Наследник Учиха: путь в тумане (джен)

Лес Гибели. Второй этап. Получив свиток Неба, команда 7 входит в чащу.

Массивная дверь захлопнулась за их спинами с финальным, гробовым стуком, отсекая последние лучи солнца и погружая всё в зеленоватый полумрак. Воздух стал вязким, как сироп, насыщенным запахом прелой листвы, влажной земли и чего-то ещё — острого, животного страха. Тишина, наступившая на долю секунды, оказалась обманчивой; её тут же разорвали отдалённые крики, глухие взрывы, металлический лязг и короткие, обрывающиеся стоны. Ад начался без прелюдий.

Шаринган Хитоносёри вспыхнул сам собой, окрашивая мир в градации серого и багрового. Восприятие замедлилось, дав пространство для анализа. Он видел, как команды, словно испуганные тараканы, разбегались по тропинкам и чащобам. Некоторые не побежали, а сразу набросились на ближайших, послабее. Уже в первые минуты лес впитывал кровь, питался ложью и предательством.

— Ч-что теперь? — Сакура прижала свиток к груди, её взгляд метнулся к тенистым зарослям, откуда доносились подозрительные шорохи.

Наруто сжал кулаки, его поза выражала готовность к немедленному бою.

— Всё просто! Находим кого-нибудь, забираем их свиток и вперёд!

Хитоносёри молча поднял руку, указав в сторону, противоположную основному потоку бегства.

— Нет. Сначала — безопасная точка. Потом — охота... Нам нужно высокое дерево. С хорошим обзором сверху и укрытием у корней.

Его слова прозвучали тихо, но с той неоспоримой, стальной интонацией, что не оставляет места для дискуссий. Наруто фыркнул, но кивнул — даже он понимал логику. Сакура с явным облегчением последовала за ним.

Они растворились в чаще, двигаясь не как трое, а как единый механизм. И лес почти сразу же бросил им вызов.

— Засада. Четверо. Вон за валунами, — шёпот Хитоносёри был едва слышен. Шаринган выхватил из зелени неестественные скопления чакры — команда из Деревни Звука, явно считавшая, что нашла лёгкую добычу. Наруто — шум, центр. Сакура — левый фланг, бей по замыкающему. Я — правый. Быстро и жёстко.

Они даже не переглянулись.

Наруто с диким кличем вынесся из-за дерева, обрушив на ошеломлённых звуковиков лавину клонов. В миг замешательства Хитоносёри уже был среди них. Не мечом — тылом клинка, точным ударом в висок. Первый рухнул беззвучно. Сакура, вынырнув из тени ровно там, где он предсказал, вонзила кунай не в тело, а в ножны меча второго, намертво пригвоздив оружие к стволу. Локоть Хитоносёри встретил челюсть третьего. Четвёртый, оглушённый яростью Наруто, свалился под градом ударов. Всё заняло меньше десяти секунд. Без смертельных ран, но и без сантиментов.

— Свиток Земли, — коротко кивнул Хитоносёри, подбирая трофей.

На лицах Наруто и Сакуры не было триумфа, только сосредоточенная деловитость. Они понимали: это не победа, а необходимость.

Они двинулись дальше, и теперь лес проверял их иначе.

— Стоп, — Хитоносёри поднял руку. На тропе, почти невидимая, тянулась тончайшая проволока.

— Дай мне, — тихо сказала Сакура.

Её пальцы, ставшие за месяцы тренировок точными и уверенными, не стали перерезать проволоку. Она аккуратно перевязала её к соседнему суку, перенацелив грубую ловушку в сторону их следа.

— Пусть работает на нас, — пояснила она, поймав оценивающий взгляд Хитоносёри.

Ещё через сотню метров Наруто внезапно схватил их за плечи и пригнул.

— Птица замолкла, — прошипел он. И правда — резкий, повторявшийся с интервалом крик сороки, доносившийся слева, внезапно оборвался.

Чья-то примитивная, но эффективная сигнальная система. Наруто, с его уличной интуицией, уловил сбой раньше Шарингана. Они бесшумно обошли опасный сектор.

Через сорок минут такого движения — рывками от укрытия к укрытию, с постоянными остановками для «прослушивания» леса — тяжёлые свитки в рюкзаках стали отзываться ноющей болью в плечах. Воздух, насыщенный влагой, лежал в лёгких свинцовой тяжестью. Они обезвредили с полдюжины ловушек, но на пятой у Сакуры дрогнула рука, и раздался едва слышный щелчок — ложный, как оказалось, но от которого у всех выступил холодный пот. Когда Хитоносёри наконец указал на древний, могучий дуб, это не было торжеством. Наруто лишь глухо выдохнул:

— Наконец-то...

Он вытирал рукавом грязь со лба, смешанную со странной, липкой лесной пыльцой. Адреналин не отступил — он выгорел, оставив после себя пустоту и тонкую, назойливую дрожь в кончиках пальцев. Осторожности ещё было вдосталь, а вот уверенности — ни грамма. Казалось, они не взяли ритм ада, а лишь научились на мгновение задерживать в нём дыхание.

Именно в этот миг, когда Хитоносёри начал анализировать дупло на предмет укрывистости, вся эта обретённая уверенность рассыпалась в прах. Но сначала пришло ощущение — липкое, чужеродное, от которого волоски на затылке встали дыбом раньше, чем Шаринган успел зафиксировать угрозу. Одновременно что-то кольнуло в шею, чуть ниже затылка — коротко, будто комар укусил. Хитоносёри машинально хлопнул ладонью по этому месту, но там ничего не было, только лёгкое жжение, которое тут же исчезло. Он списал на мошкару. А потом в правой руке, чуть выше запястья, что-то дёрнулось. Короткая, горячая судорога — будто под кожу плеснули кипятком. Хитоносёри не придал этому значения — мало ли, затекли мышцы после ночи на жёстком татами.

Но счёт включился автоматически. Раз, два, три… Он считал удары собственного сердца, пытаясь унять дрожь в руке. На четырнадцатом счёте пальцы свело сильнее, на пятнадцатом — по венам пробежала вторая волна жара, и на одно страшное мгновение ему показалось, что половина лица онемела. Он попытался улыбнуться, проверить — левая сторона губ не слушалась. Длилось это не дольше вздоха, а потом чувствительность вернулась, оставив после себя лишь липкий, тошнотворный осадок. На семнадцатом — всё стихло. Рука обмякла, но где-то глубоко, в самой кости, осталось ощущение, будто там затаилось что-то чужое, готовое проснуться. Хитоносёри тряхнул головой, прогоняя наваждение: «Показалось». Но в ответ, откуда-то из самой глубины сознания, едва слышно, как сквозь толщу воды, прозвучал шёпот:

«А когда? Когда они погибнут, как те, другие?»

Хитоносёри замер, прислушиваясь. Внутри было пусто. Только второе сердце глухо бухнуло: семнадцать. Пальцы левой руки сами потянулись к карману, нащупывая холодный металл куная Шисуи. Зазубрина на лезвии привычно впилась в подушечку.

«Пусть напоминает, что даже у лучших бывают ошибки».

Сейчас это напоминание было единственным, что не давало провалиться в липкий, нарастающий ужас. Рядом, в том же кармане, мягко шуршал мамин мешочек с травами. Хитоносёри не доставал его, просто чувствовал тепло через ткань — и этого было достаточно, чтобы дышать чуть ровнее.

Он замер. Не потому что увидел опасность. А потому что всё вокруг... затихло по-новому. Далекие крики леса словно ушли под толстое стекло. Его Шаринган, всё ещё сканировавший пространство, зафиксировал не ловушку, не врага. Он зафиксировал ничто. Живое, дышащее, всепоглощающее ничто в двадцати метрах впереди. Его глаза, пылающие алым, зафиксировались не на движении, а на его отсутствии. На одной из ветвей в двадцати метрах впереди никого не было. Но воздух там был иной. От него веяло холодом глубин, запахом старой крови и сухой чешуи. Свет, пробивавшийся сквозь листву в том секторе, поблёк и посерел, будто его отфильтровали через грязное стекло. Одновременно в нос ударил резкий, химический запах — смесь ментоловой свежести и чего-то сладковато-гнилостного, от которого сводило скулы. Этот запах был чудовищно неправильным: в нём смешались стерильность операционной, сырость склепа и приторный холод формалина. Казалось, им пропитаны все вещи, что слишком долго пролежали в земле, а потом их откопали и поместили в банки с раствором. Хитоносёри втянул его глубже, чем следовало, и на миг ему показалось, что он чувствует сразу всё: сырую землю забытых могил, лабораторную стерильность операционной и тот особенный, приторный холод, которым пахнет от вещей, пролежавших в формалине слишком долго.

Сакура подавила кашель. Природа вокруг той точки замирала и выцветала, как умирающий лист, неестественно холодная. Она не просто была — она наблюдала. Это не был уровень экзаменующегося генина. Это было что-то другое. Древнее. Смертоносное. Змея, затаившаяся не в траве, а в самой реальности.

— Не двигайтесь, — выдохнул Хитоносёри, блокируя путь. — Кто-то здесь… Но это не участник. Наблюдает.

Наруто застыл, как вкопанный. Сакуру же вдруг передёрнуло от внезапного, леденящего озноба, который прошёлся по спине не от страха, а будто температура вокруг их тройки упала на несколько градусов. Она инстинктивно потеребила старый шрам на лодыжке — место, где цепь Мёзу впивалась в кожу. Он ныл тупой, знакомой болью, хотя рана давно зажила.

«Почему сейчас?» — мелькнуло у неё в голове, но её взгляд уже, повинуясь команде Хитоносёри, замер на указанном участке леса.

Она ничего не видела. Но кожа на её руках покрылась мурашками. И вдруг, помимо воли, её медицинские знания, ещё неуклюжие, почти инстинктивные, подали голос:

«Это не просто холод. Это реакция нервных окончаний на чужеродную чакру. Такое бывает, когда организм чувствует угрозу на клеточном уровне… но почему он реагирует так сильно?»

Она посмотрела на Хитоносёри. Её взгляд, обострённый страхом, упал на его правую руку, которую он только что тряс. И ей показалось — всего на миг, — что пульс на его запястье бьётся не в такт с левой рукой, спокойно лежащей на рукояти меча. Сакура замерла. В её голове, помимо воли, запустился счёт. Раз... два... три... Она считала про себя, не зная зачем, просто чтобы зафиксировать эту аномалию. Семнадцать ударов второго сердца за то время, пока её собственное успело сделать десять. Она запомнила это число. Навсегда. Будто там, под кожей, жило отдельное сердце. Она зажмурилась, решив, что это игра теней.

«Его тело… оно реагирует на это иначе, чем наше. Почему?»

Лес вокруг, оглашаемый отдалёнными криками борьбы, внезапно превратился в гигантскую сцену, а они трое — в актёров, освещённых невидимым софитом ледяного, безразличного внимания.

Рука Хитоносёри сама легла на рукоять меча. Холод эфеса был единственной твёрдой точкой в мире, начавшем плыть.

— Наруто, Сакура… в оборонительный треугольник. Здесь сильный враг. Не тот, с кем мы должны были бы сражаться.

Голос его был низким, отточенным, как лезвие, и нёс в себе приказ, не терпящий возражений. Наруто и Сакура мгновенно отреагировали, вставая к нему спиной, образуя тугой, живой щит. Их дыхание стало частым, но собранным — не паническим, а боевым.

Шаринган Хитоносёри, вращаясь до боли в глазницах, выжигал пространство в том направлении, откуда струился этот ядовитый холод. Ветка была пуста. Но угроза висела в воздухе, осязаемая, как запах грозы. Он не охотится за свитками… Он охотится за чем-то другим.

Наруто не просто сложил печать — его нос сморщился от внезапного, едкого запаха, которого не было секунду назад. Не запах гнили или крови, а чего-то чужеродного, сухого и горького, как пыль с разбитого камня и старая железная руда. Запах вызывал у него глухое, необъяснимое раздражение, сжимавшее желудок в тугой узел. Где-то глубоко, в клетке из рёбер, Девятихвостый на мгновение приоткрыл один глаз. Он смотрел не на Наруто. Его жёлтый, звериный зрачок скользнул по фигуре Хитоносёри, и в нём мелькнуло нечто, похожее на ленивый, почти скучающий интерес.

«В этом мальчишке… есть что-то… древнее», — прорычал голос, слишком низкий, чтобы Наруто мог его разобрать, но от этого по позвоночнику пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре воздуха.

Он не знал, что это за ощущение, но оно было хуже страха — оно было предчувствием чего-то родственного и враждебного одновременно.

— Где он? — проревел он уже не от нетерпения, а от этого нахлынувшего, инстинктивного гнева.

Пальцы сами собой складывались в печать.

— Я… я ничего не вижу! — Сакура бешено озиралась, а Наруто водил взглядом по пустому пространству, будто пытался уловить движение, которого не было, но которое его нутро отказывалось принимать за пустоту.

— Не сходите с места. Он играет. Его чакра… чуждая. Он ждёт, пока мы дрогнем, побежим. Это ловушка на инстинкты, — произнёс Хитоносёри, не отводя взгляда от пустой точки.

Его собственный инстинкт кричал о бегстве, но разум цеплялся за холодный расчёт. Пальцы левой руки снова сжали кунай Шисуи. Холод металла отрезвлял.

И тогда из самой темноты, из точки, где воздух кристаллизовался от холода и свет угас, донёсся голос. Он не звучал в ушах — он вибрировал прямо в костях, шипящий и пластичный, будто его выдыхали лёгкие изо льда. Вместе с ним пришла волна того сладковато-гнилостного холода, от которого у Сакуры перехватило дыхание, а Наруто инстинктивно прикрыл горло рукой. Губы Хитоносёри онемели, и он понял, что это не иллюзия — влажность в воздухе вокруг них действительно превратилась в мельчайшую ледяную пыль, оседающую на ресницах.

Хитоносёри хотел сжать рукоять меча крепче — и вдруг понял, что не чувствует пальцев правой руки. Та самая рука, что только что дрожала от внутреннего жара, теперь висела мёртвой плетью. Он попытался пошевелить пальцами, считая про себя: раз, два, три... На седьмом счёте в кончиках пальцев запульсировало тепло, на двенадцатом — жар, на семнадцатом — рука сжалась в кулак сама собой, с хрустом, от которого заныли кости. А вместе с этим движением метка на шее отозвалась короткой, острой вспышкой боли, и Хитоносёри на миг показалось, что кожа в этом месте стала тоньше, и под ней, как под микроскопом, шевельнулось что-то тёмное, живущее своей жизнью. Он моргнул — видение исчезло. Длилось это не дольше вздоха, но ощущение было такое, будто её отрезали и пришили обратно чужую. Он заставил её сжаться усилием воли — и она подчинилась, но в костях остался зудящий след.

— О-хо-хо… Какая… трогательная чувствительность. Прямо как у того мальчика… Учихи. Последний птенец из разорённого гнезда, и уже такой зоркий… Интересно… а на что ещё способны твои драгоценные глаза?

Реакция команды была мгновенной и разнородной. Наруто вздрогнул всем телом, как от удара током низкой частоты, и его рука дёрнулась к пояснице с кунаем, прежде чем он успел это обдумать.

Сакура резко вдохнула, но не от испуга — воздух у её рта вдруг стал видимым, слабым облачком пара, будто она стояла не в сыром летнем лесу, а на зимнем ветру. Её глаза расширились от этого невозможного физического свидетельства.

Даже Наруто содрогнулся. Этот голос не принадлежал миру, в котором проходили экзамены. В нём была плесень веков и холод бесчувственной плоти.

— Отход. Медленно. К дуплу, — скомандовал Хитоносёри, не повышая тона, но каждое слово было гвоздём, вбитым в реальность. — Наруто, дымовая шашка на готове. Сакура, прикрывай тыл. Мы не станем биться с призраком. Мы сменим поле боя.

Движение началось мучительно медленно, будто воздух сгустился до состояния смолы. Наруто, пялясь в свой сектор, жестом показал, что дымовая шашка готова. Сакура, пятясь, бормотала отсчёт шагов и возможные укрытия. Хитоносёри шёл последним. Пальцы его левой руки, скрытые за спиной, разминали комок липкой, пропитанной потом земли — его чакра, грубая и предупреждающая, впитывалась в неё. Крошечные комочки он ронял под ноги. Примитивный сенсорный периметр: если что-то пойдёт по их следу, он узнает по сбою в оставленных крохах своей энергии.

Он сделал первый чёткий шаг назад, не отворачиваясь от невидимого наблюдателя, его меч наполовину извлечён из ножен. Лезвие холодно поблёскивало в полумраке. Посыл был ясен: мы не добыча. Мы — единый организм, отступающий не в панике, а по тактической необходимости.

— Кто ты?! И что тебе известно об Учихах?! — голос Хитоносёри резанул по тишине.

Ответ пришёл низким, булькающим смешком, который, казалось, исходил из-под земли у самых их ног, просачиваясь сквозь корни:

— Я? Пока что… лишь скромный зритель. Любопытствующий. А об Учихах… о, у меня обширные познания. Об их блистательном восходе. Об их… стремительном и кровавом закате. И об их особых глазах, что видят истинную суть вещей… подобно тебе, юный Учиха. Но есть и другой дар, что редко встречается в вашем клане. Он пока спит в тебе, мальчик. Я чую его запах — смесь боли и пороха. Твоя способность… она ещё не проснулась. Но когда проснётся, он будет жечь тебя изнутри. И тогда ты поймёшь, что я — единственный, кто может превратить это проклятие в дар. Я не забираю тела — я даю им новую жизнь.

Кожа на лице и руках Хитоносёри онемела и задеревенела, будто её обдали жидким азотом. Сакура непроизвольно потерла предплечья, пытаясь разогнать ледяной озноб, пробиравший до самого сердца. Это была не просто низкая температура — это было ощущение гнилого, могильного холода, который цеплялся за живое и не отпускал.

— Особый интерес вызывает один из них… Итачи. Он ведь нарочно оставил тебя в живых? Зачем, интересно? Из милосердия? Или… с дальним прицелом? Твой брат… он выбрал сторону. А ты? Ты ещё можешь выбрать силу. Я вижу, ты хранишь память о мёртвых. — Голос стал тише, почти интимным, и Хитоносёри почувствовал, как чей-то невидимый взгляд ощупывает его карман, где лежал кунай Шисуи. — Это хорошо. Слабости — это ключи. Я запомню этот запах.

Имя, произнесённое этим голосом, вонзилось в сознание Хитоносёри, как отравленный шип. Пальцы побелели на рукояти меча. Горло сжал знакомый металлический привкус ярости. Шаринган яростно вращался, выжигая сетчатку в тщетной попытке запечатлеть хоть силуэт, хоть тень, но враг оставался неосязаемым, как кошмар.

— Он оставил тебя… чтобы ты вырос, питаясь ненавистью? Или чтобы ты стал… сосудом для чего-то большего? Быть может, он готовил тебя… в дар? — голос прошелестел прямо у уха Хитоносёри, тёплое, противное дыхание коснулось кожи.

Он резко развернулся, меч описав в воздухе дугу, но рассек лишь пустоту и пару опавших листьев.

Наруто не просто содрогнулся. У него заурчало в животе от глухого, звериного предупреждения. Где-то в груди, под печатью, что-то согласно рыкнуло в ответ на слова о «даре» и «силе», и Наруто на миг показалось, что он видит мир чужими, жёлтыми глазами. Длилось это мгновение, а потом наваждение схлынуло, оставив после себя лишь липкий, тошнотворный осадок. Холод скользнул по его позвоночнику, и на миг ему показалось, что печать на животе едва заметно дрогнула — не от боли, а как магнит, чувствующий приближение противоположного полюса тьмы. Он оскалился, защищаясь от невидимого, но эта агрессия была натянутой, как струна — первобытный страх сквозиил в каждом его движении.

Где-то глубоко в животе, под печатью, что-то дрыгнулось — не от страха, а от... голода? Нет, от узнавания. Будто что-то старое и склизкое потянулось навстречу этому холодному голосу извне:

— Покажись, тварь! Играешь в прятки?!

«Почему я так ору? Будто пытаюсь заткнуть этим криком тот ужас, что скребётся под рёбрами...» — подумал Наруто.

Сакура почувствовала, как у неё свело мышцы живота — не от страха, а от внезапного, инстинктивного спазма, будто тело само пыталось отвернуться от источника холода. Она отметила, как мелкие волоски на её руках встали дыбом и застыли, не шелохнувшись.

«Это не просто холод... это как остановка кровообращения... как смерть клеток...» — промелькнула у неё обрывком мысль, от которой стало ещё страшнее.

Шаринган Хитоносёри видел то, что другие не могли. Потоки естественной чакры леса изгибались, струились в стороны от той точки, как вода обтекает невидимый камень. В центре же висела неподвижная, идеально сферическая зона — не пустота, а нечто с отрицательной энергией, высасывавшее цвет, звук и жизнь из пространства. Глаза горели, но не от усилия, а от боли контраста — словно он смотрел прямо на слепящую тьму.

— Я явлюсь… когда ты будешь готов, Хитоносёри Учиха. Твоя способность созреет, и ты поймёшь, что я был прав. А пока… носи мою метку. Она будет напоминать тебе о нашем разговоре. — Голос начал удаляться, растворяясь в естественных шорохах леса, но каждое слово жгло, как кислота. — А пока… наслаждайся этим детским праздником. И постарайся не умереть. Мне будет за кем наблюдать… Интересно, чей огонь ярче горит в твоей груди... Сделать первый шаг к истинной силе. Или потерять себя навсегда. Посмотрим. Мне интересны оба исхода.

Голос стих, но вместе с ним не исчезло ощущение чужого взгляда. Оно просто сместилось куда-то на периферию, затаилось в тенях, готовое ждать.

Давление чужеродной чакры исчезло так же внезапно, как и возникло. Но нормальность не вернулась. Участок леса, где всё это происходило, теперь казался потрёпанным и выцветшим, как старая фотография. Воздух был пустым и безвкусным.

Хитоносёри заставил себя посчитать. Просто чтобы удостовериться, что он всё ещё здесь, что реальность не распалась на куски. Раз, два, три… Четыре, пять, шесть… Голос стих, но эхо его слов ещё вибрировало в костях. Метка на шее пульсировала в такт его счёту, и на семнадцатом ударе пульсация стихла, слившись с его собственным ритмом, но оставив после себя ощущение чужого присутствия под кожей. На семнадцатом счёте вибрация прекратилась, и он наконец смог вдохнуть полной грудью. Воздух обжёг лёгкие — слишком холодный, слишком чужой. Хитоносёри сунул руку в карман, нащупал мамин мешочек, вдохнул сквозь ткань знакомый запах мяты и зверобоя. Головокружение отступило. Рядом, прижатый к бедру, лежал кунай Шисуи — холодный, надёжный, единственный свидетель того, что только что произошло нечто, выходящее за пределы понимания. Семнадцать. Он не знал, почему это число снова пришло, но запомнил его.

А в памяти, яснее любых слов, оставалось ощущение того «окна» — липкое, чуждое, приглашающее заглянуть внутрь. И заноза фразы о «даре» сидела не в мыслях, а где-то глубже, в самой кости, слабо пульсируя в такт ударам сердца того самого, второго, что на миг проснулось в правой руке. Десятки новых, жгучих вопросов, на которые не было ответов. Кто-то невероятно древний и могущественный знал о нём. Знал его клан. И проявлял к нему… интерес. Его тайна, его месть — перестали быть только его.

«Шисуи-сан верил в людей, — подумал он, сжимая кунай в кармане. — А этот голос хочет, чтобы я перестал верить. Кто из них прав? И если однажды мне придётся выбирать между местью и ними... — он покосился на Наруто и Сакуру, — ...что я выберу?»

Лес Гибели в тот миг оправдал своё название полностью.

— Хитоносёри-кун! — Она смотрела на него, и в её глазах был не просто страх — в них было то самое медицинское любопытство, смешанное с ужасом. — Твоя рука… она.

Он опустил взгляд. Правая рука, та самая, что минуту назад онемела, теперь снова была в порядке. Но на запястье, там, где вздулась вена, осталось маленькое, багровое пятно — будто капилляр лопнул изнутри. Сакура шагнула ближе, всматриваясь. В её голове снова запустился счёт, теперь уже осознанно. Раз, два, три... Семнадцать ударов её сердца, и пульс на его запястье снова сбился с ритма, отделился, зажил своей жизнью. Она запомнила этот ритм. Она готова была поклясться, что на одно мгновение пульс на этом запястье ударил не в такт с его дыханием — отдельно, глухо, чужеродно. А потом выровнялся. Она запомнила этот ритм. Раз, два, три... Она не знала, зачем ей это, но где-то в глубине души уже понимала: эти цифры когда-нибудь станут единственной нитью.

— Всё в порядке, — сказал он, пряча руку в карман. Но голос прозвучал слишком быстро. Слишком защитно.

Наруто резко, с силой хлопнул Хитоносёри по плечу — не дружески, а почти что с яростью, пытаясь выбить из оцепенения.

— Эй! Не ведись на эту дрянь! Он просто хотел влезть тебе в голову! И у него почти получилось! — в его крике не было упрёка, только яростная, протестующая солидарность. Но внутри него самого всё ещё ворочался холодок от того, как отреагировал на голос его собственный демон. И от того, что этот демон, кажется, что-то знал о силе, спящей в Хитоносёри.

Сакура, всё ещё без кровинки в лице, сделала шаг, встав так, чтобы Хитоносёри видел её.

— Он знал… куда бить. Он специально сказал это. Хитоносёри-кун… дыши. Пожалуйста. Мы с тобой. Мы команда. И я запомнила. Всё, что здесь было. Каждое слово. Каждый удар твоего сердца. Мы разберёмся.

Её голос дрожал от напряжения, но в словах была непоколебимая уверенность.

Хитоносёри почувствовал, как волна гнева отступает. Шаринган сканировал уже не врага, а свою команду. Он увидел, как Сакура всё ещё непроизвольно потирает лодыжку, а Наруто нервно облизывает губы, будто пытаясь смыть тот странный привкус.

«Он воздействовал не только на меня, — холодно констатировал он про себя. — Наруто чувствовал его на уровне инстинктов — там, где сидит его собственный демон. Сакура — через старые раны. Он играл на всех струнах сразу. И эти струны — часть нас. Часть меня. Они правы. Чистейшая провокация... Но он тестировал не только меня. Он проверял нас всех на прочность. И вы... вы не поддались».

Он посмотрел на свои руки. Левая — в кармане, сжимающая старый кунай Шисуи. Правая — та, что только что онемела, теперь пульсировала тупой болью. В ней, в самой кости, всё ещё теплилось то странное, второе тепло, которое не совпадало с ритмом сердца.

«Она тянется к этому холоду, — подумал он вдруг. — Как к родному. А они… они отталкивают. Кто из нас прав?»

И тут же, словно из ниоткуда, пришла другая мысль, которая всё не хотела отпускать:

«всё же если однажды этот холод решит, что они — слишком громкий шум? И если мне придётся выбирать — что я выберу? Месть, которая греет, или их, от которых тепло, но так больно терять?»

Он отогнал её. Но она, как и голос в лесу, не ушла — затаилась. До поры.

Он медленно, с усилием выдохнул, и алое свечение в глазах угасло, оставив после себя лишь лёгкое жжение.

— Спасибо… — его голос звучал хрипло, будто он долго не говорил. — Вы правы. Этот… кто бы он ни был… его цель — не свитки. Его цель — я. И это автоматически делает вас мишенями.

В этих словах не было самобичевания — только трезвая, безжалостная констатация факта и тяжелеющее бремя ответственности.

— Ну и пусть! Мы его на куски! — проворчал Наруто, но теперь в его боевом кличе слышалась не только бравада, но и сосредоточенная серьёзность.

Сакура с силой сжала кулаки, будто пытаясь вцепиться в саму реальность.

— Мы должны быть в десять раз осторожнее, — сказала Сакура, и её голос, дрожавший от холода, внезапно стал твёрдым, как скальпель. — Если этот... голос может ранить нас, не касаясь, значит, наши самые глубокие раны — это то, за что он будет цепляться. А я... я научусь лечить не только порезы.

Хитоносёри кивнул, его взгляд скользнул по окружающему мраку, который теперь таил в себе двойную, тройную опасность.

— Эта позиция скомпрометирована. Немедленно двигаемся. Сейчас.

Он снова взял на себя роль ведущего, и его разум, очищенный от яда чужих слов, вновь сосредоточился на единственной цели — выживании. Не ради сдачи экзамена. Ради того, чтобы защитить этих двоих, которые только что снова, без единого колебания, доказали, что они — не просто союзники по заданию. Они — живой якорь, удерживающий его от сползания в тот ледяной туман, куда так жадно пытался затянуть его незримый голос.

«Они выдержали это. Выдержали со мной», — подумал он, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

Но тут же, из той самой занозы, что оставил голос, пришла другая мысль:

«А если однажды они не выдержат? Если однажды эта тень решит, что они — слишком громкий шум?»

Он отогнал её. Но она, как и голос в лесу, не ушла — затаилась. До поры.