Звёздные войны: Новая переменная (гет)

Голос мастера Винду, разрезавший тишину Зала Совета, отсек последнюю надежду точным ударом, словно световой меч.

— Совет единодушен. Ты не готова к званию рыцаря, падаван Воса.

Слова повисли в стерильном воздухе зала, холодные и окончательные, как приговор. Я не помнила, как выбежала. Рыдания душили меня, а слёзы превращали знакомые коридоры Храма в размытое водоворот. В своей келье я рухнула на каменный пол, тщетно пытаясь силой воли задавить жгучую, огненную обиду. Он предал меня. Дуку. Мой учитель. Он не сказал ни слова. Не вступился. Он просто наблюдал, как рушится весь смысл моей жизни.

Не знаю, сколько прошло времени — минуты или часы, — прежде чем дверь бесшумно отъехала в сторону.

— Комари? Что случилось, моя маленькая? — тихий, мелодичный голос достиг моего сознания раньше, чем зрение различило её силуэт.

Айлин. Моя лучшая подруга, зелтронка с глазами цвета весенней листвы, мягко опустилась рядом. Её пальцы, с неожиданной нежностью легли мне на плечи. — Кто тебя обидел? Расскажи. Мы с ними разберемся.

Наша дружба началась ещё в детстве, в стенах Храма. Я была вечной задирой, вечно получавшей выговоры за драки. Айлин же была тихой и скромной, избегавшей конфликтов так яростно, что могла расплакаться от одной грубой шутки. Мы были противоположностями, отталкивающимися полюсами.

Но именно в этом противоборстве родилось немое, глубинное уважение, а затем и связь, крепче родственной. Айлин стала моим якорем. Той, чьё одно спокойное слово или лёгкий, умиротворяющий аромат феромонов могли усмирить бурю в моей душе.

И сейчас, найдя меня разбитой, она не сыпала пустыми утешениями. Она просто обняла меня, и в воздухе поплыл тот самый знакомый, успокаивающий запах — не манипуляция, а чистый, искренний дар сострадания.

— Они — слепые дураки, — беззлобно, но с несвойственной ей твёрдостью сказала Айлин. — Ты лучший боец в нашем классе. Дуку просто не хочет этого видеть.

В её объятиях, под мягким воздействием феромонов, дамба внутри меня дала трещину. Я выговорилась, изливая поток горьких обвинений — в Совет, в Республику, но больше всего — в мастера Дуку, который отрёкся от меня.

— Они не видят твоего огня, Комари, — прошептала она мне на ухо. — Они боятся, что он спалит их самих. Но огонь может и согревать, и очищать. Просто дай им почувствовать его тепло.

Миссия на Балтизаар стала для нас обеих шансом доказать свою правоту. Для меня — что я достойна звания рыцаря. Для Айлин — что её путь дипломатии и умиротворения может работать в реальном, жестоком мире.

* * *

Планета Балтизаар встретила нас стеной моросящего кислотного дождя и удушающим запахом гниющей флоры. Нервный, разодетый в пух и прах сенатор, пахнущий дорогим парфюмом, говорил о нападениях на глухие поселения, о похищениях и «варварских ритуалах». «Бандо Гора» в его устах звучала как сборище суеверных дикарей.

Мы совершили роковую ошибку, разделившись. Рыцари Занн и Толис ушли в джунгли на разведку. Мы с Айлин остались охранять столицу. «Бандо Гора» оказались не примитивными фанатиками. Это была высокоорганизованная, беспощадная секта, поклонявшаяся самой боли. Их лидеры были мастерами не боёв, а систематического надругательства над духом.

Они напали не на нас. Они ударили по детской больнице. И когда мы, поддавшись первому, самому человечному порыву, бросились туда, ловушка захлопнулась. Взрывы, хаос, и пронзительный, обрывающийся крик Айлин, которую сбила с ног сеть под напряжением. Я отбивалась, чувствуя, как леденящий страх впервые за долгие годы пробивает броню концентрации. Последнее, что я увидела перед ударом в висок, — это исковерканные тела Занна и Толиса, успевших вернуться к нам на помощь.

* * *

Я очнулась в каменном мешке. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом страха, пота и медленного разложения. Пытки начались не с кулаков. Сначала — абсолютная, всепоглощающая тишина и одиночество, нарушаемые лишь далёким, монотонным гулом, ввинчивающимся в самое основание черепа и разбивающим любую попытку медитации.

Потом пришли они. Жрецы. Они начали нас ломать, но поняв, что мою волю не сломать физической болью, они избрали другую тактику. Они поняли силу нашей связи. Они стали бить не по мне. Они били по Айлин. У меня на глазах.

Мою сильную, весёлую Айлин, чей смех был светом в этих катакомбах, они методично превращали в дрожащую, сломленную оболочку. День за днём. А потом начались «сеансы очищения» от их верховного руководителя. Я слышала всё: её сдавленные всхлипы, мольбы, переходящие в беззвучный шепот, и хриплый, похотливый смех её мучителя, доносившийся из соседней камеры. Они упивались её болью, возводя её в ранг священного ритуала.

Однажды ночью, после особенно долгой тишины, я услышала её шёпот, царапающий стену:

— Комари… Убей меня. Пожалуйста… Я не могу… — её голос был пустым, безжизненным. Айлин, мой источник спокойствия, стала воплощением моего самого чёрного кошмара в этих катакомбах. И она с тех пор больше мне не отвечала.

Я всё ещё ждала. Ждала, что услышу гул спасательных шаттлов, что двери распахнутся и меня освободят джедаи посланные на помощи, и я смогу собственными руками убить… Но спасения не было.

Кульминацией стал день, когда надзиратель, хихикая, всунул в камеру включённый голопроектор. Репортаж с Балтизаара.

"Армия юстиции Республики стирала с лица планеты «гнёзда бандитов». Диктор бодро рапортовал о «ликвидации угрозы» и «героической гибели джедаев, павших в бою»."

Нас вычеркнули. Предали. Оставили гнить.

В ту же ночь, слушая, как тот же надзиратель хвастается перед собратьями «трусостью джедаев», во мне что-то перемололось и встало на место. Тот шепоток Тёмной стороны, что всё это время ласкал мое сознание, объял меня целиком. Его ледяной холод стал сладчайшим облегчением после беспомощного, кипящего ужаса.

Цепи — веры, надежды, привязанности — лопнули с тихим, хрустальным звоном. Я не почувствовала прилива силы. Я почувствовала, как сама боль, сама ярость, все месяцы унижений стали топливом, кристаллизуясь в лезвие абсолютной, белой ярости. Моё рычание уже не было человеческим. Прутья клетки поползли в стороны, как мягкий воск.

То, что случилось потом в залах Колмы, не было битвой. Это было возмездием. Я прошла сквозь ряды ошеломлённых культистов, и мои руки, ведомые силой, что была темнее самой тьмы, не били — они разрывали, ломали, стирали каждого встречного. Я добралась до верховного жреца, того, чей голос я узнала из-за двери камеры Айлин. Я не стала его убивать.

Я призвала молнии Силы, впервые ощутив их чёрную, пожирающую энергию, и удерживала его в пытке, пока от него не осталось лишь обугленное, беззвучное подобие существа.

— Ты будешь жить — обрадовала я это обугленное подобие жизни — ты проживёшь очень долгую, но несчастную жизнь!

Я поднялась к трону, высеченному из чёрного камня, по ступеням, залитым кровью. Немногие выжившие культисты смотрели на меня с животным ужасом. Мой голос, когда я заговорила, звучал как скрежет камня по металлу:

— Ваш бог был слаб, — мой голос звучал как скрежет камня. — Я — сильнее. С этого дня «Бандо Гора» поклоняется новой богине. Богине Боли.

Потом я вернулась в камеру. Айлин лежала, бездумно уставившись в потолок. Её изуродованное тело, её раздувшийся живот — всё это кричало о перенесённом кошмаре. Я опустилась рядом, и на мгновение в моих глазах мелькнула тень той девушки, что когда-то дралась с ней на тренировках. Я нежно прикоснулась к её виску.

— Спи, сестра, — прошептала я, и в моём голосе не было ничего, кроме бесконечной, вселенской скорби. — Боль окончена.

Я не убила её. Я отпустила. Погасила последнюю искру её измученного сознания, даровав бездонный, безболезненный покой. Это был последний милосердный поступок Комари Восы. Вместе с её дыханием умерла и я.

Теперь я — Верховная Жрица. Я приняла власть и методы этого культа, чтобы превозмочь и извратить их. Наркотик, сломавший Айлин, стал основой моего оружия. «Палочки смерти» теперь несли не кайф, а семя абсолютного рабства.

Мои два изогнутых меча, чьи лезвия теперь пылают кроваво-красным пламенем ненависти, — это не просто оружие. Это память. Один — об учителе, который отрёкся. Другой — о подруге, которой я не смогла стать защитой.

Я смотрю с трона на Колме на карту галактики, и мои намерения кристально ясны. Я исполню волю Айли. Сожгу дотла этот гнилой мир, который допустил существование «Бандо Гора». Я найду каждого, кто стоял в стороне, и каждого, кто считал, что имеет право судить. Они думают, что я погибла. Скоро они узрят, как глубоко ошибались.

— Они не видят твоего огня, Комари. Они видят лишь то, что он может спалить. Но огонь может и согревать, и очищать. Докажи им... — я запомнила твои слова.

* * *

С высоты галерей Зала Заседаний Сената граф Дуку наблюдал за происходящим внизу. Его поза, прямая и непоколебимая, выдавала в нём мастера-джедая, но взгляд, холодный и оценивающий, уже принадлежал чему-то иному. Он слушал, как очередной сенатор с блестящими глазами произносил пламенную речь о «единстве и процветании», в то время как голодранцы с окраинных миров вроде Райлотта продолжали гибнуть в тишине от голода или бандитских разборок.

Разочарование копилось годами, как яд. Сначала — неудачи с мандлагорцами на Галидраане, где бюрократия Республики связала им руки. Потом — история на Балтизааре. Именно тогда в нём что-то надломилось. Он был против отправки туда джедаев, настаивая, что культу «Бандо Гора» требуется не точечный удар, а военная операция. Совет его не услышал. Отряд, в составе которого была и его падаван Комари Воса, пропал. И что сделал Орден? Не отправил спасателей. Вызвал армию юстиции для зачистки.

Они списали своих. Дуку никогда открыто не говорил об этом, но те, кто знал его близко — вроде мастера Сайфо-Диааса — видели, как похолодели его глаза.

Его единственным союзником в этом море лицемерия, как ему казалось, был сенатор Палпатин с Набу. В отличие от других, тот не сыпал громкими словами. Он говорил тихо, разумно, с грустью констатируя системные болезни Республики. За чашкой ароматного чая в своих апартаментах Палпатин вёл беседы не как политик, а как философ.

— Орден, мой друг, увы, стал инструментом status quo, — сокрушённо вздыхал он, поправляя рукав роскошного халата. — Они тушат пожары, которые мы, в Сенате, разжигаем своим бездействием. Их свет истины слишком… ослепляет их к политическим реалиям.

И Дуку, всё больше разочаровываясь в догматах Совета, ловил себя на мысли, что слышит не просто сочувствие, а глубокое понимание. Палпатин казался голосом разума в хаосе, единственным, кто видел пропасть и пытался если не перестроить мост, то хотя бы удержать его от окончательного обрушения.

Постепенно менялся и сам Дуку. Чёрные мантии джедая сменились дорогими, идеально сидящими одеждами из тончайшей шерсти. Его движения, всегда элегантные, теперь несли в себе отпечаток не монашеской дисциплины, а аристократической самоуверенности. Он всё реже появлялся в Храме, всё чаще — в политических салонах. Старые друзья, такие как Сайфо-Диас, с тревогой замечали перемены.

— Ты начинаешь звучать как один из них, Дуку, — как-то сказал ему Сайфо-Диас после очередного спора о роли Ордена. — Критика — это одно. Но твой тон… в нём сквозит презрение.

— Я презираю не идеал, а то, во что он превратился, — холодно парировал Дуку. — Слепота, Сайфо. Мы стали слепы.

В самые тёмные моменты своих размышлений Дуку позволял мысли уйти дальше, в опасные дебри. Можно ли прикоснуться к Тёмной стороне, не пав? Использовать её энергию, её решимость для благой цели — спасения галактики от неё самой? Он изучал древние архивы, натыкаясь на полустёртые упоминания о ситхах, и видел в них не просто исчадий зла, а… оппозицию. Другую сторону Силы, которую джедаи в своём страхе демонизировали. Может, в этом и есть заблуждение Ордена — в отрицании целой грани реальности?

Он не знал, что за ним давно и пристально наблюдают другие глаза. Много лет назад, на дипломатическом приёме, Дуку пересекался с экстравагантным магистром(правитель планеты) Хего Дамаском. Их разговор был краток и полон взаимной вежливой настороженности. Дамаск (чей истинный лик — лорд ситхов Дарт Плэгас — был скрыт) увидел в гордом джедае невероятный потенциал. Плэгас, мастер интриг, рассматривал Дуку не как будущего ученика (для этого у него уже был амбициозный Сидиус), а как идеальный инструмент раскола. Падший джедай, рыцарь, превратившийся в критика, способен нанести Ордену куда более страшную рану, чем любой явный ситх.

Ирония судьбы была в том, что Дуку, считавший себя проницательным и независимым мыслителем, всё глубже погружался в паутину, сотканную двумя ситхами. Палпатин (Дарт Сидиус) мягко подталкивал его к разрыву с Орденом, поощряя его растущее высокомерие и разочарование. Плэгас же со стороны изучал его слабости, готовясь в нужный момент предложить… альтернативную точку зрения.

Кульминацией стало приватное собрание после очередного провала Сената оказать помощь голодающим секторам. Дуку, в идеально скроенном плаще, стоял у огромного окна, глядя на сияющие огни Корусанта — символа благополучия, которое он больше не считал своим.

— Они обречены, Палпатин, — произнёс он, и в его голосе не было ни злобы, ни гнева. Лишь холодная, окончательная констатация краха. — Система прогнила. Орден, привязанный к ней, обречён вместе с ней.

Палпатин, стоявший в тени, сделал глоток вина. На его губах играла едва уловимая, беззвучная улыбка.

— Печально, мой друг. Увы, лишь катастрофа может заставить слепых прозреть. Иногда… чтобы спасти пациенту жизнь, поражённую конечность необходимо ампутировать.

Дуку не ответил. Он смотрел на город-планету, и в его взгляде уже не было места сомнению. В нём зрела твёрдая, беспощадная решимость. Он ещё не знал, какой именно меч ему предстоит поднять и кому он в итоге будет служить. Но путь джедая, путь пассивного наблюдателя за упадком, для него был окончен. Галактике требовалось не лечение, а хирургия. И он чувствовал себя готовым стать её скальпелем. Тень, которую он отбрасывал на сверкающий пол, была теперь невероятно длинной и густой, почти осязаемой.

* * *

Планеты, пережившие «Синий Призрак», были похожи на тело после тяжелой болезни: иммунитет уничтожен, ткани слабы, а в открытые раны уже ползла новая инфекция. Эпидемия выкосила не только людей, но и сам каркас общества — законы, доверие, надежду. На этом пепелище, как стервятники на падали, выросли бандитские «царьки». Это были не романтичные пираты, а системные паразиты, превратившие горе в бизнес-модель.

Они делили между собой бывшие города, захватывали склады с гуманитарной помощью, превращали источники воды в инструмент шантажа и заливали улицы дешёвым, отравляющим разум наркотиком, чтобы держать оставшееся население в покорности. Захватывали гуманитарные припасы и продавали пайки втридорога. Контролировали единственные работающие водоочистители. Их жестокость не знала границ: показательные казни для устрашения, дань с каждого выжившего, торговля людьми в опустевших мирах. Голод, который должен быть побежден снова вернулся, но теперь его причиной был не вирус, а человеческая алчность, возведённая в систему.

Именно в этот ад прибыли калиши. Высадившись на главной планете сектора, Они были дисциплинированны, молчаливы и смертоносны. Их тактика, вбитая мандaлорцами, была безупречна для поля боя, но здесь поле боя было везде. Бандиты не выходили на открытый бой. Они растворялись в трущобах, наносили удары из-за угла по патрулям и скрывались, используя мирных жителей как живой щит.

Первые попытки калишей навести порядок обернулись кровавой мясорубкой: они отбили несколько яростных, но бессмысленных атак объединённых банд, однако не смогли защитить распределительный центр продовольствия, который те сожгли дотла «на принципе не достанься никому». Гривус, наблюдая за горьким дымом на горизонте, впервые за много месяцев почувствовал не ярость, а ледяное, расчётливое бессилие.

Его легионы были непобедимым мечом, но ему нужно был скальпель, чтобы вырезать раковую опухоль, не убив пациента.

Подкрепление пришло не с неба, а из самой тени. Однажды вечером, в его полевом командном бункере, воздух дрогнул, и появился он — Призрак. Его череп-маска казалась ещё более бледной в тусклом свете голопроекторов, а чёрный костюм не нёс на себе ни пылинки.

— Ситуация признана нестабильной. Руководство «Айрис» требует ускорения, — голос Призрака был ровным, словно с ним говорил робот. — Местная администрация, после давления наших… лоббистов, выдала Индульгенцию. Полную свободу применения силы против преступных формирований на планетах. Единственное условие — минимизировать сопутствующий ущерб для гражданских.

Он сделал паузу, доставая голокристалл с инструкциями.

— Надежды на армию юстиции практически нет. Нужна хирургия. Поэтому я привёз тебе хирургов. — Призрак провёл рукой по интеркомму. — Войдите.

В бункер вошли десять фигур в красной броне калишей. Все их движения были синхронны и они одинаково преданно смотрели на Гривуса.

— Это не новые рекруты. Это клоны. С генетическим шаблоном и импринтированной памятью твоих лучших бойцов, отобранных после войны с Хаками. С ними ты должен навести порядок на всех планетах. И сделать это надо быстро.

Гривус молча принял кристалл.

— А что насчёт Хаков? — хрипло спросил Гривус. Уголки маски Призрака, казалось, дрогнули в улыбке.

— Их судьба уже предрешена и скоро она окажется в твоих руках. А пока… можешь размяться на этой гнили. Руководство корпорации благосклонно смотрит на процедурное очищение проблемных активов. Устрой бандитам геноцид.

Очищение началось на следующее утро. Клоны-калиши, бесстрастные и идеально слаженные, стали ударным кулаком. А Гривус повёл их лично. Он шёл в первых рядах, и его появление вселяло ужас даже в одурманенных бандитов. В его руках сверкали два изогнутых виброклинка из сплава фрика и кортозиса — точная копия оружия Рондеру лидж Каммар, женщины, чья память была для него священна. Каждый взмах был данью ей. Каждая смерть — ритуалом памяти и мести.

Тактика Гривуса была проста и беспощадна: точечный удар по штабу банды, обезглавливание, а затем методичное «вычёсывание» района силами клонов. Он шёл в первых рядах, его фигура, высокая и стремительная, была знаком неминуемой гибели. Он не брал пленных. Он не принимал капитуляций в горячке боя. Его методы были настолько жестоки и окончательны, что слухи о «мяснике с Кали» начали бежать впереди его армии.

На последней планете, в дымящихся руинах некогда могущественой колонии, произошло то, чего никто не ожидал. Оставшиеся главари, дрожа от страха, самы вышли на связь. Они предложили своб капитуляцию. Без условий. Лишь бы им сохранили жизни.

— Мы сдаёмся! Нам известны тайные склады, маршруты! Мы признаём власть Республики и корпорации «Айрис»! — голос их переговорщика прерывался от паники.

Гривус вышел на связь лично. Его изображение, возникло на их экранах.

— Республика здесь ни при чём — прозвучало его хриплое рычание. —А корпорария «Айрис» поручила мне навести порядок. Ваша капитуляция… принята. Ждите процедуры разоружения.

Бандиты, плача от облегчения, сложили оружие на главной площади. Они ждали трибунала, лагерей, может, каторжных работ. Они не ждали того, что пришло далее.

Из окружающих руин беззвучно вышли отряды клонов-калишей. Не было ни окриков, ни переклички. Был только методичный, беззвучный треск бластеров, установленных на летальное поражение. Процедура «разоружения» длилась ровно сорок семь секунд. Приказ был выполнен буквально: очистить планету от преступных элементов.

Все взгляды администрации планеты и полиции были устремлены на Гривуса. Тот медленно поднял голову, и в его глазах появилось нечто, отдалённо напоминающее леденящую улыбку.

— Кто сказал, — тихо, но чётко прозвучал его голос, который должен был услышать каждый — что у них есть право просить о чём-либо?

С этого дня имя Гривуса стало синонимом кары, которая не ведёт переговоров. Он создал не просто репутацию — он создал принцип. Принцип абсолютной, неотвратимой расплаты.  Его боялись не только враги, но и те, кто думал нажиться на чужой беде.

Когда Призрак снова материализовался для отчётности, Гривус, не отрываясь от протирки клинков Рондеру, бросил лишь одну, исчерпывающую фразу:

— Порядок наведён.

— Я уже в курсе, — голос Призрака был, как всегда, ровным, но в его интонации появилась лёгкая, неуловимая перемена. Не одобрение, а признание факта, не подлежащего сомнению. — Начальник просил передать тебе.

Он сделал паузу, будто давая время привычному миру Гривуса — миру стали, крови и памяти — подготовиться к тектоническому сдвигу.

— Он отмечает твою эффективность. И выражает озабоченность. Время — единственный враг, которого ты не сможешь победить клинком. Твоя ярость, твой дух, твоя генетическая память о войне с Хаками… это уникальный, невозобновляемый стратегический актив. Актив, который мы обязаны сохранить.- Он сделал секундную паузу, чтобы подчеркнуть следующее. — Не в легендах. А в плоти и крови.

Воздух в бункере стал густым и тяжёлым.

— Он просит тебя — в течение ближайшего цикла — выбрать десять жён из числа самых сильных, здоровых и боеспособных женщин кали. Оставить после себя максимально возможное число детей. И воспитать их достойными тебя воинами.

Призрак на мгновение замолчал, позволяя масштабу задачи осесть в сознании.

— Понимаешь, Гривус, когда император что-то «просит», это самый вежливый в галактике способ отдать приказ. И отказа от такого приказа… не существует.

Гривус замер. Клинки в его руках, эти холодные продолжения памяти о Рондеру, перестали двигаться. Удар был точен и попадал в единственную незащищённую точку — не в его тело, а в его священное одиночество, в ту тихую часовню памяти, где он хранил её образ. Это не было покушением на его власть или жизнь. Это было приказом предать саму суть своей потери, заместив её биологическим долгом перед безликой стратегией чужой империи. В его глотке встал комок тихой, бессильной ярости.

— Через несколько лет, — продолжил Призрак, его голос снова стал безоценочным, как чтение технического мануала, — когда ваши первые сыновья пройдут ритуал совершеннолетия, ваше тело пройдёт… модернизацию. Полная киборгизация. Бессмертное тело из живой стали и полимеров. Тело, не чувствующее усталости, боли или той глупой, стратегически невыгодной жалости, что иногда гложет даже лучших. Идеальное тело воина. Но…

И здесь, впервые, в голосе посланца прозвучала тончайшая нить ироничного уважения

— …моему начальнику не нужно ещё одно мощное, тупое оружие. Оружие — оно одноразовое. Ему нужен генерал. Ему нужен воин, закалённый в бою, но способный видеть поле битвы за пределами горизонта. Вы пройдёте то же обучение, что прошёл и я. Я буду вашим учителем.

Призрак сделал шаг вперёд, и его череп-маска оказалась в сантиметрах от лица Гривуса.

— Вы умеете убивать, но делаете это крайне не эффективно. Я научу сражаться с могущественными врагами. Вы научитесь управлять: информацией, ресурсами, чужими страхами и алчностью, целыми мирами. Вы будете читать галактические карты как шахматную доску, где взрыв звёздной системы — всего лишь эффектный ход, а не конечная цель. Вы станете стратегом. Теневым исполнителем. Генералом Империи. И только тогда, когда ваш разум будет соответствовать мощи вашего нового тела, вы станете личным телохранителем императора. Держать рядом крутого рубаку, который мыслит как этот самый рубака — признак дурного тона и стратегической близорукости. Улавливаете суть?

В бункере воцарилась тишина, которую разрезало лишь тихое шипение голопроектора. Гривус смотрел на отражение своей искажённой яростью морды в полированной маске Призрака. Он видел в ней не только себя. Он видел призрак будущего — существо из стали, лишённое всего, что делало его… им. Но в этом же будущем он видел иное: не просто месть Хакам, а власть искоренить саму возможность таких, как они. Не просто битву, а войну, выигранную до первого выстрела. Это было предложение не просто служить, а стать оружием высшего порядка, архитектором смерти тех, кто отнял у него всё.

Это была не просьба и не приказ. Это был договор с самой Судьбой. Цена — его прошлое, его плоть, его память о тепле. Награда — вечность, сила и исполнение клятвы в масштабах, которые он не мог вообразить.

Медленно, будто преодолевая чудовищное давление, Гривус опустил клинки Рондеру на стол. Звук был негромким, но окончательным. Он поднял взгляд и встретился с невидимыми глазами за маской.

— Да. — Это было не слово, а низкое, хриплое рычание из самых глубин его существа. В нём не было радости или согласия. В нём была ледяная, бесповоротная решимость принять яд, чтобы самому стать ядом для всех врагов. — Я согласен.

Призрак кивнул, один раз, коротко и деловито.

— Правильный выбор.