Звёздные войны: Новая переменная (гет)

Пятница, летний вечер.

Последние лучи солнца пробивались сквозь заляпанное граффити окно плавучего электротрамвая. Динамик над дверью хрипел, навязывая рекламу дешёвого синтетического протеина. Двигатель под полом гудел, как пчелиный рой в банке, но кондиционер хоть как-то справлялся, выдавая воздух, отдававший пластиком и пылью. Больше всего воняло от пассажира, что сидел напротив, тот был в потной рабочей робе — от него шел запах пота, металлической стружки и дешёвого дезодоранта.

В конце вагона, в отсеке с предупреждающей жёлтой разметкой, толпились коробки на колёсах — беспилотные курьеры. Их камеры-«глазки» мигали разноцветными индикаторами состояния, а корпуса стояли на беспроводных зарядочных площадках, от туда тянуло запахом перегретой электроники. Их постоянный бинарный писк резал слух, но комфорт-класс был в другом вагоне — за прозрачной перегородкой с матовыми логотипами корпораций. Мне жалко было денег столько отдавать за комфорт.

Я воткнул в уши наушники-заглушки, и мир немедленно схлопнулся до старого, потёртого плейлиста, пока просто плыл к своей конечной остановке. Тело помнило сегодняшний день на дальнем причале: мышцы спины горели тупым огнём, а подушечки пальцев были стёрты до красноты, сегодня на свалке разгружал контейнеры с электрохламом на дальнем причале.

Странно, но по этой адской работе, пожалуй, буду вспоминать. Лето и каникулы заканчивались, а с ними — и последняя возможность заработать хоть что-то, кроме стипендии.

До института оставалось чуть больше недели. Отдыхом это лето назвать было нельзя — скорее, медленным выжиганием всего, что ещё могло уставать.

Хочется сбежать от всего: от духоты «улья», от запаха затхлой воды в трамвае, от раздражающих неоновых огней, от бедности, был и от повторяющегося день от дня рутины. Достало все.

Трамвай с глухим стуком причалил к моей остановке. Я вынырнул на перрон, где уже загорались жёлтые фонари, привлекая тучи мошкары. Не оглядываясь, пошёл вдоль набережной. Сзади отчаливал трамвай — его футуристический, стремительный силуэт с неоновым устремился вдаль.

Придя домой, первым делом содрал с себя липкую от пота «умную» футболку. Ещё один продукт, не оправдавший надежд. Душ смыл с кожи слой промышленной грязи. Грязные вещи полетели в корзину — в среду, отнесу в общественную прачечную-автомат. На ужин — безликая паста из концентратора. Запил её растворимым кофе, который был больше похож на жидкую бурду с комками сливок на поверхности. Роскошь настоящих зёрен оставалась где-то там, за пределами моего баланса.

Основные действия на вечер завершил, считай ритуал выполнен и отправился в спальню. Ладонь легла на шершавый, исцарапанный корпус «Нирваны-7». Когда-то топовая модель, ныне — технологический артефакт, переживший своих владельцев. Мой личный саркофаг и врата. Панель отозвалась на прикосновение бирюзовым свечением, корпус вздохнул тихим, уставшим жужжанием.

Я погрузился внутрь, натянул нейрошлем, от которого пахло озоном и дешёвым химическим «альпийским лугом». Крышка захлопнулась с шипящим шкшш, отсекая звуки города.

Перед мысленным взором всплыл рабочий стол. Сегодня мне хотелось испытать масштаба, власти, контроля. Я нашёл иконку — «Stellaris 49» черная спиральная галактика с цифрой 49.

Под торжественные аккорды вступительного ролика, усталость испарилась, словно её и не было. Я без колебаний выбрал максимальный уровень сложности — «Реальность без сетки». Система сгенерировала новую галактику.

И... Понеслась.

Передо мной не была просто карта. Это был космос. Живой, дышащий, бесконечный. Каждая точка-звезда — запертая в ней мир, была полна чудес и угроз. Здесь я могу стать пилотом корабля, шахтером, наемником, пиратом, кем захочу. Но мне сегодня хотелось побыть повелителем звёздной империи.

Мысленный импульс — и исследовательский зонд скользнул к мерцающей аномалии. Обломок Древних? Логово паразитов? Одновременно на верфях родного мира закладывался киль колониального транспорта. Дипломатический интерфейс уже мигал: торгаши с сахарными предложениями, ксеносы с ультиматумами, таинственные незнакомцы с полунамёками.

Захват систем. Дипломатия на лезвии. Ювелирная балансировка экономики. Тенистые сделки с пиратами. Расшифровка сигналов Предтеч. Мой разум парил над этим грандиозным полотном, принимая решения со скоростью мысли

Я парировал, соглашался, ввел свою игру. — с холодной, математической вежливостью, уже просчитывая, через сколько игровых десятилетий мой флот накроет их миры тенями своих линкоров.

Я в этом раунде делал все. Захватывал системы. Проводил переговоры на лезвии ножа. Настраивал экономику растущих колоний. Совершал тайные сделки с пиратскими кланами. Расшифровывал сигналы, оставленных исчезнувшими цивилизациями. Мой разум легко решал эти задачи, принимая десятки решений в минуту, выстраивая многоходовки, последствия которых отзовутся через столетия игрового времени.

Я входил в раж. Чистый, беспримесный азарт, которого так не хватало там. Здесь я не был грузчиком со свалки. Здесь я был архитектором судеб. Стратегом. Богом-императором, чья воля ковала судьбы звёздных систем. Здесь я был живым. И где-то там, в тёмной, тесной капсуле, на лице застывшего в нейротканях тела дрогнули уголки губ, сложившись в едва уловимую, настоящую улыбку.

* * *

Две с половиной тысячи лет. Для вселенной — миг. Для меня — эпоха.

Время, за которое я возвел Сферу Дайсона вокруг тусклого красного карлика, чтобы питать энергией свою столицу. Я строил Мегаструктуры, чьи кольца закрывали целые солнца, высасывая из них энергию для моих аппетитов. Я ломал федерации, как детские игрушки — одних подкупая, других запугивая, третьих стирая в пыль с орбиты. Империи падали одна за другой, их территории поглощались моей административной машиной, а народы становились статистикой в таблицах лояльности, ассимилируя их расы, технологии, историю. Моя воля была единственным законом в этой смоделированной вселенной.

И вот он — финал. Апофеоз.

Я стоял в командной рубке флагмана «Непобедимый», в ослепительно-белом адмиральском мундире, которого никогда не касалось пятно грязи. На главном голографическом проекторе висела, словно замороженная драгоценность, последняя независимая планета — ледяная пустыня Гелиос-Прайм. Её слабая биосигнатура едва теплилась под километрами льда.

— Командор, десантные группы на подлёте, — доложил голос офицера связи, чистый и лишённый эмоций, как и всё на этом корабле.

— Десант. Полное зачищение, — мой голос звучал спокойно.

С бортов гигантских орбитальных линкоров, похожих на стальные города, хлынули потоки. Десантные капсулы, похожие на чёрные семена, устремились к заснеженной поверхности. Вслед за ними — волны боевых роботов, и танков, их холодная, синхронная поступь была видна даже с орбиты. И последними — отряды пси-войск, элита моей армии, чьё присутствие искажало саму реальность вокруг них, заставляя ледники трескаться от чужеродной пси-энергии.

Сопротивление было яростным, но бессмысленным. Я наблюдал, как гаснут последние огоньки ПВО, как рушатся укреплённые купола под ударами орбитальных лазеров. Это был не бой, а церемония. Церемония окончания.

На проекторе одна за другой гасли красные метки врага. И наконец, вспыхнула одна-единственная, огромная надпись, заполнившая всё моё поле зрения, сдержанная и торжественная:

[Гелиос-Прайм перешёл под наш контроль]

Тишина в эфире. Тишина на карте. Ни одного враждебного сигнала. Ни одного независимого мира.

Над всей галактикой теперь развевался один флаг — мой. В центре рубки, с триумфальным звоном, всплыла панель с гравюрой, к которой я шёл все эти годы.

[ГАЛАКТИЧЕСКОЕ ГОСПОДСТВО УСТАНОВЛЕНО. ПОБЕДА.]

Триумф ударил в виски, как чистейший кислород. Я сделал это. Я завоевал ВСЁ. Первый за двадцать пять веков настоящий, неконтролируемый смех готов был сорваться с губ.

— Выход! Меню! — скомандовал я, уже ощущая вкус реального воздуха.

Ничего.

Я мысленно вызвал меню. Ничего.

Сконцентрировался на жесте выхода. Никакой реакции.

Тишина. Ни всплывающих окон, ни голограмм интерфейса. Только «реальная» рубка: гул двигателей, холодок от кондиционера, упругий пол под ногами.

— ДИРЕКТИВА: АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД ИЗ СИМУЛЯЦИИ! — рявкнул я, ударив кулаком по бронированному стеклу проектора.

Офицеры на своих постах даже не повернулись. Они были частью пейзажа. Безупречными, бездушными винтиками моей империи. Они не могли мне помочь.

И тогда, словно в ответ на мою команду, главный экран ожил сам по себе. Не моей волей. Замигал значок — не игровой уведомления, а тревожный, пульсирующий красным треугольник. Голос координатора разведки был прежним, металлическим и бесстрастным, но слова обжигали:

— Верховному Командующему. Экстренное донесение. Обнаружен сбой картографических протоколов. Граница сектора «Восточная Пустошь»… нестабильна

На проекторе знакомая спираль галактики дрогнула. Её восточный край, только что упирающийся в пустоту, начал расти. Он расползался, как пятно, открывая за собой не тёмную бездну, а новые, бесчисленные россыпи звёзд. Сотни. Тысячи

— Обнаружены ранее неучтённые звёздные системы. Масштаб распространения… не поддаётся оценке. В эпицентре аномалии зафиксированы множественные технологические сигнатуры неизвестного класса. Уровень угрозы: не определён

Я стоял, вцепившись в спинку кресла, и смотрел, как моя победа, моя вся вселенная, превращается в крошечную точку на краю новой, невообразимо огромной карты. Триумф испарился, не оставив ничего, кроме ледяного вакуума в груди.

Звенящая тишина рубки давила на барабанные перепонки. Где-то в глубине, под слоями имперского величия, забился в панике тот самый парень со свалки, который всего лишь хотел сбежать на пару часов.

А теперь я заперт. В капсуле. И никак не могу выйти из игры

И тут в моей голове раздался вопрос: А что дальше?

* * *

Будто дух, лишенный тела, Кимаен джай Шилал, чей выстрел никогда не пролетал мимо, парил в густом, золотисто-зеленом воздухе канбальских джунглей. Его взгляд, острый как клинок, был прикован не к добыче, а к охотнику, шедшему навстречу опасности. То была женщина, движущаяся с беззвучной, хищной грацией, чуждой этим тропикам. Ее силуэт, скрытый плащом из грубой шкуры, выдавал в ней мечника: каждый шаг был точен, плечи раскрыты для смертоносного взмаха. Но больше всего цепляла маска. Не повязка, а призрачно-белая, удлиненная личина, вырезанная из черепа караббака — животного с покрытого льдом материка Грендаджу.

Она шла навстречу мьюмуу — массивному четвероногому хищнику, чью шкуру не брали обычные клинки. Кимаен, как завороженный, наблюдал за ее танцем смерти. Она не уворачивалась — она парировала когтистые лапы, звонко отбивая их своим длинным мечом, используя стволы деревьев как опору для невероятных атакующих выпадов. И вот кульминация: зверь, превышающий ее втрое, рванул в последний яростный рывок. Охотница совершила молниеносный пируэт. Ее клинок, сверкнув в пятнистом свете, будто сам нашел слабое место под челюстью чудовища. Мьюмуу рухнул, содрогаясь в предсмертных судорогах.

Тишина. И тогда она медленно обернулась к нему, к призрачному наблюдателю. На белой костяной маске, по изгибу щеки, медленно сползала алая капля крови хищника. Ее рука в бесшумном движении сняла маску. Из-под нее выпали пряди густых каштановых волос, заплетённых в тяжелую косу. И Кимаен увидел глаза. Ярко-желтые, с вертикальными зрачками, сузившимися в джунглевом свете. Змеиные глаза. Холодные, пронзительные, несущие в себе ледяное безмолвие Грендаджу. Этот взгляд скользнул по его бесплотной сущности, и казалось, рассматривала его.

И от этого пронизывающего внимания Кимаен проснулся.

Он резко сел на жестком мате, пальцы, привыкшие чуять холодную сталь приклада, инстинктивно сжались в пустоте. В ушах, вместо привычного утреннего щебета, еще гудел тот самый звон клинка, рассекающего кость. Он не был охотником в том сне. Он был зрителем, лучшим стрелком Кали, завороженным мастерством чужого боя. А ее желтые, змеиные глаза жгли его память. Это был не просто вызов. Это был знак, пришедший из вне.

На рассвете он, не говоря ни слова, взял свою винтовку «Czerka Outland». Сталь приклада, истертая до гладкости за двенадцать лет, была летописью его жизни. Из этой винтовки он убил первого ям’рии, когда ему было восемь. Богомолоподобного захватчика, чей род сорок лет назад обрушился на Кали, начав медленный геноцид его народа. С тех пор ствол этой винтовки не остывал. Работники перерабатывающих био-заводов оккупантов, где гибли его соплеменники, стали мишенью его гнева. К своим двадцати годам он оставил за собой столько трупов захватчиков, что в шепотах его сородичей он был уже не просто воином. Он был «Полубогом». Карателем. Орудием возмездия.

И теперь этот Полубог, ведомый ночным видением, шагнул в глубь кинбальских джунглей. Но не на охоту за ям’рии, а на поиск призрака из сна.

* * *

Он нашел ее там, где тропа вырывалась из зеленого плена на открытое скалистое плато, овеваемое ветром. Она стояла, облокотившись спиной на древнее дерево, два длинных изогнутых клинка Лиг мирно покоились в ножнах на поясе. Ее лицо скрывала та самая белая маска из черепа караббака, на которой алели свежие брызги крови. Она смотрела в даль.

Но дух воина не обмануть. Она почувствовала его, хотя Кимаен не издавал звуков. Она повернула голову в его сторону. Потом, неспешно, оттолкнулась от дерева и сделала шаг навстречу к нему.

Ее каштановые волосы лежали на плечах. И желтые змеиные глаза встретились с его золотыми — горящими, как расплавленный металл, глазами воина кали. В ее взгляде не было ни удивления, ни страха, ни вызова. Было то же любопытство, что и во сне. Ее взгляд скользнул по модели винтовки, оценила его бесшумную, готовую к мгновенному движению стойку, задержалась на его собственной маске — вырезанной из лба мьюмуу, трофея великого охотника.

Тишина между ними была абсолютной и звонкой, как натянутая тетива. Стрелок, несущий огнь мести своей планеты. И мечница, принесшая с собой лед далекого мира. Они смотрели друг на друга через эту тишину, и сон стал явью. И в душе у Кимаена джай Шилала зародилось неведомое ранее чувство, которого у него еще не было.

Сколько бы я ни пытался вызвать меню выхода — мысленно, голосом, яростным желанием, — ничего не происходило. Не было даже ошибки. Был только я, ослепительно-белый мундир и непоколебимая реальность командной рубки. Первоначальная паника медленно оседала, кристаллизуясь в холодное, чёткое осознание: надо что-то делать.

Если нельзя выйти — значит, нужно продолжать играть. В этом была хоть какая-то логика, островок в океане сюрреализма. А чтобы играть, нужна информация. Очень много информации.

Я сделал глубокий, ровный вдох, выпрямился и обратился к офицерам, чьи бесстрастные лица ждали приказов.

— Внимание, — мой голос всё ещё звучал чужим. — Всеобщий приказ: Империя переходит на режим «Тихая Тень». Полное радиомолчание на всех внешних рубежах.

Я подошёл к главному проектору. На нём по-прежнему висела моя галактика, но её восточный край теперь был усеян множеством неизвестных звёздных систем.

— Начальник разведки. Направьте все доступные ресурсы — на сектор «Восточная Пустошь». Немедленный запуск скрытных зондов первого и второго порядка. Задачи: картографирование, пассивное сканирование, перехват любых открытых коммуникаций. Абсолютный запрет на активное зондирование и контакт. Мы должны видеть их, оставаясь невидимыми.

Машина империи, которую я выстраивал тысячелетиями, безропотно загудела. В бездну устремились мои невидимые глаза.

Ожидание стало новой формой пытки. Я изучал первые отчёты. Ближайшие системы были пусты — ни жизни, ни следов цивилизации, лишь средние запасы полезных ископаемых. Эта мёртвая тишина была тревожнее открытого боя. Затем пришли сигналы из глубин новых территорий. Разведчики обнаружили семь систем, кишащих разумной жизнью.

Дроны рискнули заглянуть глубже и передали первые визуальные данные.

«КсеноФаги», — мысленно окрестил я этих инопланетян. Существа, похожие на хищных богомолов, передвигающиеся на двух ногах, с хитиновыми панцирями серо-зелёного оттенка и многофасеточными глазами, лишёнными намёка на разум, который мы могли бы понять. Как быстро выяснили шпионы, взломавшие их сети, цивилизация КсеноФагов была построена на принципе пожирающего роя. Они не строили — они захватывали. Не торговали — отнимали. А если отнимать было нечего, то сами разумные существа становились ресурсом.

Отчёты шпионов приходили один за другим, складываясь в отвратительную мозаику:

Планета-Карьер: Рабовладельческий строй. Захваченные расы работают до смерти в гигантских шахтах, их останки утилизируются для питания новых поколений КсеноФагов.

Планета-Ферма: Целая разумная цивилизация, превращённая в поголовье для регулярного «забоя».

Планета-Заповедник: Мир, где охота на разумных «диких» — вид кровавого отдыха для элиты.

Я многое видел в игре и мой опыт мне подсказывал что договориться с таким роем не получится. Любое перемирие для них — передышка для нового удара. Их можно только уничтожить или изолировать. Я уже начал мысленно раскладывать ударные флоты по системам, рассчитывая, как быстро задавить эту заразу...

Но тут пришёл самый важный доклад. Нашему шпиону удалось внедриться в торговый корабль работорговцев, заходивший в столицу КсеноФагов. Мы не только быстро выучили их язык — из их бортовых компьютеров, как ледяная лавина, обрушилась вся правда о вселенной.

Моя империя, вся моя гордость созданная за две с половиной тысячи лет, была лишь сектором I-4. Один из 315 секторов в этой галактике. КсеноФаги (их галактическое имя — ям'рии Хак) владели несколькими планетами в соседнем секторе J-4. А над всеми секторами раскинулась <Галактическая Республика> — гегемон, чьи флоты исчислялись миллионами кораблей, а Сенат состоял из десяти тысяч представителей. И что хуже всего — ям'рии в ней состояли. Пусть не первые лица, но их представитель заседал в Сенате. Их также поддерживала <Торговая Федерация> — картель, чьи экономические возможности превосходили мои военные, наверное, в сотни раз.

Один мой неверный шаг, одна открытая атака — и на меня обрушится вся бюрократическая, экономическая и военная машина галактики, для которой моя империя — пылинка на карте. Прямой конфликт означал немедленное и тотальное уничтожение. Мои флоты, мои крепости, мои мегаструктуры — всё было бы стёрто с лица галактики, как незначительная аномалия.

Меня тошнило от осознания масштаба и собственного тщеславия. Я, «бог-император», оказался всего лишь мелким князьком на задворках.

Я закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Мне нужно было за что-то ухватиться. Действовать так, как опытный игрок. Включить логику. Как в игре.

«Если ты не можешь победить врага...». Старая максима звучала теперь иначе. Если ты — бактерия, а враг — организм, то победа не нужна. Нужно просто не быть обнаруженным этим организмом. Или... стать полезным вирусом. Незаметным, медленным, который будет дальше распространяться.

Я открыл глаза. Взгляд упал на иконку ям'рии на карте. Богомолы-каннибалы. Галактическая Республика... сенат... торговцы...

В голове, тренированной тысячами часов стратегий, щёлкнул переключатель. Цель сменилась. Я больше не хотел их захватывать. Я хотел их разложить. Использовать их же уродство как оружие против них и их покровителей.

В рубке повисла гробовая тишина. Офицеры ждали решения, которое определит судьбу цивилизации. Где-то в глубине, под слоями страха, зашевелился старый, опытный игрок. Я сталкивался с такими гигантами — угасшие империи. Их сила была и их слабостью. Они были огромны, неповоротливы, опутаны внутренними конфликтами. Их нельзя было победить в лоб. Их нужно было подточить.

Я медленно поднял голову. Взгляд был уже не потерянным, а расчётливым.

— Мы меняем тактику, — заявил я, подходя к проектору. — Прямой конфликт отменяется. Операция получает кодовое название «Тихая Коррозия». Мы не будем ломать стену. Мы будем растворять её фундамент.

Я вызвал схемы их общества.

— Фаза первая: Экономический саботаж. Наши «призраки» начинают точечные акции. Вирусы на шахтах, диверсии на транспорте, поддельные приказы в логистике. Цель — не паралич, а рост их издержек. Пусть Торговая Федерация сочтет их убыточным активом.

— Фаза вторая: Информационно-идеологическая. Мы создаём подпольную сеть вещания на языках рабов. Сеем сомнения, инструкции по саботажу, истории о восстаниях. Превратим их «фермы» в пороховые бочки.

— Фаза третья: Политическая компрометация. Ключевая. Наши шпионы будут анонимно «сливать» информацию о самых омерзительных практиках ям'рии конкретным сенаторам-конкурентам и моралистам. Мы сделаем их защиту политически невыгодной. Пусть в Сенате их видят не как союзника, а как позорную проблему.

Я видел, как офицеры, воспитанные на догмате прямого превосходства, с трудом переваривают эту смену парадигмы. Война из окопов превращалась в войну из теней.

— Наша цель — создать условия, при которых их же союзники их изолируют или их империя рухнет под грузом внутренних проблем. А внешне мы будем идеальными, тихими соседями. Можем даже предложить «гуманитарную помощь» через тех же работорговцев — с «подарками» внутри для их рабов.

Я откинулся в кресло. Страх не исчез. Он превратился в холодное, сосредоточенное топливо.

— Мы выиграем не силой, а терпением и коварством. Заставим монстра съесть самого себя. Приступайте.

Это была уже не игра в завоевание. Это была игра на выживание цивилизации в желудке хищника. Я больше не был архитектором судеб. Я стал садовником, высаживающим ядовитые семена.

В рубке закипела тихая, цифровая работа. Адреналин от решения на время заглушил всё. Но как только я замолчал, тело напомнило о себе — в горле встала сухая, едкая комом жажда. Механически я взял со стола капсулу с водой и залпом осушил её. И лишь тогда до меня дошло.

В игре нельзя пить.

Точнее, нельзя было почувствовать это — как жидкость смывает сухость, утоляя самый настоящий физический дискомфорт. В моей «Нирване-7» такого не было.

Рука сама собой сжала пустую капсулу. Я отставил её и посмотрел на свои ладони. Они были влажными от пота.

Всё было не так. Слишком реально. Боль, запах, а теперь вот жажда… Потребность

Я, не глядя, сунул руку во внутренний карман, нащупал и натянул белые парадные перчатки. Ткань плотно обтянула кожу, скрыв влагу, вернув рукам вид безупречного инструмента.

В такие минуты я мысленно благодарил прошлого себя за выбор расы — людей. *Homo sapiens*. Простая, знакомая биология. Когда симуляция начала проявлять зубы, хотя бы сигналы моего собственного виртуального тела были мне понятны. Я мог их считывать, даже не понимая, что произошло.

Перчатки были на месте. Внешне — полный порядок. Внутри же бушевал хаос и один-единственный вопрос, на который не было ответа:

Я внутри игры. Или в реальности?

* * *

В древних скрижалях калишцев говорится, что когда народу грозит гибель, пробуждается Шилал — не божество, а само Провидение, Воля Судьбы. Она не вмешивается прямо, но посылает вещие сны двум избранным.

Первый — Сновидец (Кам-тар). Тот, чей дух бодрствует, пока тело спит. Он видит путь, угрозы и лик союзника, которого ещё не встретил. Его сны — карты грядущих битв, начертанные звёздной пылью.

Второй — Снящаяся (Кам-вал). Душа, которая является Сновидцу в его грезах, ведёт его, как охотника, к цели. В реальности же она — воин, чья воля столь же твёрда, как и в мире снов. Их встреча предопределена, и вместе они становятся Гневом Кали, двуединым клинком, отточенным самой судьбой.

Именно так сошлись Кимаен джай Шилал , охотник из племени в джунглях и Рондеру лидж Каммар, наёмница с холодного материка, с клинками, отточенными до бритвенной остроты.

Когда они встретились наяву у камня предков, покрытого древними письменами, сомнений не осталось: воды Шилал сошлись. Он, Сновидец, нёс знание троп и ловушек, увиденных в грёзах. Она, Снящаяся, была его остриём — волей, воплощённой в стали. Вместе они собрали Восемь Теней — элиту из хитрейших охотников и самых безжалостных воинов, по числу граней священного камня. Их плащи украшали черепа мьюмуу — символ победы над любым зверем.

Они стали бичом для захватчиков-ям'рии, срывая их планы с тихой яростью, будто сама земля Кали восставала против пришельцев. Но Шилал — сила двойственная. Она дарует вещую связь, но требует высшей жертвы за дерзкое вмешательство в узор судьбы.

И она забрала свою плату у Дженуваа — «Вод Разлуки».

* * *

— Кимаен! На утёс! — её голос, пронзительный и чёткий, рассек рёв ветра и прибоя. — Держи их оттуда!

Как тень, она ринулась вниз, к самой кромке чёрного песка, увлекая за собой основную массу щёлкающих тварей. Её клинки пели в воздухе, оставляя за собой серебристые дуги и отсечённые конечности. Кимаен, сдавленным от ярости рыком, проложил путь к скальному выступу. Оттуда он стрелял: каждое попадание из его длинноствольного ружья отшвыривало тварь назад, в клочья пены, с силой, ломавшей хитин.

Но они были ордой. Безликой, бесчувственной, не знающей страха. Они сжимали кольцо. Рондеру отбивалась в его эпицентре, её движения ещё оставались безупречным смертоносным балетом, но пространство для манёвра исчезало с каждым ударом сердца. Кимаен увидел, как один из богомолов, матёрый и покрытый шрамами, метнул сгусток липкой, тёмной сети. Она рванулась в сторону, и сеть скользнула по плечу, но ритм был потерян.

Мгновения хватило.

Две другие твари сомкнулись с флангов. Один — железной хваткой на запястье. Тот самый хруст — сухой, чёткий, как сломанная ветка. Её главный клинок упал на песок, заглушённый шумом волн. Второй — вонзил коготь-стилет ей в бок, под рёбра.

— РОНДЕРУ! — его рёв слился с грохотом океана, стал его частью.

Он спрыгнул вниз, не чувствуя удара о камни, но расстояние было предательской бездной. Он видел, как её пронзили снова. И снова. Они не убивали. Они демонстрировали смерть. Разбирали живой механизм сопротивления с методичной, особой жестокостью. Её взгляд, тот самый, цвета вечерней кали, нашёл его сквозь чавкающую толпу. Не было в нём страха. Лишь бездонная скорбь и просьбп, отлитый в тишине: Живи. Отомсти.

Потом её не стало. Только алая рябь на мокром песке, уносимая откатывающейся волной, и довольное, переливчатое щёлканье победителей.

Ярость Кимаена в тот день сдвинула тучи и обратила волны вспять. Он выжил. Перебил всех, кого настиг. Но море уже поглотило уродливые трупы, а с ними — и надежду на скорое, простое отмщение. Он сбросил с себя имя Кимаен. Отныне он был Гривус — Скорбный. Он сплотил кланы не под зелёным знаменем надежды, а под клятвой чёрной, всепоглощающей ненависти. Так он стал первым Верховным Вождём, начав войну, которая должна была перемолоть века.

Говорят, в шторм на Дженуваа можно услышать звон скрещивающихся клинков. А в безлунную тишь — увидеть, как от одной скалы падают две сросшиеся тени.

* * *

Отчёт № 7891-СИГМА. Гриф «Только для Императора».

Операция «Тихая Коррозия». Фаза 2: «Корни Гнева» — ЗАВЕРШЕНА.

Тезис 1: Мифологический комплекс «Шилал», включающий цикл саг о Сновидце (Кимаене) и Снящейся (Рондеру лидж Каммар), а также сопутствующие нарративы о «Восьми Тенях» и жертве у «Дженуваа», полностью интегрирован в культурное ядро подчинённой расы кали. Каналы внедрения: модифицированные устные сказания

Тезис 2: Эмоциональный и поведенческий отклик превысил прогнозные модели на 40%. Легенда выполняет целевые функции с максимальной эффективностью:

а) Сформирована объединяющая мета-нарративная основа, замещающая историю реального колониального поражения мифом о «украденном золотом веке».

б) Успешно внедрены комплементарные архетипы Мученика (Рондеру) и Неумолимого Мстителя (Гривус), канализирующие коллективную агрессию в заданное русло.

в) Осуществлена чёткая и эмоционально заряженная идентификация врага («богомолы с Дженуваа» = ям'рии Хак).

г) Легитимизирована доктрина тотальной мести, предоставлено неоспоримое моральное оправдание для любых будущих актов насилия в рамках операции.

Тезис 3: Ключевой семантический маркер — фраза «Живи. Отомсти.» — принят в качестве базового императива радикальными ячейками. Фаза 2 считается завершённой. Инициирован переход к фазе 3: «Урожай» — логистическая и материально-техническая поддержка наиболее рецептивных к легенде группировок.

* * *

Я отключил голографический отчёт. В искусственной тишине рубки звучал лишь едва уловимый гул силовых полей. На экране застыл кадр: красновато-коричневый гуманоид с четырьмя пальцами, сжимающий винтовку , в его глазах — смесь горя и решимости.

Да, это было жестоко. Взять пластилин их коллективного сознания и вылепить из него удобное для нас оружие, завернутое в красивый, трагичный миф.

«Они сами виноваты», — прозвучало у меня в голове привычное, уже почти не вызывающее отторжения оправдание.

Статистика на втором экране была бесстрастна и убедительна: +15% к рождаемости, +300% к вербовке в нерегулярные формирования повстанцев.

Они были слабы. Они стали скотом. Их подлинная история — жалкая хроника поражений. Я дал им силу. Силу, выкованную из лжи. Я обрёк их быть расходным материалом в моей войне, облачив эту участь в тогу их священного долга.

В этой игре без кнопки «Сброс», у меня не оставалось места для чистых рук. Их предки проиграли. Я не могу позволить себе проиграть. Если для победы нужно было стать кукловодом, творцом кровавых мифов и спонсором чужого фанатизма... что ж.

Я надел белые перчатки. Лайнер внутри на мгновение охладил влажную кожу ладоней. Я открыл канал связи с агентом «Кузнец» в секторе J-4.

— Утверждаю. Начинайте фазу «Урожай». Пусть их месть даст плоды, которые нужны нам.

Жестоко? Бесчеловечно? Без сомнения. Но в этом и заключалась идеальная стратегия.

Ледяной свет безжалостных ламп выхватывал из полумрака стерильные контуры лаборатории. Воздух был стерилен и пахло озоном, металлом и сладковатым запахом бакты. Монотонное гудение силовых генераторов и тихие щелчки манипуляторов дроида 11-4D служили саундтреком этому храму надменного познания.

В центре, в бакта-капсуле, плавало существо — бит, его тело, лишённое рук, было живым примером, когда жизнь хуже смерти. Перед ним, словно два тёмных жреца, стояли две фигуры.

Дарт Плэгас. Его кожа была бледной, как у давно не видевшего солнца трупа, и лишь яркие, пронзительно-золотые глаза, горящие за стеклом дыхательной маски, выдавали в нём яростную, нечеловеческую жизнь. Он смотрел на капсулу не как на жертву, а как на сложный, почти решённый прибор.

Рядом, в тени своего мастера, находился Дарт Сидиус. Его лицо, обрамлённое короткими волосами цвета пыльной мыши, было искажено неширокой, почти учтивой улыбкой. Но глаза — холодные, жёлтые щели — оставались неподвижными, впитывая каждую деталь. Его чёрный плащ лежал безупречными складками, в то время как плащ Плэгаса был слегка откинут, обнажая перепачканные халат и инструменты на поясе.

Тишину нарушил не голос, а мягкий шипение гидраторического пресса. Плэгас, не отрывая взгляда от бита, нажал на консоль. Внутри капсулы вспыхнули сгустки синей энергии. Тело бита выгнулось в немой судороге, жизненные показатели на мониторе упали до нуля. Мгновение абсолютной тишины, нарушаемой лишь гудением. Затем Плэгас повернул другой рычаг. Тёмная сторона сгустилась в комнате, тяжёлая и сладкая, как запах гниющих цветов. Искра вернулась в мёртвую плоть. Показатели дёрнулись, поползли вверх. Тело в капсуле вздрогнуло.

— Одиннадцать тысяч сорок седьмой цикл, — голос Плэгаса, искажённый маской, звучал механически, как у дроида. — Деградация необратима. Органоидный коллапс наступает на 0.3 секунды быстрее. Предел близок.

Сидиус слегка склонил голову, его улыбка не дрогнула.

— Поразительная точность, господин. Вы измеряете саму эфемерную грань между «бытием» и «небытием».

— Я не измеряю границу, — парировал Плэгас, наконец оборачиваясь к ученику. Его золотые глаза, казалось, просвечивали Сидиуса насквозь. — Я её перемещаю. То, что джедаи и слабые ситхи прошлого называли «смертью», — всего лишь параметр. Напряжение. Его можно понизить… или повысить. Как видишь.

Он жестом указал на капсулу.

— Этот… подопытный. Венамис. Когда-то он считал себя моим конкурентом. Вторым учеником нашего общего учителя, Дарта Тенебруса.

Сидиус позволил улыбке стать чуть шире, почти сочувствующей.

— Нарушение Правила Двух. Любопытная аномалия.

— Глупость, — отрезал Плэгас, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее эмоцию — презрительное раздражение. — Тенебрус не был сентиментален. Он не нарушал правило. Он… оптимизировал его. Я долго ломал голову. Зачем ему слабый, тщеславный бит, помешанный на фехтовальных формах? Зачем создавать соперника для меня?

Плэгас сделал паузу, давая тишине и гулу машин подчеркнуть его слова.

— Он явился ко мне. После смерти учителя. Вообразил себя наследником. Он заявился сюда, на эту самую планету, и вызвал меня на дуэль. Требовал мой титул ученика Тенебруса. Вооружённый алым клинком, владея… моим же стилем.

— Вашим? — Сидиус мягко вставил, подняв бровь. Его интерес был теперь неподдельным, клиническим.

— Тенебрус обучил его Джуйо. Моей форме. Чтобы я встретил в нём своё отражение. Искажённое, слабое, но отражение. — Плэгас фыркнул, звук напоминал короткое замыкание в его маске. — Он был искусен. Давил, атаковал с непредсказуемых углов. Даже ранил меня.

Муун провёл пальцем по едва заметной линии на шее под маской.

— Он прыгнул на ветвь, я её срезал… и он продолжал сражаться, зависнув в воздухе. На мгновение я подумал… но нет. Это был не Тенебрус. Не клон. Это был инструмент. Прекрасно откалиброванный. Его истинная миссия была не победить меня. Его миссией было… протестировать меня. И быть протестированным в ответ.

Сидиус медленно кивнул, его взгляд скользнул к безжизненной форме в капсуле, затем вернулся к учителю.

— И вы прошли тест, господин.

— Мы оба его прошли, — поправил Плэгас. — Он доказал свою полезность как живой тренажёр. А я доказал своё право… владеть инструментом. Когда он был побеждён, он взмолился о пощаде. Предложил стать моим учеником. — Золотые глаза Плэгаса сузились. — Глупец. Учеников не берут из жалости. Их отбирают по праву силы. И у меня для него была иная роль. Более высокая.

Он снова повернулся к консоли. Его пальцы, длинные и бледные, замерли над рычагами.

— Он стал ключом. Через его связь с Силой, через агонию его мидихлориан… я увидел то, что Тенебрус, возможно, и сам лишь смутно предвидел. Я убивал его. Снова и снова. Доводил до предела, фиксировал отклик, возвращал. Каждый цикл открывал новый закон, новую переменную в уравнении бессмертия.

Сидиус наблюдал, как показатели на экране снова начали падать. На этот раз быстрее. Линия жизнеобеспечения колебалась, пытаясь подняться, и снова падала.

— И какой же главный вывод этого… грандиозного эксперимента, господин? — спросил он, и в его тоне была не просто почтительность, а жажда знания, холодная и острая.

Плэгас нажал на финальную последовательность. В капсуле не вспыхнуло никакой энергии. Не последовало судороги. Тело Венамиса просто… замерло. Окончательно. Показатели упали до нуля и застыли. Даже Тёмная сторона в комнате словно выдохнула, ослабев на мгновение.

Дроид 11-4D проскандировал: «Процесс терминирован. Точка невозврата достигнута. Органический субстрат более не пригоден для реинтеграции».

Плэгас медленно опустил руку. Он смотрел на окончательно мёртвого бита не с триумфом, а с удовлетворением учёного, поставившего точку в долгом вычислении.

— Вывод, мой ученик, — произнёс он, и его искажённый голос приобрёл металлическую, неоспоримую твёрдость, — в том, что все догмы, все «правила» — лишь инерция мышления слабых. Правило Двух, «священная» цепь учитель-ученик… Тенебрус не нарушал его. Он трансформировал. Для таких, как мы, нет учителей и учеников в старом смысле. Есть Архитекторы и Материал. Есть Воля и Ресурсы. Он был ресурсом. Как и всё в этой галактике, что не обладает силой диктовать свою волю реальности.

Он, наконец, полностью повернулся к Сидиусу, и его золотой взгляд был тяжелее любого физического оружия.

— Запомни этот момент, Сидиус. Не как смерть, а как освобождение от концепции смерти. Истинная сила — не в следовании пути, а в праве прокладывать его через любые преграды. Через традиции, через жизни… через саму ткань бытия. Всё остальное… — он бросил последний, безразличный взгляд на капсулу, — просто сырьё. Сырьё для воли.

Сидиус склонился в почтительном поклоне, скрывая вспыхнувшую в его глазах алчность и понимание. Урок был усвоен. Не урок о мидихлорианах или воскрешении, а более глубокий: о природе власти, о предательстве как о двигателе прогресса, и о том, что даже величайший Архитектор однажды может сам стать… ресурсом.

— Я понял, господин, — тихо сказал он, и в его голосе звучала не ложь, а преждевременная благодарность наследника. — Безгранично благодарен за… наглядную демонстрацию.

Через некоторое время Сидиус и Плэгас покинули территорию лаборатории. Дроид стал убирать лабораторное оборудование. А внутри бакта-капсуле, тело вроде бы мертвого Венамис, непроизвольно шевельнулось.

* * *

Отчёты разведки приходили сплошным, тревожным потоком, превращая мою уверенность в руины. Галактическая Республика, которую я считал монолитным гегемоном, при более внимательном осмотре, оказалась гигантским, больным организмом в вечной лихорадке. Её карта не сияла единством — она мерцала сотнями кровавых точек, каждая из которых была конфликтом, бунтом или тихой, грязной войной возникшая по вине или лени сенаторов.

*Мандалор. Гражданская война.Что идёт 5 лет.

1)«Истинные», цепляющиеся за древнее Кредо как за свод законов для профессионалов.

2)«Дозор Смерти», бредящий реваншем и огнём.

3)«Новые», впавшие в пацифизм и ставшие бесполезными.

Они разрывали друг друга на части, и это было лишь одним из десятков пламенеющих очагов.

*Мелидийцы против даан. Сектор Стикс. Местная резня, на которую в Корусанте сенаторы смотрели сквозь пальцы, пока не задевались их кредиты.

*Катастрофа в системе Халлан. Удар кометы. Слишком «удачный» для тех, кто прибрал к рукам её сельскохозяйственные контракты.

Хаос. Бесконечный, питающий сам себя хаос. И сквозь него, как стальной хребет, не дающий этой агонизирующей махине развалиться окончательно, была вплетена одна сила. Джедаи.

Сначала я счёл это частью фона. Декорацией. «Рыцари-монахи, хранители мира и справедливости». Звучало как сказка для глупцов.

Пока мои аналитики не вскрыли исторические пласты. Они собрали не отчёт — досье. И изучив вывод, мне стало не до смеха.

Джедайский Орден — не миротворцы. Это инквизиция с государственной лицензией на монополию Силы. Их история — не хроника подвигов. Это методичка по систематической зачистке конкурентов.

Список «ересей», стёртых с лица галактики, читался как мартиролог утопленных в крови цивилизаций:

(примечание: Мартиролог — перечень лиц, подвергшихся преследованиям или страданиям, а также перечня пережитых кем-либо страданий, фактов преследования. Пример: Мартиролог расстрелянных и захороненных на полигоне НКВД «Объект Бутово» — список убитых и захороненных в Бутово в период с 8 августа 1937 года по 19 октября 1938 года, составленный по актам о приведении приговоров в исполнение)

Ситхи. Целая философская традиция, древняя раса. Уничтожена до последнего камня, их имя превращено в страшилку, а наследие — в табу.

Мандалорцы. Воины с тысячелетней историей. Не так давно джедаи провели «Мандалорскую чистку». Их миры подвергли орбитальной бомбардировке до состояния стеклянной пустоши, нарушив экобаланс на тысячелетия. Цифры жертв мирного населения до сих пор не подсчитаны.

Серые джедаи. Объявлены вне закона. Любая попытка мыслить вне дихотомии «Свет — Тьма» или догм секты, карается изгнанием или смертью. Приговор выносит высший совет джедаев.

Датомирские ведьмы. Посажены в резервацию. Технологический запрет. Культурная изоляция. Медленный, тихий геноцид через голод и болезни.

Бардоттанские монахи. Уничтожены. Официально — «спасение» сирот. Фактически — геноцид за отказ отдать своих одарённых детей.

Церковь Силы. Ушла в глубокое подполье. Их вера в равновесие Силы объявлена ересью.

Бесконечная Империя. Высокоразвитый конгломерат разных рас, где технологии и псионика были едины. Пала под натиском «хранителей мира». Теперь — пыль в учебниках.

И десятки других. Все, кто изучал Силу или как то посягнул на их право на монополию силы.

Аналитический отдел, изучив паттерны, вынес вердикт: Моя империя — квинтэссенция их кошмара.

«Анклав пользователей иной школы силы, строящих милитаристскую автократию» — это готовый casus belli. Узнай они о нас — и вся мощь Республики, вся её показная риторика о мире, обернётся единым крестовым походом. Как в тёмные века: сжигание учёных, разрушение библиотек, во имя «чистоты».

Скрыть. Это был единственный императив. Скрыть нашу суть любой ценой. Но как? Моя мысль, отчаянно ища решение этой проблемы, снова зацепилась за досье по Мандалору.

И вдруг осколки сложились.

Наёмники. Самураи галактики. Их философия — не вера, а контракт. Их Кредо — не догма, а инструкция по выживанию. Носить доспех. Говорить на мандо’а. Защищать семью. Растить детей воинами. И — ключевое — раса не имела значения. Любой мог стать мандалорцем.

А сейчас они разобщены, ослаблены, проигрывают внутреннюю войну, которую, я был уверен, Республика тайно развязала и подпитывает. У них нет лидера. Нет единства.

Они были идеальным камуфляжем.

— Компьютер, — мой голос прозвучал в тишине рубки, холодно и чётко. — Инициировать протокол «Стальной Зонтик». Полный вывод на главный экран.

Передо мной развернулась стратегическая схема. Чистая, элегантная, циничная до мозга костей.

Конечная цель: Создать на планете кали («Колыбель-Гамма») автономный, самоокупаемый анклав наёмников-мандалорцев, подконтрольный нашей империи.

Легенда: Отколовшаяся группа «Истинных» мандалорцев, уставшая от братоубийственной бойни, ищет новую базу. Они находят мир воинственных аборигенов (кали), угнетённых жестокими паразитами (ям'рии Хак). Видят в них родственный дух. Предлагают союз: технологии, обучение и защиту — в обмен на базу и рекрутов.

Я стал диктовать приказы, каждый из которых был винтиком в новом механизме.

— Полевым агентам на кали: Подготовить почву. Донести до Гривуса и его советников: «Благородные наёмники из дальних звёзд видят в вас братьев по духу. Они предлагают оружие против ваших мучителей в обмен на союз и кров». Гривус — прагматик. Он поймёт. Свободу не выпросишь. Её можно только отвоевать. Но что бы воевать нужны финансы

— Логистике и ОПК: Запустить на периферийных, «серых» верфях линии упрощённого, но надёжного вооружения. Броня, штурмовые винтовки, гранатомёты. Дизайн — стопроцентно «мандалорский», эргономика — под физиологию кали. Ни одного нашего логотипа. Всё должно сойти за продукт оружейников Конкордии или их чёрного рынка. Плюс — подготовить эскортный флот, стилизованный под корабли мандалорских кланов. И обучить экипаж из клонов. На случай «непредвиденных встреч».

— Спецоперациям и кадрам: Через цепь подставных лиц найти и нанять реальных мандалорцев. Ветеранов-«Истинных», не фанатиков из дозора или новых. Тех, кто за солидный контракт согласится стать инструкторами и согласится переехать с семьей. Их задача — легитимизировать наше присутствие. Обучать. Вести в бой. Быть лицом операции.

Я откинулся в кресло, сцепив пальцы в белых перчатках. План был красив. Он превращал нашу главную угрозу — внимание джедаев — в нашу защиту. Мандалорцы становились нашим «стальным зонтиком». Их доспехи скрывали нашу природу. Их громкое имя отводило подозрения. Кали же получали не просто оружие — они получали легальную идентичность в галактике. Они становились наёмниками. А это давало деньги, связи, опыт.

И всё это работало на одну-единственную цель: стать нашей пешкой.

— Передать всем задействованным подразделениям, — сказал я в безмолвие командной рубки. Голос был спокоен, как поверхность океана перед штормом. — Операция «Стальной Зонтик» вступает в активную фазу. Пусть Гривус готовится встречать гостей. Его небесные союзники скоро прибудут.

* * *

Лучи корусантского солнца, пробиваясь сквозь дымку мегаполиса, мягко освещали шпили Храма джедаев. Эти древние башни из каменной бронзы и стеклопаста не столько возвышались над планетой-городом, сколько парили над ней, воплощая невозмутимость и многовековую мудрость. Внутри царила прохлада, воздух был напоен ароматом полированного дерева, старого камня и безмолвного сосредоточения. Тишина здесь была особого рода — не пустая, а насыщенная, словно сама Сила обретала голос в шелесте одежд и отдалённых шагах.

По длинному переходу, где свет, просачивавшийся сквозь витражи, рисовал на полу узоры из призрачного синего и золотого, шли двое. Их шаги были беззвучны, но гармония между ними ощущалась почти физически — тихий резонанс двух созвучных душ.

Рыцарь Квай-Гон Джинн и рыцарь Тал. Он — высокий, с седеющей уже бородой и спокойными глазами цвета озерной глади, в которых читалась глубина, недоступная суете. Она — стройная женщина со смуглой кожей, цвета тёмного мёда и острыми, умными чертами лица. Её золотые глаза, похожие на расплавленное солнце, излучали проницательный ум, а волосы, цвета старой меди, были собраны в сложную, изящную причёску-бублик на затылке.

Их связь, выкованная годами совместных миссий и взаимного понимания, давно переросла обычную дружбу. Это была тихая, глубокая привязанность, которую они, как истинные джедаи, держали в строгих рамках, но искоренить уже не могли и, возможно, не хотели.

— Видел сегодня, как мастер Йода беседовал с группой юнлингов, — сказал Квай-Гон, его низкий, задумчивый голос хорошо гармонировал с тишиной коридора. — Рассказывал им о падаване, который пытался силой воли остановить водопад. Мальчонка спросил: «А у него получилось?» Йода лишь усмехнулся и ответил: «Получилось ли у водопада продолжить течение?»

Тал тихо рассмеялась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.

— И ты, конечно, тут же начал анализировать, какая философская глубина кроется в этой метафоре о принятии естественного хода вещей...?

— А разве не в этом суть? — парировал Квай-Гон, но в его взгляде мелькнула тёплая искра. — Мы так часто пытаемся противостоять потоку, вместо того чтобы понять его направление.

— Иногда поток нужно перенаправить, — мягко возразила Тал. — Иначе он смоет деревню.

На мгновение они шли молча, наслаждаясь простой радостью взаимопонимания. Затем выражение лица Квай-Гона стало серьёзнее.

— Совет снова поднимает вопрос о моём падаване. Напоминают, что из рыцарей моего поколения лишь у меня до сих пор нет ученика. Иногда мне кажется, что для них это показатель некой… неполноценности.

Тень пробежала по лицу Тал. Она опустила глаза.

— У меня тоже не было постоянного ученика. Был… временный. И мы оба знаем, чем это кончилось.

Между ними повисло невысказанное имя. Молодой человек, чьё обучение под началом Тал было прервано обстоятельствами. Позже, уже под неформальным наблюдением Квай-Гона, тот юноша не устоял перед искушениями Тёмной стороны. Квай-Гон до сих пор носил в себе это бремя, считая, что проявил недостаток прозорливости, не разглядев надлом в душе ученика.

— Я должен был увидеть трещину, — тихо проговорил он, но Тал мягко прервала его, коснувшись его руки. Её прикосновение было лёгким, как дуновение, но в нём заключалась целая вселенная утешения.

— Нет, Квай. Не ты его создал. И не ты должен был вечно его латать. — Она посмотрела на него, и в её глазах светилась не печаль, а суровая мудрость принятия. — Помнишь тех птиц с Рагуна VI? Иридонов? Когда птенцы вырастают, они иногда обращаются против тех, кто дал им жизнь. Это не делает родителей плохими. Это лишь означает, что у каждого существа есть свой путь. Свой выбор. Даже если этот выбор ведёт во тьму.

Прежде чем их пальцы разомкнулись, створки деревянной двери бесшумно раздвинулись. В проёме, залитом мягким светом, стояла высокая, аскетичная фигура в безупречных коричневых одеяниях.

Мастер Дуку. Его лицо было образцом аристократической сдержанности и безусловного авторитета. Тёмные, проницательные глаза, подобные отшлифованному обсидиану, смерили сначала его бывшего падавана, Квай-Гона, а затем Тал. Он заметил как его ученик держал за руку Тал, но ничего им не сказал. Лишь его взгляд на мгновение стал чуть острее.

— Квай-Гон. Рыцарь Тал, — его голос, бархатный и глубокий, нёс в себе отзвук холодной стали. — Из системы Галидраан поступило тревожное сообщение о чудовищной резне мирных жителях на приграничных колониях. Совет поручил мне возглавить группу для расследования и… умиротворения ситуации

Из-за его спины, словно тень, возникла девушка. Комари Воса, его новый падаван. Светловолосая, с короткой, практичной стрижкой, она стояла с высоко поднятым подбородком. Её поза, дерзкий блеск в глазах — всё выдавало волевой, почти вызывающий характер. Она молча кивнула рыцарям, и её взгляд-молния на мгновение задержался на них, быстрый и оценивающий.

— Пройдемте, падаван Комари — продолжил Дуку, не обращая внимания на лёгкое напряжение, повисшее после его реплики. — Практические дела, однако, ждут— Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, вновь перешёл с Квай-Гона на Тал. — да прибудет с вами сила.

И когда сдела пару шагов, остановился и заговорил

-Квай-гон — Он сделал паузу, его взгляд задержался на Квай-Гоне.— Я рад, что застал тебя перед отлётом. И помни мой последний совет, — произнёс он, и в его тоне впервые прозвучала не просто формальность, а нечто, отдалённо напоминающее заботу строгого наставника. — Дорожи им.

Не дожидаясь ответа, мастер Дуку плавно развернулся, его плащ колыхнулся, как тёмное знамя. Комари бросила последний беглый, почти вызывающий взгляд и последовала за учителем.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Тал, нахмурившись, тихо спросила:

— Какой последний наказ? О чём он?

Квай-Гон вздохнул, глядя вслед удаляющейся строгой фигуре.

— Он говорил мне, что привязанности — слабость. — после небольшой запинки он продолжил — Что они делают нас уязвимыми для боли и предательства. Что истинная сила — в отрешении.

Тал ничего не ответила, лишь её золотые глаза на мгновение стали грустными.

* * *

В другом конце коридора, шагая в сторону посадочной платформы, Комари Воса бросила взгляд на учителя

.

— Он ваш бывший падаван? Тот высокий, с голубыми глазами? — спросила она, в её голосе слышалось любопытство.

— Да, — коротко ответил Дуку, не замедляя шага.

— И какой он?

Дуку на мгновение задумался, его строгое лицо смягчилось на долю секунды.

— Он мой ученик, который взял от меня почти всё лучшее. Силу воли, умение видеть суть, непоколебимую преданность Кодексу. — Он сделал небольшую паузу. — Кроме одной вещи.

— Чего? — тут же выпалила Комари.

Мастер Дуку бросил на неё проницательный взгляд, а в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, лишённую веселья.

— Сентиментальность. — после небольшой паузы он продолжил — Она осталась его слабостью. И, боюсь, однажды может стать его гибелью.

С этими словами они вышли на залитую солнцем платформу, где их уже ждал шаттл

За 20 лет до сегодняшних событий.

Воздух на Конкорд-Дауне всегда пах пылью, жжёной травой и металлом. Это был мир, где выживали крепкие спины и быстрые руки. Но в тот день запах сменился. Теперь в нём висела гарь от выхлопов реактивных ранцев, едкий дым бластерных разрядов и медная нотка крови.

Два мира столкнулись на краю нивы.

С одной стороны, строем, используя укрытия и чётко отсекая сектора огнём, отступали «Истинные». Их безупречная, полированная боевая броня «Мандалор Айронхэарт» сияла в тусклом свете под тремя лунами. Они двигались как единый механизм — без паники, без лишних слов. Команды передавались сжатыми, хриплыми фразами по внутренней связи:

— Сектор Бета, прикрыть левый фланг!

— Бронированный спидер противника на подходе!

— Боеприпасы на исходе. Цикл перезарядки — десять секунд.

Во главе их, словно стальной стержень, вокруг которого строилась оборона, был Джастер Мерил. Его шлем с характерным Т-образным визором был в царапинах, но поза излучала невозмутимый контроль. Его голос, даже искажённый вокодером, звучал твёрдо и ясно:

— Не расслабляемся! Монтросс, фланги держишь?

— Держу, Мандалор, — тут же отозвался его заместитель, крупный мужчина, методично расстреливавший из тяжёлого бластера попытки «Стражей» обойти.

Им противостояла волна «Стражей Смерти» которые не шли — они неслись с рёвом, воплями и дикой яростью. Их броня была внешне напоминала броню истинных мандалорцев, но были украшенны жуткими трофеями и грубыми граффити. Они не прикрывались — они бежали напролом, стреляя на ходу, заливая всё вокруг огнём. Их крики резали слух:

— РВАТЬ ИХ! РВАТЬ!

— МЕРРИЛЛ! Я ТЕБЯ СЪЕМ!

— ВСЁ, ЧТО У НИХ ЕСТЬ — НАШЕ!

Во главе этого безумства нёсся Тор Визсла. Его фигура, облачённая в черную броню, напоминала черного демона. Он размахивал тяжёлым бластерным репитером, стреляя очередями в небо, подбадривая своих.

— Они туда побежали! — проревел он. -Все за ними!

* * *

Истинные отступали к скромному жилищу семейства Фетт. Хозяин, седовласый мужчина с лицом, изборождённым морщинами, распахнул дверь, молча кивнув навстречу. Его жена, сжав в руках старую охотничью винтовку, стояла на пороге, прикрывая за спиной маленькую девочку.

— Спасибо, — коротко бросил Мерил, проходя внутрь. — Мы не задержимся.

Но было поздно. С рёвом моторов и визгом тормозов у дома остановился бронированный спидер «Стражей». Визсла соскочил с него, его взгляд выискивал сбежавшую от него добычу. И нашёл. Джанго, заглядевшийся, не успел скрыться.

Тяжёлый сапог, заляпанный грязью, грубо придавил охапку колосьев к земле. Тор Визсла, медленно обошёл замершего подростка. Джанго, чувствовал, как каждый нерв звенит от животного страха. За его спиной слышалось тяжёлое дыхание другого Стража, и холодок дула.

— Ну что, фермерский щенок, — голос Визслы был сиплым, словно протёртым песком. — Где твой папаша спрятал крыс? Говори быстро, а то мой друг нервный, спустить курок может, шутки ради.

Джанго молчал, стиснув зубы. Ответом стал удар прикладом в спину. Он рухнул на колени, мир поплыл перед глазами

— Не хочет щенок — спросим у старого пса! — рявкнул Визсла, и его люди грубо поволокли отца Джанго из тени навеса. Старый Фетт, крупный и молчаливый, даже спотыкаясь, держался с потрясающим достоинством. Удар в живот заставил его согнуться, но не издать ни звука.

— Герой! — засмеялся Визсла и, не целясь, ударил старика прикладом в живот. Тот согнулся с хрипом. Мальчик почувствовал жгучий холод металла что прислонился к его виску, от державшего его стража. — Последний шанс. Где Мерил? Или твой наследник будет удобрением для твоей же картошки.

Взгляд отца встретился со взглядом сына. В нём не было страха, только бесконечная скорбь и… решимость. Он медленно покачал головой.

Ярость исказила лицо Визслы.

— Ладно! — взревел он. — Раз так… Прикончи…

Выстрел прозвучал не из его пистолета. Это был чистый, резкий хлопок винтовки. Страж, державший Джанго, ахнул, разжал хватку и рухнул на землю, на его шлеме дымилась аккуратная, смертельная дыра. На пороге дома, с дымящимся стволом старой винтовки в руках, стояла мать. Её лицо было белым как мел, но руки не дрожали.

— Отпусти моего сына.

На секунду воцарилась тишина. Потом всё взорвалось.

— Беги, Джанго! — крикнул отец, собрав последние силы, чтобы оттолкнуть сына. — В Поля! Беги!

Визсла, рыча, развернул оружие. Он видел, как отец, выпрямившись, бросился на Визслу. Видел, как мать пыталась отстреливаться, прикрывая собой дочь… и как её фигура дернулась и осела, сражённая сразу несколькими выстрелами. Отец, сражённый ударом Визслы, упал рядом, не двигаясь.

Адреналин ударил в кровь. Джанго рванулся с места, как подстреленный заяц, не видя ничего, кроме мелькающей под ногами земли. Сзади раздались новые выстрелы, крики, но он не оглядывался. За ним погнались. Он слышал тяжёлое дыхание и ругань преследователей. Их тени уже настигали его, пальцы почти впились в его куртку…

И тут из-за дренажной трубы, словно призраки, возникли тени в полированной броне. Мерил и трое его бойцов. Их выстрелы были короткими, точными, без единого лишнего слова. Двое преследователей упали. Третий отскочил с проклятьем.

С поляны у дома донёсся торжествующий рёв Визслы и новый звук — треск и свист термальной зажигалки. Затем — запах гари.

— В огонь! Всё поджечь! — завопил Визсла, отступая к спидеру. — Пусть сгорят вместе со своей честью!

Поля вспыхнули мгновенно. Оранжевая стена огня поползла к дому, пожирая сухую стерню. Но Джанго, сквозь пелену горящих слёз, увидел знакомые очертания фигуры мамы и отца, лежащие в луже крови.

Оранжевое зарево заплясало на горизонте, пожирая дом и поля. Джанго, спрятали за спиной неизвестного мандлагорца, но он понял это сердцем, ещё не зная подробностей: его родители мертвы. Его дом — пепел. Его сестра… о судьбе сестры он боялся думать.

— Туда! — его голос сорвался на крик. указал рукой к дренажной трубе — Я знаю путь!

Он повёл их — чужих, огромных, закованных в металл воинов — через подземную трубу, в то время как над их головами бушевало море огня, оставленное теми, для кого не существовало ничего святого.

* * *

Ветер нёс с полей не запах земли и урожая, а тяжёлый, горький дым и смрад горелой плоти. Оранжевое зарево, пожиравшее ферму Феттов, отражалось в полированных боевых пластинах «Истинных». Они стояли на краю поля, каждый будто вростал в землю, сжимая оружие так, что пальцы белели под перчатками.

Молодой боец по имени Роск, чей шлем был исцарапан в самой первой перестрелке, вдруг резко шагнул вперёд, заслонив собой Джанго. Он не сказал ни слова, просто широко расставил руки, пытаясь своим телом и тенью отгородить мальчика от того, что осталось от дома и двух тёмных, неподвижных фигур родителей у порога. За ним встал другой, потом третий — живая, молчаливая стена из полированного железа и плоти. Они не смотрели на мальчика. Они смотрели вдаль, в сторону, откуда ушли «Стражи», их лица под шлемами были каменными. Но этот жест — этот немой щит — говорил громче любых слов. Они не давали ему видеть. Они принимали этот удар на себя.

Джанго не плакал. Он стоял, вцепившись в пистолет отца так, что суставы побелели. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, но слёз не было. Они будто сгорели где-то внутри, оставив после себя пепел и сталь. Он смотрел не на дом, а сквозь строй воинов — в пустоту, в то место в своей душе, где только что был целый мир и которое теперь было выжжено дотла.

Сквозь строй, не торопясь, прошёл Мерил. Его шаги были тяжёлыми, броня звенела тихо. Он остановился перед мальчиком, и гигантская тень накрыла его с головой. Мерил снял шлем. В свете далёкого пожара его лицо казалось высеченным из старого, потрёпанного гранита: резкие морщины у глаз, жёсткая линия рта. Но когда он опустился перед Джанго на одно колено, уравняв их взгляды, в его глазах — усталых, пронзительно-синих — не было ни жалости, ни снисхождения. Была тяжелейшая, почти физически ощутимая серьезность. Как перед принятием присяги.

— Твои отец и мать, — его голос был низким, хриплым от дыма и напряжения, но каждое слово падало, как молот на наковальню, — встретили конец с оружием в руках. Защищали свой очаг. Укрывали моих воинов. Так умирают не жертвы. Так умирают воины. Их песня будет спета у огней моего клана. Клянусь тебе этим.

Он говорил не ребёнку. Он говорил тому, кто остался. Тому, кто стоял перед ним сейчас. Его взгляд скользнул на пистолет в крошечной, закоченевшей руке.

— А ты… ты не убежал. Ты повёл моих людей под землёй, когда над нами горел мир. Ты стрелял сегодня не из страха, а чтобы защитить. Ты видел разницу? Между тем, как действовали они, — Мерил кивнул в сторону дыма, — и тем, как действуем мы.

Джанго медленно, будто против своей воли, оторвал взгляд от внутренней пустоты и поднял его на лицо Мандалора. В его глазах, широко раскрытых, была не детская наивность, а шок, заморозивший всё внутри. Но где-то в самой глубине, за этим льдом, тлела единственная оставшаяся эмоция — ясная, как лезвие, холодная решимость.

— Они… брали, — выдавил он шепотом, голос сорвался на хрип. — А вы… вы прикрыли меня. Спиной.

Это была не философия. Это был простой, выстраданный вывод, сделанный на краю гибели.

Мерил молча кивнул. Затем, неожиданно, он поднял руку — не для рукопожатия, а положил свою огромную, закованную в латную перчатку ладонь на плечо мальчика. Тяжесть, твёрдость, но и тепло, пробивающееся сквозь сталь и кожу.

— На Мандалоре есть слова, — сказал он тише, и теперь в его голосе пробивалось что-то, что заставило нескольких его ветеранов потупить взгляд, вспоминая, вероятно, свои давние потери. — «Семья — это не только та кровь, что течёт в жилах. Это та кровь, что проливается за других. И те, кто её проливает за тебя». Твоя кровная семья пала. С честью. Теперь ты стоишь один.

Он сделал паузу, сжимая плечо мальчика чуть сильнее, будко пытаясь передать эту опору на ощупь.

— Но одиночество — это выбор. Ты можешь идти один. Или… — Мерил выпрямился во весь свой исполинский рост, но руку не убрал. — Или ты можешь принять мою руку. Мою клятву. Мой клан. Место за моим столом. Место в моём отряде. И моё имя.

Он наклонился чуть ближе, и в его синих глазах вспыхнул огонь, отражённый с горящей фермы, но свой, внутренний.

— Будешь моим сыном, Джанго Фетт? Будешь моим наследником? Будешь мандалорцем?

Джанго замер. Ветер донёс до него крик какой-то далёкой ночной птицы и треск горящих балок. Он посмотрел через плечо Мереела, туда, где алое зарево пожирало всё, что он когда-либо знал: отцовские поля, материнский смех, сестринские догонялки. Там был пепел. Прах.

Потом он перевёл взгляд вперёд. На израненное, но непоколебимое лицо лидера. На броню, покрытую копотью и царапинами, но сияющую внутренней силой. На воинов, которые стали для него живым щитом, не зная его имени.

В его сжатом кулаке дрожь наконец утихла. Пальцы разжались, и пистолет, не падая, повис в расслабленной руке. Он сделал шаг вперёд. Не от прошлого — к будущему. Не к спасению — к принятию.

— Я буду, — сказал он. Голос был тихим, но в нём не было ни тени сомнения. Он был похож на звон стали. — Я буду твоим сыном.

И в ту ночь, среди дыма и потерь, родился не просто сирота. Родился Джанго Фетт, сын Мандалора. Его детство закончилось в огне, но его путь только начался. И первым шагом на этом пути было твёрдое рукопожатие с человеком, который стал ему отцом, и взгляд, полный тихой клятвы, обращённый к тому месту на горизонте, где скрылся его новый, самый главный враг.

* * *

Уверенные, что пламя довершило их работу, «Стражи Смерти» отступили в ближайший шахтёрский посёлок. На два дня он стал их пиратской гаванью. Они грабили склады, буянили в тавернах, празднуя «победу» над дисциплиной и честью. Воздух провонял перегаром, горелой техникой и безнаказанностью.

Они не заметили, как в пустующих домах напротив расставили мушки снайперы. Не услышали тихого щелчка взведённых предохранителей в переулках. Атака «Истинных» была не налётом — она была хирургической операцией. Окна второго этажа плюнули убийственным огнём. Из-за углов ударили прицельные очереди. Хаотичная пьяная толпа «Стражей» превратилась в кровавую мясорубку.

Визсла, с ревом ярости, отстреливаясь, откатился к своему бронированному спидеру-танку и задраил люк. За толстую сталь не проникали бластерные выстрелы. Изнутри донёсся его хриплый, издевательский смех.

Он не увидел, как к днищу танка, пользуясь суматохой, подползла худенькая фигура. Джанго Фетт, с лицом, застывшим в маске холодной ненависти, прилепил магнитные заряды к уязвимым узлам трансмиссии. Его движения были точны, как у сапёра — этому учил отец, будущего воина.

Он отполз, нажал на детонатор.

Грохот был оглушительным. Пламя и клубы дыма поглотили танк. Когда Мереел и его люди, соблюдая осторожность, подошли к дымящимся обломкам, они нашли только оплавленный танк. Тела не было. Визслу посчитали погибшим.

* * *

Корде VI. Зона высадки «Точка Альфа».

Воздух гудел от предстартовой дрожи шести десантных катеров. Внутри одного из них, в призрачном свете аварийного освещения, стоял Джастер Мерил. Его голос, не повышаясь, резал рёв двигателей.

— Внимание на карту. Зачистка площадки «Гамма». Локальные силы заявили, что их новобранцы заперты тут туземцами. — Его палец ткнул в голографическую проекцию скалистого плато. — Задача — выковырять «зеленых» и доставить целыми. Плата хорошая. Сопротивление — по данным у туземцев из вооружения копья и самодельные бластеры. Считай разминка.

Рядом, стараясь не выдать дрожь в руках, стоял Джанго Фетт. Четырнадцать лет, и на нём уже была не детская, а облегчённая, перекрашенная под его рост броня «Мандалор Айронхэарт». Мерил положил тяжёлую руку на его наплечник.

— Фетт. Твоё первое командование. Ведёшь разведроту «Призраки». Ваша задача — не геройствовать. Занять высоты здесь, — он указал на лесной массив на фланге, — и прикрывать зону эвакуации. Огневая поддержка. Никаких лобовых. Понятно?

— Понятно, Мандалор, — голос Джанго прозвучал чуть выше, чем он хотел. Он видел, как ветераны в отсеке переглянулись. Никто не ухмыльнулся. Они видели, как этот пацан стрелял на Конкорд-Дауне.

— «Охотники» — со мной в лоб, тяжелое вооружение, — продолжил Мерил. — «Головокружение» под началом Монтросса — поддержка с воздуха, зачистка верхних ярусов. Координацию держу я. Радиодисциплина — абсолютная. Вопросы?

В углу, прислонившись к переборке, Монтросс — массивный, с шрамом через подбородок — хмуро бубнил что-то своему заряжающему. Он лениво поднял руку.

— И всё? Партизаны с рогатками? Скучища. Можно было и мне пацана на попечение дать, раз уж крестишь.

— Твоя задача — выполнять приказ, Монтросс, — холодно парировал Мерил. — Не выполнишь — отвечать будешь по полной. Всем — по местам. Десантирование через тридцать секунд.

Но как только корабли вошли в атмосферу, мир взорвался. Не с земли — с орбиты.

— ИОННЫЙ ОГОНЬ! — закричал пилот. — СИЛЬНЕЙШИЙ ЗАРЯД! ВСЯ ЭЛЕКТРОНИКА-

Голос заглох в треске помех. Свет погас, сменившись алым морганием аварийных ламп. Катер, словно подбитый зверь, клюнул носом и понёсся вниз, не управляемый, а падающий.

Жёсткая посадка выбросила людей из кресел. Люки заклинило. А потом, с диким скрежетом, их всё-таки выбило наружу — прямо в кромешный ад.

Открытое поле. Это была бойня.

Скалистые гряды по краям поля изрыгали не стрелы, а сконцентрированные потоки тяжёлого бластерного огня. Вместо ожидаемых туземцев, их с земли встречали профессиональные наёмники с камуфляжем и окопами полного профиля. Они били точно в зоны высадки. Первые ряды «Истинных», вываливающиеся из люков, просто испарились в плазменных вспышках.

— ВОКРУГ! РАССЫПАЙСЯ! КОПАЙСЯ В ЗЕМЛЮ! — рёв Мерила едва пробивался через грохот. Он сам, стреляя на ходу из тяжёлого репитера, тянул за собой двух оглушённых бойцов к единственному укрытию — жалкой канаве.

Джанго действовал на автомате. Его «Призраки», прошедшие ад Конкорд-Дауна, не растерялись.

— В ЛЕС! К ЧЕРТЯМ ПОЛЕ! — скомандовал он, и его двенадцать человек рванули короткими перебежками, прикрывая друг друга. Град огня выбивал землю у них под ногами, но лесная чаща, как тёмная пасть, поглотила их.

В эфире царил хаос.

— «Охотники», отход! Несите раненых!

— «Головокружение»! Монтросс, ты меня слышишь? Немедленно атакуй огневые точки на отметках 7-4 и 8-1! Дави их!

Из динамика раздался хриплый, полный ярости голос Монтросса, уже летящего где-то на реактивной тяге:

— Вижу! Зануды в окопах! Разберём, гладкошкурые!

— Монтросс, стой! — рявкнул Мерил. — Новый приказ! Отменяю атаку! Перегруппируйся в лесу по координатам Фетта! Это ловушка!

— Слишком поздно, Джастер! — прорычал Монтросс, и в микрофоне послышался рёв его штурмового бластера и взрывы. — Я уже в их глотке! Пацанам твоим покажу, как надо действовать!

На мониторе тактического планшета Джанго видел, как метки «Головокружения» врезались в плотный зенитный огонь. Одна, вторая метка погасли. Потом и метка Монтросса начала метаться, потом резко упала.

— «Головокружение» падает! Лидер ранен!

Сдавленное ругательство Мерила прозвучало как выстрел.

В лесу.

Джанго, прижавшись к стволу гигантского дерева, смотрел в бинокль. Координаты «запертых новобранцев» были прямо перед ним — поляна с каким-то полуразрушенным бункером. Но никакой паники, никаких криков о помощи. Тишина. И неестественные бугры в листве… знакомые, уродливые очертания брони.

— Это не новобранцы, — прошептал он. — Это «Стражи». Вся миссия — засада

Он нажал на переговорную кнопку.

— Мандалор! «Призраки» на цели. Цель — ложная. Здесь «Стражи Смерти». Их человек двадцать. Мы в засаде.

Ответил не Мерил. С поля, сквозь шум боя, донёсся его голос, ледяной и чёткий, обращённый явно не к нему:

— Слышишь, Монтросс? Ловушка. Из-за твоего геройства мы все в мышеловке. Выживем — Клянусь этим небом, я тебя изгоню!

И в этот момент на поле, разрезая дым, выползла из-за скалы бронированная фигура на шасси. Знакомый, ненавистный рогатый силуэт спидера-танка. Над ним развевалось знамя с черепом — эмблема Тора Визслы.

— Наконец-то, Мереел! — разнёсся по полю усиленный мегафоном голос, полный злобного торжества. — Я тебя уже заждался! Приехал на твои похороны!

На поле.

Мерил, пригвождённый к земле шквальным огнём, видел, как танк Визслы разворачивает башню. Визсла высунулся по пояс, наслаждаясь моментом. Это была идеальная мишень.

— Монтросс! — крикнул Мерил в рацию, видя, как его заместитель, хромая, отползает к опушке. — Ракетница! По башне! Немедленно!

Монтросс остановился. Он обернулся. Их взгляды встретились через дымное поле. В глазах Монтросса не было паники. Было… холодное, расчётливое решение. Он медленно, слишком медленно, покачал головой.

— Слышал твой приговор, Джастер, — его голос хлестнул, как плеть. — Служба кончена. Вывози себя сам.

И он повернулся, чтобы уйти в лес.

У Мерила не было времени на шок. Танк выстрелил. Не по нему. По тому месту, куда он мог бы отползти. Взрыв поднял тучу земли. Вторая очередь прошила воздух рядом. Мерил почувствовал, как раскалённый осколок впивается в бедро, потом — жгучую боль в боку. Он рухнул, пытаясь поднять репитер. Он был открыт. Беззащитен.

В лесу.

Джанго видел это. Видел, как падает его отец. Как Монтросс уходит. Мир сузился до точки. До той фигуры на поле.

— Прикрывающий огонь! ВСЁ, ЧТО ЕСТЬ! — закричал он, выскакивая из-за укрытия. — Я вытаскиваю Мандалора!

— Джанго, нет! — кто-то попытался схватить его за плащ, но он вырвался.

Он бежал. Зигзагами, падая от близких разрывов. Пули пели вокруг. Он не слышал. Он видел только Джастера.

На поле.

Мерил лежал на спине, глядя в серое небо. Боль была далёкой, фоновой. Приближающиеся тяжёлые шаги Визслы — гораздо реальнее. Тень накрыла его.

— И где твой кодекс теперь, «Истинный», а? — усмехнулся Визсла, наводя на него бластерный пистолет.

Внезапный, яростный огонь с опушки заставил его отпрыгнуть за танк. Это били «Призраки», выполняя приказ. Джанго упал рядом с Мерилом на колени.

— Отец…

Мерил с трудом сфокусировал взгляд. Увидел его лицо, искажённое ужасом и яростью под забрызганным грязью визором. Кровь текла из-под его грудной пластины.

— Джанго… Приказ… — он схватил его руку, сжимая с неожиданной силой. — Выбирайся… Веди их… Кодекс… не…

Он поперхнулся кровью. Его взгляд стал стеклянным, но в нём горел последний, невероятно яркий огонь.

— …не дай ему умереть… Сын…

Рука разжалась. Голова откинулась. Шум боя, крики, выстрелы — всё это отступило, захлопнулось, оставив только тихий, всепоглощающий звон в ушах и неподвижное лицо человека, который дал ему всё.

Джанго не кричал. Он с титаническим усилием, встал, подхватил безжизненное тело на плечи и побежал назад, к лесу. Пули рикошетили от его спины, от его брони. Он не чувствовал ничего. Он нёс своего отца.

Эвакуационный пункт. Последний оставшийся катер на земле.

На пандусе царило мрачное, кипящее молчание. Раненые стонали. Выжившие «Охотники» и «Призраки» мрачно наблюдали, как к катеру приближается фигура под непосильной ношей.

Монтросс, уже занявший место в кабине пилота, бил кулаком по панели.

— Взлетаем! СЕЙЧАС ЖЕ! Он мёртв! Мы все тут сдохнем!

— Мы ждём Фетта, — глухо прозвучал голос одного из ветеранов, сержанта с перебитой рукой.

— Он мальчишка! И он тащит труп! — завопил Монтросс.

— Он тащит нашего Мандалора, — сказал другой, вставая и блокируя проход в кабину. В его руке был бластер. Не наведённый. Просто в руке.

Джанго взошёл на пандус. Он осторожно опустил тело Джастера у ног своих бойцов. Потом поднял голову. Его лицо было бледным, глаза сухими и пустыми. Но в них горело то, чего не было даже у ветеранов — холодное, абсолютное пламя потери и решения.

— Монтросс, — сказал Джанго. Его голос, тихий и хриплый, перекрыл гул двигателей. — Сойди с командного кресла.

— Ты?! — Монтросс фыркнул, но его уверенность дала трещину. Он видел взгляды остальных. В них не было поддержки. Только осуждение и жажда хоть какой-то твёрдой руки. — Пацан, ты с ума сошёл! Я — старший офицер! Я веду нас домой!

— Ты оставил Мандалора умирать, — отчеканил Джанго. Он сделал шаг вперёд.

— Ты нарушил приказ. Ты предал нас. Не командир. Изгой. По нашему же Кодексу. Сойди. Или будешь сброшен с этого пандуса.

Наступила тишина, полная лишь завыванием ветра. Монтросс оглядел круг ожесточённых лиц. Его рука дрогнула у бластера. Он видел — ему не дадут выстрелить. С презрительной гримасой он поднялся, оттолкнул Джанго плечом и спрыгнул с пандуса на корабль.

— Горите тут со своим мальчиком-королём! — бросил он им в спину

Люк закрылся. Катер содрогнулся и рванул в небо, увозя груз боли, потерь и нового, непосильно молодого лидера.

В грузовом отсеке,

освещённом мигающим алым светом, Джанго стоял на колене перед телом Джастера. Вокруг, молча, встали на колени остальные — двадцать три выживших из шестидесяти. Сержант с перебитой рукой положил свой окровавленный шлем к ногам Джанго.

— Кодекс говорит: лидер пал — его место занимает самый достойный. Ты вынес его. Ты остался. Мы… — он обвёл взглядом остальных, — мы идём за тобой, Джанго Фетт. Если примешь.

Джанго закрыл глаза. Он снова видел поле. Кровь. Предательский взгляд Монтросса. И последний огонь в глазах отца. Он открыл глаза. В них не было ни страха, ни сомнений. Только та же сталь, что и в броне «Истинных».

— Клянусь, — прошептал он, и его голос набрал силу, заполняя отсек. — Его наследие не умрёт. Его Кодекс — наш закон. Его месть… — он посмотрел на закрытый люк, за которым остался охваченный пламенем мир, — станет нашей целью. Всех «Стражей» — к смерти. Всех предателей — к смерти. Я — Джанго Фетт. И с этого часа… я — Мандалор.

И в дрожащем, уходящем от вражеской планеты корабле, над телом павшего героя, родилась новая легенда. А внизу, среди дыма, Тор Визсла, не зная имени того, кто теперь нёс мантию власти, праздновал величайшую из своих пирровых побед. Он убил своего злейшего врага, и теперь никто не мог с ним конкурировать за новый титул Мандлагор.

* * *

Галидраан. Зимние леса близ столицы.

Три года. Три года Джанго Фетт носил титул Мандалора, и три года он носил в груди холодный, неутолимый уголь ненависти к Тору Визсле. Галидраан, ледяная планета с вечным зимним покровом, казалась подходящим местом для финального акта. Губернатор пообещал золото и координаты логова «Стражей». Задача — раздавить мелкую повстанческую ячейку, досаждавшую власти. Работа для истинных мандалорцев — простая, быстрая, хорошо оплачиваемая.

— Слишком просто, — пробормотал Джанго, стоя на краю ледяного обрыва и наблюдая, как его отряд из трёхсот суперкоммандос без единого выстрела берёт в кольцо жалкую группу мятежников в потрёпанных парках. — Слишком чисто.

Его адъютант, Майлз, молодой воин с шрамом через левый визор, хлопнул его по наплечнику.

— Расслабься, Мандалор. Визсла трусливая крыса. Он прячется. Мы получим координаты, покончим с этим и найдём его. Кодекс будет восстановлен.

Но в желудке у Джанго скребло холодными когтями предчувствие. Он вернулся в правительственный дворец один, за платой. И попал в зал, где вместо губернатора его ждал Тор Визсла, восседавший в кресле правителя, попивая местный бренди.

— Фетт! — Визсла широко улыбнулся, его рогатый шлем лежал на столе рядом. — Как отец? Ой, забыл… он удобряет поле на Конкорд-Дауне или Корде. Прости. Я забыл! ха-ха-ха! Слишком часто их убиваю. — внезапно достал оружие — а теперь сдохни тварь!

Джанго не стал говорить. Он выстрелил. Но выстрелы уже гремели снаружи — его люди у дворца попали в перекрёстный огонь. Это была засада. С ревом ярости он выбил окно витражным ударом приклада и прыгнул в ледяную ночь, активировав реактивный ранец.

— ДЕРЖИ ЕГО! — завизжал Визсла.

Ракета, выпущенная с крыши, ударила Джанго в спину. Его броня приняла удар, но ранец захлебнулся. Он, как подбитая птица, рухнул в тёмный, хвойный лес ниже. Удар выбил воздух из лёгких. В визоре треснул дисплей, в ушах завыла тревога: «СВЯЗЬ ПРЕРВАНА. АНТЕННА ПОВРЕЖДЕНА». Он был отрезан. От своих. От всего.

Лагерь «Истинных» в Заснеженной долине.

Лагерь раскинулся в естественном каменном амфитеатре, защищённом от ветра. Костры трещали, плавили снег. Воины чистили оружие, проверяли снаряжение. Майлз, оставшийся за старшего, нервно шагал у края лагеря.

— Где он? Он должен был вернуться.

— Расслабься, Майлз. Мандалор справится, — буркнул старый сержант, точа свой боевой нож.

Их нашёл не Джанго. Их нашёл хор сирен.

С неба, разрезая снежную пелену, опустились пять угловатых республиканских транспортников. Из них, словно призраки, вышли фигуры в коричневых и бежевых одеждах. И впереди всех — высокий, аристократичный мужчина с седеющей бородкой и холодными глазами. Мастер Дуку. Рядом с ним, пружиня от нетерпения, шла светловолосая девушка с короткими волосами и двумя световыми мечами на поясе — Комари Воса.

Дуку поднял руку. Его голос, усиленный Силой, раскатился по долине:

— Мандалорцы! От имени Галактической Республики и Ордена джедаев требую сложить оружие. Вы обвиняетесь в незаконном вторжении, убийствах политиков и резне мирных жителей Галидраана. Сдавайтесь, и вам гарантировано справедливое разбирательство.

В лагере воцарилась ошеломлённая тишина. Потом взрыв возмущения.

— Что за дичь?! — крикнул Майлз. — Мы здесь по контракту!

Комари Воса вышла на шаг вперёд. Её голос был пронзителен и полон ядовитого удовольствия:

— Мой мастер слишком мягок. Выбор прост: немедленная сдача — Или умрите здесь, в грязи и снегу! Выбор за вами, наёмники.

И в этот момент из-за деревьев, падая, спотыкаясь, в разбитой, дымящейся броне, вбежал Джанго. Его шлем был сломан, одна рука висела плетью.

— НЕ ВЕРИТЬ ИМ! ЭТО ЛОВУШКА! ВИЗСЛА! ЗДЕСЬ ВИЗСЛА! — он кричал, но его голос был хриплым, едва слышным.

Но было поздно. Дуку увидел мандалорца с оружием (пусть и повреждённым) и принял его появление за начало атаки.

— Они выбирают бой, — холодно констатировал он. — Обезвредить.

Джанго, увидев, как его люди в нерешительности смотрят то на джедаев, то на него, принял единственное возможное решение. Он поднял неповреждённую руку и прохрипел приказ, который обрёк их всех:

— ОТКРЫТЬ ОГОНЬ! ВСЕМ! ЭТО ЛОВУШКА!

Бойня в Долине.

Первый залп бластеров был ослепителен. И абсолютно бесполезен. Десять джедаев и два десятка судебных офицеров пришли в движение. Световые мечи превратились в смертоносные диски, отражающие выстрелы обратно в строй мандалорцев. Первые же ряды воинов пали, сражённые собственными же зарядами. Крики, дым, запах гари и жжёной плоти.

— РАКЕТЫ! ПЕРЕЗАРЯДКА РАКЕТАМИ! — заорал Джанго.

Несколько воинов успели выпустить реактивные снаряды. Дуку, не моргнув глазом, простёр руку. Часть ракет развернулась в воздухе и врезалась в скалы на окраине лагеря, погребая под обвалом десяток мандалорцев. Другие джедаи, используя Прыжок Силы, врезались в ряды наёмников. Началась рукопашная. Это был не бой. Это была резня. Мандалорцы были сильны, дисциплинированны, но они сражались против предвидения, телекинеза и мечей, режущих бластерную сталь как бумагу.

Джанго, отстреливаясь, увидел Майлза.

— ВОЗДУХ! ДАЙ НАМ ПРИКРЫТИЕ СВЕРХУ!

Майлз, не задавая вопросов, кивнул. Его реактивный ранец взревел, и он рванул в небо, тяжёлый бластер готовясь изрыгать смерть на джедаев.

Дуку поднял голову. Его взгляд стал холодным.

— Слишком опасно. Рыцарь Эйтрис. Позаботьтесь

Молодой джедай, рыцарь с решительным лицом, оттолкнулся ногами от скалы. Сила пронесла его по воздуху, как пулю. Световой меч сверкнул один раз — точный, молниеносный удар, рассекавший не только броню, но и сам ранец, и тело внутри него.

Две половинки того, что секунду назад было Майлзом, с противным шлёпком упали в снег у ног Джанго. Кровь растопила лёд, окрасив его в ярко-алый

Время остановилось. Весь шум боя для Джанго Фетта заглох, уступив место оглушительному звону в ушах. Он видел только окровавленные останки его друга, его брата. Уголь ненависти в его груди вспыхнул ослепительным, белым пламенем.

С животным рёвом он бросился на джедая, который только что убил Майлза. Тот, молодой рыцарь, уверенно принял бой, но не ожидал такого. Джанго не фехтовал. Он не стрелял. Он ломал. Он поймал запястье джедая, удерживающее меч, и с хрустом кости раздробил его о свою нагрудную пластину. Второй рукой он схватил его за горло, поднял и, глядя в полные ужаса глаза, сжал. Броня усиливала хватку. Хруст трахеи прозвучал отчётливо. Он швырнул бездыханное тело к ногам Дуку.

Наслаждение убийством.

Пока Джанго мстил, Комари Воса творила своё кровавое искусство. Она не просто сражалась — она наслаждалась. Её стиль был жестоким балетом. Она не убивала быстро — она находила слабые места в броне, вонзала клинок в суставы, отсекала руки, державшие оружие, и лишь потом добивала. Её смех, чистый и безумный, звенел среди криков умирающих. Она уничтожила два десятка мандалорцев, и с каждым убийством её эйфория росла.

Дуку увидел это. Сначала он видел лишь эффективность. Потом — излишество. Холодное отвращение начало шевелиться в нём, когда он увидел, как его падаван, играя, отрезает ноги упавшему раненому мандалорцу и оставляет его истекать кровью на снегу, прежде чем двинуться к следующему. Это было не правосудие. Это была бойня. И он, мастер Дуку, был её свидетелем и участником.

Когда последний мандалорец, кроме Джанго, пал, Дуку поднял руку. Джедаи остановились. Долина, ещё минуту назад оглашавшаяся рёвом боя, затихла. Снег вокруг был красным. Пламя костров освещало груды тел в знакомой ему полированной броне и… в простой судейской форме. Потери были чудовищны с обеих сторон.

Джанго Фетт стоял на коленях посреди поля смерти. Он снял шлем. Его лицо, покрытое сажей и кровью, было лицом не семнадцатилетнего юноши, а старого, сломленного человека. Он смотрел на тела своих воинов. На тело Майлза. Он поднял взгляд на Дуку. В его глазах не было страха. Только пустота. Бесконечная, всепоглощающая пустота.

— Вы убили их. Вы убили их всех. Это ловушка... — проговорил Джанго.

— Все кончено, — тихо сказал Дуку. В его голосе не было торжества. Была усталость и горечь.

Комари, запыхавшаяся, с пылающими щеками, подошла к учителю.

— Мастер! Мы победили! Я… я… убила больше 20....

— Замолчи, падаван, — отрезал Дуку, не глядя на неё. Его глаза были прикованы к световым мечам, валявшимся среди трупов его собратьев-джедаев. Их было больше десятка.

Джедаи связали Джанго. Дуку лично передал его губернатору Галидраана, который с трудом скрывал улыбку. С Джанго содрали его знаменитую броню — последнее наследие Мерила. Его, в рваной одежде, заковали в кандалы и продали с аукциона как сильного раба для рудников.

После.

В своей спартанской келье на Корусанте, а позже — в тёмных залах будущего сепаратиста, граф Дуку хранил трофей. Стена, где висели световые мечи джедаев, павших на Галидраане. Он смотрел на них каждый день. Он слышал смех Комари. Видел пустые глаза мальчика-Мандалора. Чувствовал липкую, грязную ложь всей этой миссии.

«Это была ошибочная миссия с самого начала, — думал он. — И это было не первое из неудачных решений Совета.

* * *

Истина открывалась ему постепенно, как ядовитая плесень на стене, которую сначала не замечаешь, а потом уже не можешь от неё отвести взгляд. Дуку не искал её сознательно — она сама выползала из щелей в отчётах, противоречий в показаниях свидетелей, из слишком поспешных, слишком аккуратных выводов Совета.

Сначала это было лишь смутное чувство — осадок горечи после Галидраана, тяжелее физической усталости. Потом пришли цифры. Независимые торговцы, чьи корабли пролетали над той долиной, говорили не о «лагере наёмников», а о «временной базе», отмечали дисциплину. Данные о потерях среди местных жителей не сходились: цифры от губернатора росли с каждым запросом, как на дрожжах. А потом он нашёл его — сбитый транспондер с поддельным кодом «Стража Смерти», затерявшийся среди обломков. Примитивная, но эффективная уловка. Наживка.

Манипуляция. Грязная, циничная, политическая. И джедаи, эти «светочи мира», сработали как тупой, предсказуемый молот. Его использовали. Их всех.

Отвращение в нём было холодным и тихим. Не криком ярости, а ледяным молчанием, когда он стоял перед голограммой окончательного отчёта, подписанного печатью Совета. В нём не было ни слова о лжи губернатора. Только сухие строки о «нейтрализации угрозы» и «восстановлении порядка». Порядка лжеца и труса.

И среди этого хаоса лжи и трупов его разум снова и снова возвращался к одному образу. Джанго Фетт. Не яростный варвар из докладов, а воин. Воин, который, оказавшись в абсолютной ловушке, без шансов, без надежды, отдал последний приказ. Который видел, как режут его людей, и нашёл в себе силы не сломаться, а в ярости задушить джедая голыми руками. Который, проиграв всё, опустился на колени не с мольбой, а с пустотой, достойной трагического героя из древних эпосов. В нём, в этом последнем мандалорце, было больше подлинной чести, чем во всём хоре лицемерных голосов, осудивших его.

Его ученица, Комари Воса, видела в той бойне лишь подтверждение своей силы. Она бредила о ней, её глаза загорались тем же нездоровым огнём, что и в долине, когда она с упоением пересчитывала «своих» двадцать убитых.

— Они даже не смогли толком ответить, учитель! — говорила она, её голос звенел не от праведного гнева, а от возбуждения. — Их тактика была примитивна. Как скотина на бойне.

— Их тактика была рассчитана на других противников, — холодно поправлял её Дуку, наблюдая, как её улыбка тускнеет от непонимания. — Они ждали засад Визслы. Не рыцарей-джедаев, пришедших «вершить правосудие».

— Но они сопротивлялись! — парировала она, и в её тоне сквозила почти детская обида, что он не разделяет её триумф. — Закон ясен. Те, кто поднимает оружие на джедая…

— …могут быть обманутыми жертвами, — завершил за неё Дуку, и его голос прозвучал как скрежет камня. — Или нашими ошибками. Ты считала трупы, Комари. А ты считала причины их смерти?

Её молчание было красноречивее любых слов. Она видела только клинки и кровь. Ничего за ними.

Но хуже кровожадности были её взгляды. Эти странные, липкие, полные нездорового обожания взгляды, которые она бросала на него, когда думала, что он не видит. Романтическое томление падавана к учителю — старая болезнь Ордена. Но в её случае это смешивалось с одобрением её жестокости. Как будто в его холодной эффективности она видела оправдание своей жажде крови. Она искала в нём не учителя, а сообщника. И это отвращало его больше всего.

Решающий разговор произошёл в тренировочном зале. Она только что с блеском, с той самой убийственной грацией, разобрала пять тренировочных дроидов.

— Испытания, учитель, — сказала она, вытирая пот со лба, но не скрывая торжества. — Я готова. Вы это видели.

Дуку стоял, скрестив руки на груди. Он смотрел не на её технику, а на её глаза. В них всё ещё горел тот же огонёк, что и на Галидраане. Огонёк не защитника, а потребителя насилия.

— Мастерства с мечом недостаточно, Комари, — сказал он ровно. — Испытания проверяют дух. Его чистоту. Его… равновесие.

— Мой дух силён! — выпалила она. — Я доказала это! Я сражалась за Республику! Я уничтожила зло!

— Ты наслаждалась убийством, — отрезал Дуку, и его слова повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. — Я видел тебя там. Это не праведность. Это жажда. И Орден… — он сделал паузу, впервые озвучивая мысль, которая грызла его изнутри, — Орден не должен быть инструментом для утоления чьей-либо жажды. Даже во имя «справедливости».

Она отшатнулась, как от пощёчины. Её лицо исказилось от гнева и боли.

— Вы… вы отказываете мне? Из-за этого? Из-за того, что я сделала то, для чего мы там были?

— Я отказываю тебе, — его голос был окончательным, как приговор, — потому что ты не видишь разницы между долгом и усладой. И потому что я не стану поручать тебе судьбы других. Ни как рыцарь. Ни как мастер.

Её изгнание из Ордена было оформлено быстро и без лишнего шума. Совет кивнул, приняв его вердикт — старый, уважаемый мастер знает лучше. Комари ушла, бросив на него последний взгляд, в котором смешались ярость, преданность и раненое непонимание. Он не чувствовал сожаления. Только холодное облегчение и тяжёлую уверенность, что предотвратил рождение нового чудовища в мантии джедая.

А сам он теперь проводил долгие часы не в медитациях о Единой Силе, а в тихих, пыльных архивах и через сеть доверенных лиц. Он собирал пазл Галидраана. Каждый найденный обман губернатора, каждый проплаченный свидетель, каждый «случайно» уничтоженный доказательство — всё это было кирпичиком в стене его разочарования. И в центре этого пазла была пустота. Судьба Джанго Фетта.

Раб? Мёртв? Скрывается? Дуку почти физически чувствовал, что этот человек жив. Воин такой силы не мог просто исчезнуть в небытии рабских шахт. Он был где-то там.

Галидраан стал для него не просто поражением. Он стал символом. Символом того, как благородное дело можно превратить в инструмент мясника. Как можно, считая себя служителем света, наслаждаться тьмой. И именно в тот день, в той заснеженной долине, среди крови и предательства, в сердце мастера Дуку окончательно умер джедай. Остался только холодный, разочарованный аристократ, который поклялся больше никогда не быть пешкой в чужих играх.

А далеко-далеко, на невольничьем рынке, юноша по имени Джанго Фетт, лишённый имени, титула и семьи, сжал в грязи кулаки. Уголь ненависти не погас. Он стал алмазом. Твёрдым, холодным, вечным. И он ждал своего часа.

* * *

Авианосец мандлагорцев висел на окраине системы Галидраан, как холодный металлический саркофаг. Он был цел, почти невредим — лишь несколько оплавленных шрамов от штурмовой лазерной батареи украшали его борт. И в этой нетронутости была своя, особенная жестокость. Корабль выжил. Его экипаж — нет.

Из четырехсот, вышедших в поход под знаменем «Истинных мандалорцев» и легендарного Джанго Фетта, на борту осталось сорок семь. Мостик, рассчитанный на бурную деятельность двадцати человек, теперь обслуживался четыремя. Звуки шагов по пустым коридорам отдавались эхом в стерильных залах, где раньше кипела жизнь. Воздух был густым от молчания и запаха остывшего металла, тоскавина и перегоревшего кофе. На центральном кресле, которое по праву наследования и выживания теперь было его, сидел сержант Варрик.

Его шлем лежал на панели управления, тускло отражая мерцание звезд. Без него лицо Варрика казалось картой краха: седые щетина, глубокие трещины у глаз, шрам через губу — не украшение воина, а печать поражения. Он смотрел на радар, где мигала одинокая, никому не нужная точка их корабля. Республиканские частоты молчали для них. Каналы наемников шептались об «резне на Галидраане», о «мандалорских головорезах». Они стали изгоями. Культура, за которую они сражались, умерла три месяца назад вместе с Джанго.

— Сержант, — голос оператора, молодого парня по имени Корен, был хриплым. — Выходит на визуал. Грузовик-невидимка. Без опознавательных.

Варрик медленно, будто скрипя суставами от неподвижности, повернул голову. На экране возникла уродливая «коробка с двигателем» — типичный фрахтовик, которых тысячи.

— Открыть канал, — приказал Варрик. Его голос звучал как скрежет гравия.

На экране всплыло лицо. Черный униформ без знаков, стрижка короткая, нейтральное выражение.

— «Железный Коготь», это фрахтовое судно «Перевозчик-7». Наш руководитель хочет обсудить с вами взаимовыгодное предложение. Можем ли мы прислать представителя для личной беседы? — Голос был ровным, как линия горизонта, без эмоций, без давления. Просто деловая констатация.

Варрик почувствовал, как уцелевшие на мостике напряглись. Предложение. От кого? Республика не договаривается с «преступниками» ведь?

— Что вы хотите? — спросил Варрик, повторяя вопрос, который крутился у него в голове.

— Это не разговор для открытого эфира, — парировал голос. — Мы демонстрируем мирные намерения. К вам направляется челнок. Без щитов, без вооружения. Вы можете его отсканировать.

Варрик молча кивнул оператору. Скан показал правду — утилитарный кэпсул, летящая консервная банка. Угрозы ноль. Была ли альтернатива? Скитаться по окраинам, пока не кончатся припасы? Пока Республика не нагонит?

— Разрешите стыковку, — проскрипел Варрик.

Челнок пристыковался с тихим стуком. Когда шлюз открылся, внутрь «Метеора» вошел один человек. Он был в простом темном комбинезоне из прочного полимера — ни брони, ни видимого оружия. Его звали Карс. Он не улыбался, не оглядывался с любопытством. Его взгляд, холодный и всепоглощающий, как глубины космоса, скользнул по коридору, отметил позиции троих мандалорцев, замерших в тени, и двинулся к мостику. Его походка была уверенной, но не вызывающей — походкой человека, который знает цену времени и не намерен его тратить впустую.

На мостике его встретили. Вернее, окружили полукругом. Сорок семь пар глаз, в которых смешались ярость, усталость и тупая надежда, впились в него. Варрик поднялся с кресла, и его фигура, некогда мощная, теперь казалась изможденной тяжестью не физической, а экзистенциальной.

— Что вы хотите? — повторил Варрик в третий раз, и в его голосе теперь звучал не вопрос, а обвинение.

Карс слегка склонил голову, едва заметный кивок, заменяющий формальное приветствие.

— Я представляю интересы корпорации «Айрис». Мы хотим вас нанять. — Он говорил четко, отчеканивая слова. — Мы провели аудит доступных на рынке боевых единиц. Ваша группа, несмотря на текущие… потери, демонстрирует высокий уровень дисциплины, сплоченности и приверженности контракту. Наш анализ вашего кодекса показал полную совместимость с нашими операционными стандартами.

— Зачем? — в голосе Варрика сквозил голый, выжженный скепсис. — Чтобы ввязаться в ваши корпоративные войны? У нас нет людей для мясорубки.

— Ошибаетесь, — парировал Карс, его тон не изменился ни на йоту. — Первичная задача на ближайшие года — инструкторская деятельность. Вам потребуется подготовить когорту местных сил обороны до уровня, достаточного для проведения операций по освобождению их родного мира от оккупации.

Он протянул Варрику планшет с матовым, неизвестным мандалорцам, покрытием. Там, пункт за пунктом, без пафоса и двусмысленностей, был расписан контракт на десять лет:

Вознаграждение: Помесячная оплата в ауродиевых слитках хаттской пробы, депонируемая на защищенный счет по вашему выбору (Хатты, Банк Кореллии, нейтральные миры).

Медицинская страховка: Полное покрытие, включая установку протезов военного класса в случае необходимости.

Логистика: Корпорация берет на себя все расходы на экипировку, вооружение, техническое обслуживание и жилье.

Инфраструктура: Построение тренировочной базы с оборонительными комплексами, где вы будете иметь полную автономию в методах подготовки.

Бонус за риск:Солидные выплаты в случае гибели бойца, перечисляемые указанному им бенефициару.

— Зачем вам это? — Варрик оторвался от планшета, впиваясь взглядом в ледяные глаза Карса. — Я в благотворительность не верю.

Карс едва заметно выпрямился.

— Корпорация «Айрис» получает эксклюзивные права на добычу редкоземов на трех освобожденных планетах, долгосрочный договор о взаимопомощи и лояльное правительство у границ пространства. Это инвестиция. Вы — высококвалифицированный актив для этой инвестиции. — Он сделал минимальную паузу, давая словам осесть.

— Сейчас вы — объявленные вне закона наемники с испорченной репутацией. Через десять лет по этому контракту вы можете стать освободителями, ветеранами и элитными инструкторами. Ваш кодекс обретет новое воплощение. Это логичный путь к восстановлению. И вы можете принимать к себе уже прошедших обучение местных жителей. Это тоже указано в контракте.

Варрик обвел взглядом своих людей. Он видел в их глазах ту же арифметику отчаяния: голод против гордости, смерть в забвении против шанса. Он снова посмотрел на Карса. Ни лжи, ни жалости, ни торга. Только холодная, железная логика бухгалтера, оценивающего бракованный, но все еще ценный инструмент.

— Аванс, — наконец сказал Варрик, не как вопрос, а как констатацию.

— Доказательство серьезности намерений, — поправил Карс и отправил на главный экран список. — Все уже на борту «Перевозчика-7». Вы можете проверить перед подписанием.

Список был не просто щедрым. Там не было «запчастей к броне», а целые комплекты новой, модифицированной мандалорской брони, адаптированной, но узнаваемой. Оружие — от надежных «Вестрин-35» до тяжелых «Конкордов». Коммуникаторы, сканеры, портативные генераторы щитов. И главное — физические слитки ауродия. Не цифры в компьютере, а реальный, весомый капитал. Независимость, отлитая в бруски.

Молчание на мостике было громче любого взрыва. Затем Варрик медленно, тяжело, кивнул.

— Мы ознакомимся с контрактом, — сказал он, и в его голосе впервые за три месяца появилась надежда.

Карс ответил тем же едва заметным кивком.

— Разумно. Я буду ждать на челноке. — И он развернулся и вышел тем же размеренным шагом, оставив за собой воздух, наполненный не только отчаянием, но теперь и мучительным, трезвым выбором.