Гадина (джен)

Тьысяен, общинный староста, слушал Анидаг недоверчиво. Кустистые брови на его круглом лунообразном лице будто жили своей жизнью: то поднимались домиком вверх, то сползали, почти закрывая прищуренные глаза.

— Не знаю, Ани. Такого еще не бывало — чтобы я подать задерживал. Раньше, говорят, еще при Прорве раза два получалось — потом локти кусали все. Как бы хуже не было.

— Хуже чем есть, уже не будет. И такого, чтобы король и половина министров были на кладбище, а другая половина — за границей, тоже раньше не было. Не верите — спросите Толома.

— Спрашивал я, Ани, он говорит то же, что и ты. Верю, об этом не беспокойся. А все-таки мне тревожно.

— Не тревожьтесь, дядя Тьысяен. Там не до нас сейчас. У них ратуша горела, значит, сгорели и документы.

Тьысяен, даже поговорив с Толомом и убедившись, что в городе творится нечто непонятное, цены на промышленные товары взлетели до небес, а на зерно, наоборот, упали, все же пребывал в сомнениях. Ездил в соседнюю деревню поговорить с тамошним головой. Пару раз созвал общинную сходку (причем в первый раз община решила оброк везти, во второй — не везти, и такие противоречивые мнения окончательно выбили старосту из колеи). Даже навестил Кинварта — хотя лекарь никогда даже близко не имел отношения к управлению деревней, многие уважали его за мудрость. Кинварт, по слухам, дал такой совет:

— Я больных лечу, а здорового лечить — только вредить. Ты здоров? Деревня здорова? Из города приезжали? Нет? Вот и не пей лекарства загодя, пока ничего не требуют.

Тьысяен все же начал собираться в поездку, но собирался так долго, что погода все решила за него. Лето уходило, на смену явилась осень с затяжными дождями и постоянно серым небом. Староста попробовал даже выехать за пределы деревни, но вернулся с дороги. Болота поднялись, и все попытки перебраться через них стали небезопасны. Это, кстати, означало и невозможность для городских властей прискакать с отрядом стражников и учинить над деревней расправу.

Анидаг прекрасно понимала, что староста нарочно так тянул время, чтобы самому не принимать решения. Необходимость брать на себя ответственность была для него костью в горле. Нерешительностью Тьысеян напомнил девушке покойного Топседа, но он отличался в выгодную строну от безвольного короля: староста был далеко не глуп. Его знания и практическая сметка позволяли ему прекрасно управлять общиной, пока не случалось что-то из ряда вон выходящее.

Дожди принесли огромное облегчение и Анидаг. Она долго думала над пожаром на ратуше. В то, что это был несчастный случай, девушка не верила. Здравый смысл высказывался в пользу поджога. Уничтожили ратушу и все документы, скорее всего, противники нового бургомистра. Но вскоре Анидаг пришла в голову нехорошая мысль: она прикинула, что здание вполне мог поджечь сам Лакаш. В этом случае он уничтожал хранящиеся в городском архиве документы на дома, участки земли и прочие ценности, и ничто уже не мешало бы новому бургомистру конфисковать имущество небедных людей в пользу города. Тогда Лакаш, конечно, мог сохранить нужные ему копии документов в другом месте.

Анидаг долго склонялась то к одной, то к другой версии, не зная, с кем поделиться своими опасениями. Но с началом дождей эта проблема откладывалась сама собой: Ипот с несколькими окрестными деревушками становился неприступней любой каменной крепости. До морозов можно было не опасаться карателей.

Похныкала по поводу начавшихся дождей только племянница Тьысяена Авилс — балованная и глупенькая девица. Она собиралась в ближайшее время выходить замуж и мечтала, что дядя привезет ей из города ситца на подвенечное платье. Авилс сперва ныла и высказывала претензии самому старосте, потом ходила по подружкам и просто ровесницам и плакалась им. Пыталась она пожаловаться на судьбу и Анидаг, но та не стала слушать причитания счастливой невесты и захлопнула перед ее носом дверь. При этом сама Анидаг вся кипела от возмущения. Она тоже была молода и красива, гораздо красивее этой деревенской дурочки, она сейчас должна была бы сидеть на троне в богатых нарядах и принимать иноземных послов, а вместо этого ходит в холщовом платье и не жалуется! Она снова вынула из шкатулки заветное отцовское кольцо, полюбовалась черным мерцанием оникса, чем-то напоминавшим мрачный огонь глаз Нушрока, подумала о своей предполагаемой свадьбе с сыном Абажа... Вспомнила Нотирта, который, унаследовав тип фигуры Абажа, не унаследовал, однако ж, ни ума родителя, ни характера... И пришла к выводу, что несостоявшееся замужество — к лучшему. Кольцо она все же решила надеть и носить, а не положила обратно в шкатулку.

Осень принесла свои заботы. Нужно было запасать дрова, утеплять крышу и окна, солить и квасить овощи. Анидаг обкладывала окна войлоком, носила на чердак солому, а еще под руководством Ашург заквасила целый бочонок капусты.

Бондарь снова занемог. На это раз у старика ничего не болело, он просто ощущал общий упадок сил. Все тяжелее было ему вставать с постели, все труднее давались любые домашние дела. В октябре общинные лесорубы привезли им во двор телегу дров. Было совершенно очевидно, что старик не сможет колоть дрова, и Анидаг, не желая унижаться до просьб, взялась за топор сама. Разумеется, она даже не смогла его правильно держать, но, на счастье, практически сразу в гости заявился Толом. Вначале он искренне пытался научить Анидаг колоть дрова самостоятельно, но через пару минут плюнул, сбегал домой за собственным топором и выполнил практически всю работу сам под возмущение и упреки хозяйки, что она его ни о чем не просила.

Зима наступила рано. Уже в середине октября выпал первый снег, к ноябрю земля окончательно спряталась под белым покровом. Тага теперь жил в сенях. Анидаг увлеклась выжиганием по дереву, у нее обнаружился неожиданный талант. Да и разве было это занятие менее изящным и увлекательным чем вышивание, например, которое вполне пристало благородной даме? Однажды в гости зашел Тьысяен, поглядел на деревянные дощечки для резки мяса, на которых под руками Анидаг расцветали экзотические цветы и появлялись порхающие птицы, похвалил ее работу и заметил:

— Молодец ты, Ани, если что, одна останешься — не пропадешь.

Анидаг зашипела на него: — Тише! — и буквально вытолкала старосту взашей. Лежавший на кровати Кёдад грустно улыбнулся. Он прекрасно понял, что означало "одна останешься".

— Не горюйте, дедушка, вот замерзнет дорога, поеду в Покрышку и привезу вам лекарство, — пообещала Анидаг.

— От старости лекарства и Кинварт не придумает, Ани, — ответил старик. — Зажился я на свете, семьдесят пять годков уже, пора и на покой. Его светлость маршала пережил, кто бы тогда подумал. Кто знает, может, он там и меня дожидается.

— Еще лет десять подождет, ничего с ним не сделается, — как можно более беззаботным тоном ответила Анидаг. Еще полгода назад она и представить не могла, что будет так вольно отзываться об отце.

Когда установился санный путь, в деревне все же появился гость, но то был желанный гость. В Ипот приехал Бар. Анидаг, с жаром расчищавшая дорожку к дровяному сараю, не сразу узнала бывшего кучера в сильно похудевшем, практически седом человеке. А когда узнала, обрадовалась, и даже не потому, что Бар, несомненно, привез вести из столицы.

— Надолго к нам?

— Как бы не навсегда, госпожа Ани. Только известия у меня нехорошие. Война идет, меня в ополчение не взяли — староват. А как коней забрали, я и вовсе никому не нужен стал. Примете ли вы меня здесь?

— Конечно, примем! Рассказывай! И проходи скорее в дом!

Рассказ Бара вначале не содержал ничего нового. Как уже знала Анидаг, как и предсказывал Нушрок, после переворота в новоявленной республике был лишь один настоящий правитель — его величество Хаос. Большинство соседних стран вежливо и дипломатично отказались поддерживать торговые отношения с государством, которое не может навести у себя порядок. Армия, не зная, кому подчиняться, частично разбежалась. Не у дел оказались зеркальщики: зеркала в огромных количествах были никому не нужны. Новое правительство вначале пыталось занять их на производстве прямых зеркал, но эта идея быстро перестала пользоваться популярностью. Люди еще не голодали по-настоящему. Но определенный дефицит продуктов уже наблюдался. Казну успели разграбить, а наполняться заново она не спешила. Огромное количество зеркальщиков желательно было срочно переучивать на более полезную и востребованную профессию, но средств на это не было. Разумнее всего было набрать из бывших зеркальщиков армию, но правительство боялось раздавать оружие этим решительным и смелым людям. В солдаты забрали сборщиков риса с полей Абажа — самую нищую, отупевшую от непосильного труда прослойку общества, которая не требовала многого и могла служить именно пушечным мясом. В итоге, когда начались дожди, оставшиеся на полях женщины, дети и старики не смогли прорыть каналы для стока лишней воды, и большая часть урожая погибла. Это никак не способствовало нормализации обстановки в стране, еще большее негодование вызвала денежная реформа. Правительство могло наладить снабжение лишь в столице, и то за счет стягивания туда имеющейся армии. Провинции оставались почти без защиты и без хлеба.

У Анидаг на языке вертелись ехидные слова, что революции не делаются с кондачка, что до того, как свергать имеющееся правительство, неплохо бы хорошенько продумать, что делать после, но она сдержалась. Ведь не Бар был виновен в случившемся, да и никто, наверное, люди просто воспользовались ситуацией, а она повернулась не в лучшую сторону.

А Гурда больше нет — на этой части рассказа Бар опустил голову, в его глазах заблестели слезы. Представители партии прямых зеркал решили сделать упор на национальную идею, организовывали выступления и приглашали на них Гурда, чтобы юный зеркальщик рассказывал об ужасах прежнего режима и о счастье освобождения. Но парень оказался либо слишком глуп, либо слишком честен — говорил лишь о том, что нормы питания зеркальщиков стали меньше, а условия труда — хуже.

— Зачем выпускать прямые зеркала, когда народ голодает? — вопрошал Гурд с трибуны. — Нам не до прямых отражений, мы и так прекрасно знаем, что выглядим неважно!

Поэтому было совсем не удивительно, что однажды парень просто не проснулся. Прямозеркальники объяснили его смерть последствиями чахотки, заработанной Гурдом в мастерских Нушрока.

Известие о судьбе Гурда вызвало у Анидаг смешанные чувства. Она давно перестала винить мальчика в гибели отца, она прекрасно понимала, что он просто оказался в ненужном месте в ненужное время, и все же испытывала странное удовлетворение, что Гурд ненадолго пережил Нушрока, и одновременно раскаяние за эти мысли. Запутавшись в собственных чувствах, она чуть не пропустила дальнейший рассказ Бара.

Смерть Гурда запустила очередной виток событий. Зеркальщики не поверили в чахотку и были возмущены. Забастовали хлебопеки — люди отказывались работать до выяснения обстоятельств гибели мальчика, ставшего символом революции. Прямозеркальники ничего не предпринимали — они были уверены, что горожане возьмут хлебопекарни штурмом, не желая голодать. Однако жители столицы пошли на штурм парламента, наскоро преобразованного из королевского дворца. Армия бездействовала, не подчиняясь приказам нового правительства. Прямозеркальники были вынуждены бежать из страны. Большая их часть скрылась в соседнем государстве Наб-Аред, где, по слухам, уже обретался Абаж.

Но возмущения в народе не прекращались. Горожане выходили на улицы и шли к парламенту с требованиями посадить на трон законного короля. На огромных полотнищах так и было намалевано: "Верните Топседа".

— Топсед давно мертв! — кричали из окон парламента.

— Ничего не знаем, при нем нам жилось лучше! При нем порядок был, воровали, да в меру! Верните законного короля!

Из парламента ехидно интересовались, как можно вернуть Топседа толпе, которая сама же его и растерзала. Демонстранты резонно отвечали, что толпа толпе рознь.

— Мы его не убивали и мертвым не видели! Верните нам законного короля или предъявите труп, тогда поверим!

А показывать было нечего. Тело короля вместе с другими придворными, скорее всего, закопали в общей могиле без опознавательных знаков.

Парламент попал в замкнутый круг: пусть даже обновленное правительство могло и хотело работать, постоянные митинги и выступления под окнами такой возможности не давали. Развязка пришла с третьей стороны: из государства Наб-Аред прискакал гонец и вручил послание от бывшего главного министра. Абаж заявлял, что принял последний вздох покойного короля, а также кое-что посущественней вздоха — завещание Топседа, в котором тот признавал своим наследником Нотирта, сына Абажа. Если же Республика отказывалась исполнять волю Топседа, Абаж грозил призвать на помощь войска Наб-Ареда.

Воевать для страны, три месяца старательно занимавшейся экономическим самоубийством, было бы безумием. И все же к гонцу вышел Доран, один из немногих представителей парламента, пользовавшийся в народе уважением. Он разорвал послание и сказал:

— Господин Абаж сначала сидел, как жаба, на болотах и проморгал народное недовольство. Потом он скакал, как кролик, по соседним странам. Теперь он хочет посадить на трон своего сына, а сам опять стать первым министром. В правительстве нам нужны не жабы и не кролики, а люди, а господин Абаж может отправляться в ту часть тела, которая у него потолще других!

Кто-то в толпе ахнул от ужаса, но следом раздался гром аплодисментов. Вся площадь кричала: "Браво, Доран! Долой Абажа! Долой прямозеркальников!" Гонец ускакал под свист и улюлюканье толпы, хотя никто не сомневался, что месть не заставит себя ждать.

И вскоре войска Наб-Ареда вторглись на территорию бывшего Королевства. В стране спешно собирали ополчение, армию собирался возглавить сам Доран.

— Сначала я при конюшне был, — рассказывал Бар. — Потом коней забрали для армии. Меня не взяли, сказали — староват. Вот я и решил к вам податься.

— Оставайся у нас, — сказал Кёдад. — Мало ли, что со мной случится, все госпожа Ани не одна будет.

— А дом наш цел? — вдруг спросила Анидаг. — И замок?

— Цело, все цело было, — быстро заверил ее Бар. — Гобелены со стен потаскали, конечно, в винном погребе бочки выкатили. В кордегардии кое-где деревянные панели от стен отодрали. А так замок цел, а городской дом и вовсе не трогали. Там какое-то присутственное место сделали. Только, боюсь, вы ни дом, ни замок не вернете.

— Ах, я не потому. Просто жаль было бы, если бы они, скажем, сгорели...

На большую землю решено было не ездить. Деревня продолжала жить обычной жизнью. Иногда Анидаг будто слышался вдали гром пушек, иногда по ночам она просыпалась в тревоге — где-то далеко, за лесом, шла война за ее родную землю, а она не могла никак повлиять на ход событий.

Однажды молодой охотник Саркен, вернувшись из лесу, рассказал, что заплутал и, забравшись на дерево, видел вдалеке зарево. И снова у Анидаг сжималось сердце. Но человек не может долго жить в тревоге. Слишком много забот было у деревни: нужно было сохранить зерно до посевной, не дать погибнуть новорожденным ягнятам. О войне мало кто по-настоящему беспокоился. Сыграли даже несколько свадеб.

В середине марта не стало старого Кёдада. Последние несколько недель старик чувствовал себя вполне неплохо, и Анидаг решила, что он пошел на поправку. Бондарь начал вставать, охотно беседовал с Баром, хвалил сделанные Анидаг узорчатые кружки и дощечки. Умер он совсем неожиданно и незаметно для Анидаг: бондарь лежал в постели, и она разговаривала с ним, и он вроде даже поначалу отвечал ей. Лишь затем девушка сообразила, что говорит она одна. Она решила, что бондарь заснул, склонилась над стариком и обнаружила, что он не дышит.

В день похорон наступила оттепель. Снег осел, над дверью выросли длинные сосульки. Анидаг держалась, пока в доме стоял гроб, но, когда сельчане уже вышли и двинулись к маленькому кладбищу на окраине леса, она вернулась на минуту закрыть дверь, увидела вдруг выскобленный добела еще покойным бондарем стол и разрыдалась. Со дня гибели отца она не проронила и слезинки и даже представить себе не могла, что сможет так быстро привязаться к другому человеку и так горько оплакивать его смерть.

Когда свежую могилу забросали мерзлыми комьями земли, Тьысяен заговорил:

— Двадцать лет жил с нами дед Кёдад. Вроде, умер он, и все? А вот и нет, друзья мои. У каждого из нас в доме есть что-то, что он своими руками сработал: у кого бочка, у кого ложка, у кого вся посуда. Внучка его, Ани, среди нас будет жить. Так что и дед Кёдад всегда будет с нами. Тот не умирает насовсем, о ком память добрая остается.

— Ой, а кто там? — вдруг раздался чей-то голос.

Из леса к кладбищу брел незнакомый Анидаг человек с непокрытой головой в расстегнутом овечьем полушубке. Передвигался он более чем странно: то косолапил, то шатался, как пьяный. Когда он подошел ближе, стало видно, что ноги у него босые.

— Да это же Тукреб из соседней деревни, — узнал кто-то.

Навстречу шатающемуся человеку бросились Саркен и Толом, и вовремя: бедняга практически упал им на руки. Парни бережно уложили человека на снег лицом вверх. Тот вдруг застонал:

— Жжет, спина, спина... — и кое-как повернулся на бок.

— Что со спиной? — спросил Саркен, поднимая полушубок бедолаги, под которым была красная рубаха.

Отчаянный короткий женский крик раздался над кладбищем, и его отразило эхо скудного болотного леса. Люди испуганно переглядывались. Недоуменно смотрел Толом, изумление читалось на лице охотника Саркена, неприкрытый страх плескался в глазах Ашург. Анидаг наконец тоже поняла. Вся тревога, вся неизвестность последних месяцев материализовалась в кошмар, и этот кошмар лежал на снегу в нескольких шагах.

На человеке не было красной рубахи. Со спины несчастного просто заживо содрали кожу.