Пуховое чудо Фимы (джен)

Время сжималось как удавка. Три дня. Цифра горела в сознании Ефимии Петровны раскалённым клеймом. Три дня — и либо побег в неизвестность, либо кабала к Хайнесу. Каждый час, каждая минута в усадьбе Агаты была пыткой ожидания и страха разоблачения. Но страх теперь был не парализующим, а мобилизующим. Он заставлял каждую клетку её чужого тела работать на пределе.

Физическая боль стала её постоянным спутником, фоном существования. Но это была уже иная боль. Не просто ноющая слабость или следствие побоев, а боль усилия. Боль мышц, которые начали вспоминать, что они существуют. Боль суставов, вынужденных выдерживать чуть большую нагрузку. Боль усталости после ночных «уроков выживания».

Ночи были самым ценным временем — отрывая часы от своего сна, она тренировалась. Фима вела свой бой с телом и слабостью Алфимии, не забывая вслушиваться в звуки ночного дома, чтобы не быть застигнутой врасплох.

С одной стороны было жаль девчонку — с другой тело теперь её, и оно нужно ей крепким! И поэтому — Фима стояла у стены, прижавшись спиной, ноги чуть согнуты. «Поза часового», — вспоминала она блокаду Ленинграда. Минута. Две. Мышцы бёдер горели огнём, колени дрожали. «В окопе стояли сутками... на морозе...» — мысль-мантра. Выжимала через силу лишние секунды. Пот — ледяными ручьями по спине.

Следом — в качестве передышки, подъёмы на носках: медленно, превозмогая дрожь в икрах. Десять раз. Пятнадцать. Каждый подъём — шаг по горной тропе к свободе.

Потом — приседания: цепляясь за край кровати, она медленно опускалась. Глубоко — нет сил. Полуприсед. Бёдра горели, спина протестовала. Пять раз. Потом шесть. «На заводе грузы таскали тяжелее...» Она должна выдержать и стать сильнее!

Отжимания от стены: Не от пола — тело не выдержало бы. От холодной каменной стены. Руки дрожали, но она заставляла их сгибаться и разгибаться. Десять раз. Потом двенадцать. Каждое движение укрепляло мышцы, столь необходимые для ношения узла и отпора.

Растяжка заставляла молча плакать: скованность тела Алфимии была чудовищной. Каждый сантиметр свободы движений добывался с трудом, но был необходим для пролезания в окно, лазания, быстрого бега. Ну и тренировка дыхания — ей это было жизненно необходимо.

Изобразить сонное, выровнять после работы сбившее, просто научиться дышать полной грудью. «Дыхание — жизнь. Контроль дыхания — контроль страха», — вспоминала она наставления старого врача в эвакогоспитале.

И обязательное: отработка бесшумного шага по воображаемому лабиринту скрипучих половиц. Затаив дыхание, она скользила тенью по крошечной каморке. Однажды ночью за дверью скрипнула половица — Фима замерла, сердце в горле заколотилось. Шаги прошли мимо. Служанка? Клара? Риск был смертельным.

Утро после таких «уроков» было адом. Тело ныло так, будто его переехал тот самый грузовик. Подняться с кровати было подвигом. Работать — каторгой. Но Фима замечала крошечные изменения: ведро воды казалось чуть легче, ноги меньше подкашивались при долгой стирке, она смогла удержать равновесие, когда Оттон «случайно» толкнул её у колодца. Тело начинало подчиняться. Медленно. Мучительно. Но начинало. Воля Фимы продавливала немощь Алфимии.

Её самым ценным трофеем стала выкинутая на мусор потрёпанная карта — успела утянуть себе, скомкав как бумагу для тепла и сунув под одежду. И уже в каморке при тусклом свете свечи, обугленной палочкой, она прокладывала путь.

Карта показывала, где усадьба, что вокруг и главное, где те самые Козьи Скалы. Осознав первый раз расстояние, Фима чуть не впала в отчаяние. Она не дойдёт! Умрёт в пути от голода и усталости!

Но потом взяла себя в руки и стала думать.

Ланка утверждала, что это глушь. Ну для девчонки, дальше соседнего села или хуторов не бывавшей — и верно, глухомань несусветная. Но если вдуматься… Сладкоключье пусть и было провинциальным имением, однако и отсюда выбирались в столицу, Элькенборг. Были и другие города — девушка видела отметки на краях карты, в ту или иную сторону, с подписями.

Судя по тому, что она слышала, искомое находилось где-то на северо-западе. Значит там рано приходит зима, и довольно холодно, но она справится.

Кончик самодельного уголька помечал вероятные преграды и опасности: вот мост через быструю и глубокую реку (крепкий ли? Есть ли брод? И если есть — то где?), вот здесь — роща, дальше — лес (где, по слухам, водились волки — и были случаи, что задирали и людей, вот где её нож-самоделка пригодиться может). Выселки, ещё какие-то хутора — их лучше всё ж обойти стороной.

Приметы — что-то всплыло в памяти Алфимии, что-то она услышала в разговорах. Огромный разлапистый дуб с характерно обломанной веткой и дуплом — его упоминали приходившие в усадьбу крестьяне, мельница — пусть далеко, зато видно, и она как раз в нужном направлении, потом гряда холмов, поросших каким-то приметным кустарником. Но как ещё ориентироваться? «А по солнцу. По звёздам. Главное — на северо-запад», — твердила она себе.

То есть на закат и на север. На северной стороне деревьев мох растёт, так их в школе учили когда-то. Но это днём. Ночью… Ночью будет труднее.

Расстояния же представлялись сущим кошмаром. Фима по старой памяти мыслила километрами. А тут все всё мерили вёрстами, дневными переходами, какими-то ещё способами. Вот день пути — это сколько? Двадцать километров? Тридцать? Дольше? Меньше? И то — может это вполне преодолимое расстояние для здорового мужика или крепкой бабы.

А для этого хилого тела, пусть и укреплённого немного её усилиями? Для неё такой переход мог растянуться на двое суток, а то и больше. Это по хорошей погоде, и при удачном стечении обстоятельств. А если нет?

Значит, надо ухватить еды столько, чтобы хватило дня на три. И ещё нужны деньги…

Да, как сказал один умный человек — “для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги”. У неё вот тоже… война. И деньги ей нужны как воздух.

В памяти Алфимии были воспоминания о том, как её посылали с поручениями то в лавку, то к мастеру. И местные деньги она видела. Видела она их и прежде — когда был жив отец.

Медные, серебряные, даже золотые монеты разного размера и достоинства. Но прежняя Алфимия не давала себе труда оценить, что сколько стоит — “пусть купцы об этом думают”. Зря, очень даже зря. Ну да что теперь…

Теперь местные деньги предстояло оценить уже Фиме — что можно купить на медянку, самую мелкую монету, сколько, например, стоит курица? А пара пирогов, самых дешёвых на торгу? Две медянки? Три? Что можно купить на сребряк? Или на злотан?

По всему выходило, утянуть она сможет очень мало. Осмотрев себя, нашла дешёвенький медальон, видать, не позарились на него жадобы. Потёрла пальцем. Поскребла ногтем. Блеснул потускневший металл, светлый. Серебристый. Серебро? Если продать или обменять — что она получит? И получит ли…

За участок земли в горах с какими-то постройками и с одичавшими козами Агата надеялась выручить хорошо если несколько сребряков — по её словам. А пух... Если он есть... Сколько может стоить килограмм — или по местным меркам, фунт — хорошего пуха? Она не знала здешних цен, но знала ценность сырья. Это была её потенциальная валюта свободы. Пока — абстрактная.

Боль в мышцах после тренировок, боль в натруженных руках от работы, боль от голода (она продолжала откладывать еду в тайник), головная боль от постоянного напряжения и недосыпа — всё это сливалось в один сплошной гул, конкурирующий со звоном в ушах. Но Фима училась существовать поверх боли. Она превращала её в топливо. Каждый укол в мышце напоминал: «Ты сильнее, чем была вчера. На шаг ближе к горам». Её воля, закалённая в горниле двадцатого века, становилась титанической. Она управляла этим хрупким телом, как генерал обескровленной, но не сломленной армией. Цель оправдывала любые мучения.

Но… С недавних пор Фима обнаружила, что у неё есть тайный союзник.

Йохан.

Молчаливый старый конюх был частью пейзажа усадьбы, как сарай или колодец. Сутулый, с лицом, изборождённым морщинами и старыми шрамами, он редко поднимал глаза, ещё реже — говорил. С Фимой-Алфимией он не общался вовсе, лишь иногда бросал на неё быстрый, невыразительный взгляд из-под густых седых бровей. Она считала его таким же бездушным придатком к хозяйству, как и всех. Но видно — ему было не по нутру, как обращаются всякие пришлые с законной наследницей всего этого.

Однажды, когда Фима, согнувшись в три погибели, отчаянно пыталась вычистить затвердевшую грязь из угла денника (работа, явно предназначенная для кого из крестьянских мужиков, нанимавшихся на работу, но из-за скупости новой владелицы часто уходивших ни с чем, ну а теперь свалившаяся на неё), Йохан неожиданно оказался рядом. Девушка вздрогнула, осторожно покосившись на него.

Ударит? Оскорбит? Что?

Он молча протянул ей скребок. Не тот тупой обломок, которым она мучилась, а острый, крепкий, настоящий скребок конюха. Фима вздрогнула, подняла глаза. Их взгляды встретились. В его глазах, тёмных и глубоких, как лесные озёра, не было ни жалости, ни насмешки. Было понимание. Понимание тяжёлой работы. И, возможно, тень чего-то ещё — воспоминания? Собственной несвободы? Он знал её? Помнил, что она была другой?

Она молча взяла скребок, кивнув. Не благодарности (это могло быть опасно), а просто подтверждения: «Принято». Работа пошла вдесятеро быстрее. Йохан постоял секунду, наблюдая, как она, уже с меньшим усилием, сдирает грязь, потом развернулся и ушёл вглубь конюшни. Больше в тот день он не появлялся.

Это был микроскопический контакт. Ни слова. Только взгляд и скребок. Но для Фимы это значило очень многое.

Первое: её труд признавали. То есть она была в его глазах не бесполезной дармоедкой и приживалкой, а человеком, что выполняет тяжёлую работу. Нужную. Второе — помощь. Молчаливая. Удобный качественный инструмент — значит работа будет выполнена как следует и в срок. И её не накажут (а уж на придирки и наказания Агата была щедра как никто — дня не проходила без того, чтобы хоть кому да не досталось), может даже чуть лучше покормят.

Безопасность — Йохан не скажет. Не донесёт. И ему не нравится происходящее с ней и в усадьбе. Ещё не союзник… но молчаливо поддерживает. Это уже немало.

Закончив работу, Фима спрятала скребок в укромном углу сарая. Возможно, он пригодится не только для чистки. Он стал её первым трофеем надежды на человечность в этом аду.

Вечером, запертая в каморке, Ефимия Петровна разглядывала свою трофейную карту при тусклом свете лучины. В крохотной нише за плинтусом были припрятаны два сальных огарка — тоже припас на дорогу — по прошлой жизни она помнила, что сальные свечи можно есть. Крысы вот их ели…

Девушка покривилась от гадкого привкуса прогорклого сала — она попробовала свечечку. Но голод — не тётка. Боль в мышцах была приятной усталостью бойца после учения. Два дня. Она съела один из самых маленьких сухарей — награду за сегодняшние усилия. Вкус плохо пропечённого хлеба отдавал плесенью, зато помог избавиться от привкуса свечки.

Она посмотрела на свои руки. Всё ещё тонкие, с синяками и ссадинами, но... на них проступили едва заметные тени мышц на предплечьях. Не иллюзия. Результат. Тело менялось. Подчинялось.

«Уроки усвоены, — подумала она, гася лучину и погружая каморку во тьму. — Тело крепчает. Карта — в голове. Дорога — ждёт. Даже в этом аду нашёлся человек, не плюнувший в лицо. Значит, шанс есть.»

Она легла на жёсткую постель, прислушиваясь не только к скрипам дома, но и к новым ощущениям в своём теле — к этой нарождающейся силе, купленной болью и волей. Звон в ушах от уже ставшей привычной слабости стал тише. Его заглушал ритмичный стук сердца — не испуганного, а готовящегося к бою.

Завтра — последний день подготовки. Послезавтра — побег. Или смерть.

Но Фима выбирала бой.