Влад. Истоки агонии (джен)

Сон не приходил. Он лишь прикидывался сном — череда обрывков, где жёлтая верёвка сплеталась с узором гостиничных обоев, а стук колёс поезда сливался с чьим-то тяжёлым дыханием за стеной. Я лежал на жёстком диване, уставившись в потолок, по которому ползла трещина, похожая на карту неизвестной страны. Нашей новой страны.

Мама уже не спала. Я слышал, как она ворочается на скрипучей кровати, как зажигает и почти сразу тушит сигарету — звук металлической зажигалки был отчётливым, как выстрел в тишине. Дым, едкий и дешёвый, медленно заполнял комнату, смешиваясь с запахами плесени и отчаяния.

— Влад? — её голос прозвучал хрипло, негромко.

— Я не сплю.

— Выходим. Надо посмотреть, куда мы попали. Надо понять правила.

Правила. В этом слове теперь заключалась вся наша жизнь. Не законы, а правила. Правила выживания.

Мы вышли на улицу на рассвете. Воздух был густым, влажным и холодным, словно город выдыхал не кислород, а тяжёлую, промозглую усталость. Небо висело низко, свинцово-серое, безнадёжное. Зареченск в предрассветных сумерках напоминал гигантскую, заброшенную мастерскую. Дома-пятиэтажки стояли кривыми рядами, их фасады были испещрены трещинами и тёмными подтёками. Кое-где в окнах горел жёлтый свет — такие же неспящие, как мы.

Мы пошли наугад. Ноги сами несли нас по разбитому асфальту, мимо заколоченных витрин магазинов, мимо ржавых детских площадок, на которых никто никогда не играл. Город молчал. Но это была не мирная тишина — это была тишина затаившегося хищника, тишина после драки. Она была густой, звонкой и полной невысказанных угроз.

Мы вышли к какому-то пустырю. Вернее, к месту, которое когда-то, возможно, было парком. Теперь это было просто поле, заросшее бурьяном и утыканное сломанными бутылками. А за ним, за ржавым забором с дырами, виднелись длинные ряды гаражей. Гаражный кооператив «Рассвет». Ирония названия резанула, как осколок стекла.

Именно оттуда, из-за гаражей, донёсся первый звук, нарушивший мёртвую тишину. Не крик. Не ругань. Глухой, влажный удар. Как мешок с песком, упавший на бетон. Потом ещё один. И тихий, сдавленный стон.

Мама схватила меня за руку, резко остановившись. Её пальцы впились в моё запястье.

— Не ходи туда.

Но я уже смотрел. Сквозь дыру в заборе было видно часть прохода между гаражами. В тусклом свете одинокого уличного фонаря, который почему-то ещё работал, двигались тени. Две фигуры, сцепившиеся в странном, медленном танце. Одна — крупнее, мощнее, наносила методичные, тяжёлые удары в корпус второй. Вторая — уже почти не сопротивлялась, лишь судорожно вздрагивала при каждом попадании. Рядом стояли ещё несколько человек. Они не кричали, не подбадривали. Они просто стояли и курили, наблюдая, как будто смотрели рядовую рабочую процедуру.

Это не была драка. Драка — это вспышка, ярость, хаос. Это было нечто иное. Исполнение. Наказание. Способ общения. Удар — аргумент. Стон — ответ.

Крупная фигура наклонилась, что-то сказала, его голос был низким, хриплым, но слов я не разобрал. Потом он развернулся и, не глядя на лежащего, пошёл прочь, скрываясь в темноте между гаражами. Остальные потушили сигареты и неспешно последовали за ним. На бетоне осталась лишь одна тень, которая медленно, с трудом поднялась на колени, потом на ноги, и, сгорбившись, поплелась в противоположную сторону, волоча за собой разбитое достоинство.

Мама выдохнула. Её рука дрожала.

— Вот и правила, — прошептала она. — Никакой полиции. Никаких свидетелей. Сила. Только сила.

Мы развернулись и пошли обратно, в сторону центра, которого, как я начал понимать, тут не было. Был просто район поскучнее и районы позабористее. Мы прошли мимо полуразрушенного ДК с облупившейся советской мозаикой, мимо памятника Ленину, у которого отсутствовала рука, мимо ларька «Пиво-Воды», возле которого уже толпились какие-то личности в тёмных куртках. Они проводили нас равнодушными, оценивающими взглядами. Я почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Мы были чужими. А здесь чужих либо принимали в стаю, либо выживали.

Мы вышли к пруду. Тот самый, который я видел на фотографиях в «Подслушано». Вода была тёмной, маслянистой, по берегам валялись покрышки и битые бутылки. Но кто-то всё же пытался приукрасить уродство — на ржавой лавочке сидел пожилой мужчина и кормил уток. Уток было три, и они выглядели такими же облезлыми и несчастными, как и всё вокруг. Мужчина не смотрел на нас. Он смотрел на воду, и в его позе была такая бесконечная, беззвучная тоска, что мне стало физически плохо.

— Почему они тут живут? — тихо спросил я, глядя на мутную воду пруда.

— А куда им деваться? — ответила мама. — Здесь дешево. Здесь можно спрятаться. Здесь всем на всех плевать. Это и притягивает. Отчаявшихся. Сломленных. Беглецов. Вроде нас.

Она говорила без эмоций, констатируя факт. Мы были частью этого пейзажа. Частью этого пруда, этих разбитых дорог, этих драк за гаражами. Мы влились в среду, как капля грязи в лужу.

Дальше наш путь лежал мимо местного хлебозавода. Здание было огромным, мрачным, из его труб валил густой, серый дым, который не рассеивался, а лениво стелился по крышам, добавляя горечи и так едкому воздуху. Возле ворот стояли женщины в грязных халатах, курили и о чём-то спорили. Их лица были измождёнными, голоса — хриплыми. Это была не жизнь, а дожитие. От звонка до звонка. От получки до получки.

И тут я увидел школу. То самое здание, которое скоро должно было стать моей тюрьмой, моим убежищем, моим новым фронтом. Оно стояло в стороне, трёхэтажное, кирпичное, похожее на казарму или на больницу. Рядом — пустынный заасфальтированный двор, пара покосившихся турников. Никаких ярких красок, никаких детских рисунков на стенах. Только суровая, казённая функциональность. Заведение, куда сдают детей на день, чтобы они не болтались по улицам и не мешали взрослым выживать.

Я остановился и просто смотрел. В груди поднялся ком — не страха, а чего-то более тяжёлого. Предчувствия. Скоро за этими дверьми меня будут разглядывать, оценивать, пробовать на зуб. Завтра я стану «новеньким». Целиком. Официально. И всё, что я видел сегодня — эта драка, этот пруд, эти усталые лица — говорило мне одно: здесь не будет пощады к слабым. Здесь не будет интереса к чужим историям. Здесь будет проверка. По правилам, которые я ещё не знал.

— Пойдём, — сказала мама. — Надо найти магазин. Купить хоть что-то поесть.

Я кивнул, в последний раз бросив взгляд на школу. Она казалась не зданием, а огромным, бездушным организмом, который скоро проглотит меня, и мне предстояло пройти по его пищеварительному тракту, не растворившись до конца.

Мы нашли магазин «У дяди Васи». Витрины были завешаны пыльными гирляндами, внутри пахло затхлостью и дешёвой колбасой. Продавщица, женщина с лицом, на котором жизнь оставила одни ухабы и морщины, взяла у мамы деньги, не глядя ей в глаза, и сунула нам в руки пакет с самым дешёвым хлебом и палкой какой-то серой колбасы. Без слов. Без «спасибо». Торговля здесь была не услугой, а необходимостью, и любая вежливость казалась излишней роскошью.

Несли наш скудный ужин обратно в гостиницу, и я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно затвердевает. Страх никуда не делся, но он обрастал слоями понимания, наблюдения, холодного анализа. Этот город не просто принимал нас — он нас формировал. Он стирал прошлое, как стирают надпись с доски, и готовил место для новой, уродливой реальности.

Вернувшись в номер, мама села на кровать и закрыла лицо руками. Её плечи слегка тряслись. Я подошёл, хотел обнять её, но остановился. Прикосновения казались теперь чем-то опасным, слишком личным, слишком уязвимым для этого мира. Вместо этого я сел рядом и положил свою руку рядом с её рукой, не касаясь.

— Мы справимся, — сказал я. Я не верил в это. Но слова нужно было говорить. Чтобы они, как заклинание, создавали хоть какую-то иллюзию контроля.

Она кивнула, не отнимая рук от лица.

— Скоро школа, — прошептала она. — Будь осторожен. Молчи. Слушай. Учись.

— Я буду, — пообещал я пустому, пропахшему сигаретами и горем воздуху комнаты.

А сам думал о другом. О том, что видел за гаражами. О той силе, которая решала споры. И о том, что у меня этой силы нет. У меня есть только гитара в углу, полная песен о любви, которой никогда не было, и голова, полная картинок, от которых хочется выть. И рюкзак с тетрадями, которые скоро нужно будет нести в эту казарму на окраине ада.

Я подошёл к окну. На улице окончательно рассвело. Серый, безрадостный день вступил в свои права. Где-то там, за линией гаража, человек с разбитым лицом, наверное, уже доплёлся до дома. Где-то женщины с хлебозавода вкалывали у печей. Где-то утки на пруду доедали чей-то чёрствый хлеб.

А я стоял у окна дешёвой гостиницы в городе, который не хотел жить, и чувствовал, как внутри меня медленно, неумолимо рождается новый человек. Человек, который должен был научиться выживать здесь. Человек, который уже боялся не за себя, а за мать, сидящую за спиной с закрытым лицом. Человек, для которого слова «дом», «отец», «безопасность» теперь были просто набором звуков, лишённых всякого смысла.

Первое утро в Зареченске закончилось. Впереди был первый день. И бесконечность таких же дней после него.