставила ногу, и щель в полу скрипнула под ней.

Герард вздрогнул так, будто его застали на месте преступления. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнул ужас, мгновенно сменившийся яростью — яростью от этой внезапной уязвимости. Одним движением он сгреб все фигурки в большую, потрепанную рукавицу и швырнул ее в дальний угол, заслонив собой стол.

— Что ты тут забыла?! — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в маленькой комнатенке. — Шпионить приперлась? Уголки выискиваешь, куда бы гадость подбросить?!

Он был похож на раненого медведя, застигнутого в самом логове. И этот его страх, эта отчаянная попытка защитить свое сокровенное, ударили по мне сильнее любой его прошлой грубости. Страх накатил, и я вновь почувствовала себя так, будто я опозорилась где-нибудь в школе. Я была готова провалиться сквозь землю, лишь бы он не видел меня.

— Я… я не… — я с трудом выдавила из себя слова. — Я искала свое зеркальце. Думала, потеряла здесь.

— Зеркальце? — он фыркнул, но напряжение в его могучих плечах немного спало. Он кивнул на полку у двери. — Валялось в углу. Подобрал.

Там, среди всякой рухляди, лежало мое зеркало. Но сейчас оно меня почти не интересовало.

— Это… это ты делаешь? — тихо спросила я, кивнув в сторону угла, где лежала рукавица.

— Не твое дело, — отрезал он, отворачиваясь и снова принимаясь грубо сгребать инструменты, но его руки, я заметила, слегка дрожали. — Это так, от скуки.

— Они просто невероятные, — сказала я, и в моем голосе прозвучала такая искренняя, безоценочная похвала, что он замер. — Почти как живые. Я никогда не видела ничего подобного.

Герард медленно повернулся. Он изучал мое лицо, выискивая насмешку, жалость, фальшь. Но нашел только неподдельное восхищение и, может быть, легкую грусть — оттого, что он так яростно прячет эту красоту.

— Здесь… — он прокашлялся, — здесь такое не в почете. Настоящий мужчина — это молот, сталь, сила. А это… бабьи затеи. Насмешкам бы только подвергли.

Он произнес это с такой горечью, что я вдруг поняла, что его грубость, насмешки — это не столько характер, сколько панцирь. Крепкий, стальной панцирь, которым он защищает то, что считает своей слабостью.

— В моем мире, — осторожно начала я, делая шаг внутрь, — есть великие художники. Мужчины. Они создают такие вещи, что перед ними замирают короли. Их дар — это и есть сила. Другая, но все же сила. — Я посмотрела прямо на него, стараясь, чтобы он увидел во мне не горничную и не чужачку, а того, кто способен понять. — Твой дар прекрасен, Герард.

Он молчал, сжав кулаки. Воздух между нами был натянут, как тетива, но вся прежняя агрессия из него ушла, сменившись чем-то напряженным и новым.

— Никому ни слова, — наконец выдохнул он.

— Обещаю, никому не скажу, — без колебаний пообещала я.

Я подошла к полке и взяла свое зеркальце. На секунду наши взгляды встретились снова. В его глазах уже не было ужаса. Была настороженность, недоверие, тень какого-то нерешительного любопытства.

— Спасибо, что подобрал, — сказала я.

Я ушла, оставив его одного в свете одинокой свечи. Должно быть, он тихо радовался, что его тайну не растоптали.