Ковыль и Сталь (джен)

Первые дни в казачьем лагере были для кадетов чистой водой культурного шока. Их «новая форма» — гимнастёрки и сапоги — вызывала подозрение, но приказ атамана и слово старейшины Тихона были законом. Их поселили в отдельной, наскоро сколоченной землянке на окраине лагеря. Отношение было настороженно-любопытным.

Казаки видели в них странных детей: говорят чётко, строем ходят даже к реке за водой, и постоянно что-то записывают в потрёпанные блокноты. Особенно их поражали часы на руке у Павла (простые, армейские) и компас у Андрея.

— И что, по этой железяке время узнаёте? Без солнца? — допытывался молодой казак по прозвищу Бычок.

— Да, — коротко отвечал Павел. — Точнее, чем по петухам.

— А эта штука стрелкой водит — она на север? Магнитный? — пристально рассматривал компас седой дед Горбыль, один из людей Кругана. — Умная вещь. У нас так только по звёздам да по мху...

Павел и Андрей быстро поняли: чтобы выжить и заслужить доверие, нужно быть полезными. Они не умели скакать на лошадях как казаки и рубить шашкой. Но они умели другое.

На учениях по стрельбе Павел, попросив у Вихря на время его карабин (устаревшую по его меркам «трехлинейку»), показал класс. Не просто попадал в цель. Он стрелял методами. Лёжа, с упора, с короткой остановки дыхания, поправляя прицел на ходу. Его выстрелы ложились в одну точку на расстоянии, которое казаки считали предельным.

— Откуда знаешь? — спросил его как-то сам Круган, впечатлённый.

— Нас учили, — уклончиво ответил Павел, и в его глазах промелькнула тень памяти о суровом инструкторе, павшем под Сталинградом.

Андрей с его кипучей энергией и СДВГ-вниманием к деталям оказался гениальным наблюдателем. Он за пару дней запомнил все тропы вокруг лагеря, места смены дозоров и даже повадки местных птиц, чьё поведение могло указать на приближение чужаков. Он составил для Заряна схему периметра с рекомендациями по расстановке постов, которая своей логикой поразила молодого атамана.

Но главным козырем стало знание. Знание о войне, которая для казаков была делом сабель, залпов и лихой удали. Однажды вечером у костра, когда речь зашла о предстоящей стычке с царским отрядом, Павел не выдержал.

— Лобовая атака на подготовленные позиции — самоубийство, — тихо, но чётко сказал он.

Все обернулись. Вихорь хмыкнул:

— А ты, малец, в каких сражениях бывал?

— В таких, где плотность огня в десять раз выше, чем у ваших драгун, — холодно парировал Павел. Глаза его стали стальными. — У них есть артиллерия. Пулемётов пока нет, но картечь из орудий — та же шрапнель. Вы понесёте потери ещё на подходе.

— И что ты предлагаешь? — спросил Зарян, его взгляд был пристальным.

— Диверсию. Ночью. Не по главным силам, а по обозу с боеприпасами. Вызвать панику, заставить их оттянуть силы на защиту тыла. А затем ударить не в лоб, а с флангов, используя рельеф. — Павел палкой начал чертить на земле схему, используя термины «огневая точка», «мёртвая зона», «отвлекающая группа». Казаки молча слушали, постепенно понимая, что перед ними не мальчишка, а тактик.

Круган, сидевший в тени, смотрел на сына Заряна и на этого странного юнца из будущего. В их холодном расчёте он с удивлением узнавал... самого себя. Того себя, который вёл бы сотню, а не поддавался удали.

Через неделю потребовалась разведка в ближайшую слободу, где стоял царский гарнизон. Нужно было узнать численность и настроения. В группу, возглавляемую Вихрем и Соколом-лучником, Зарян неожиданно включил Павла и Андрея.

— Ваши глаза видят иначе. Может, заметите то, что мы пропустим.

Слобода была грязной, шумной и пропахшей дешёвым табаком и хлебной брагой. Казаки, переодетые в крестьянскую одежду, растворились в толпе. Павел и Андрей, в своих странных, но уже немного потрёпанных гимнастёрках (их выдали за «племянников приезжих купцов»), шли за ними, делая вид, что разглядывают товары.

Именно у колодца на базарной площади они увидели их.

Царские офицеры. Трое. Выпившие, громкие, в синих мундирах с золотым шитьём. Они похаживали между лотков, брезгливо отстраняясь от мужиков, и что-то требовали у торговки бубликами.

Павел замер. Лёд пробежал по спине. Он узнал одного. Тот же орлиный профиль, те же закрученные, седые усы, хотя и без привычной уставшей строгости в глазах. Это был капитан Березов. Его будущий (прошлый?) мучитель с построек и унижений. Но здесь он был моложе, наглее, пьян и полон презрительной уверенности.

— Смотри, — тихо сказал Андрей, тыча его локтем в сторону другого. Тот, помоложе, с высокомерным лицом, поучал какого-то унтера. В его манерах, в постановке головы Павел с ужасом узнал черты... старшего лейтенанта, а в будущем — майора, преподавателя топографии в их училище. Тот самый, что слёзно рассказывал в 41-м о гибели своего батальона в окружении.

Третий офицер был незнаком, но его холодные, пустые глаза и манера держать руку на эфесе шпаги говорили о жестокости и карьеризме.

— Проклятые барчуки, — прошипел рядом Вихорь, подойдя незаметно. — Каждый месяц новый налог придумывают. Народ стонет.

— Вы их знаете? — спросил Павел, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Как же. Старший — штабс-капитан Бережной (Березов!). Средний — поручик Зарудин. Молодой — корнет Волконский. Самые рьяные палачи. Именно они водили тот отряд, что хотел казнить батьку Кругана.

В Павле всё перевернулось. Эти люди — будущие (уже прошлые?) преподаватели, строгие, но в чём-то несчастные солдаты Великой Отечественной, которые научили его и Андрея выживать — здесь были врагами. Жестокими, тупыми приспешниками режима, который они сами (Павел и Андрей) присягнули защищать в своём времени. Это был разрыв шаблона, удар под дых.

В этот момент Бережной (Березов) заметил их пристальный взгляд.

— Эй, вы! Племяш! — он грубо окликнул Павла. — Чего уставился? Форма у тебя странная... Не из беглых ли?

Он сделал шаг вперёд, и от него пахло хересом и агрессией. Его спутники обернулись с интересом.

Вихорь приготовился к худшему, его рука поползла под полушубок, к ножу. Но Павел действовал первым. Не как кадет, а как офицер, привыкший к контакту с враждебным начальством. Он не отпрянул. Он выпрямился, и в его позе, во взгляде внезапно появилась та самая, недетская власть.

— Мы с дядей из Ростова, — сказал он ровным, лишённым страха голосом, глядя Бережному прямо в глаза. — Присматриваем за поставками. А ваше дело — гарнизон содержать в порядке, а не гражданских по пьяни допрашивать. Коменданту, я думаю, будет интересно узнать о ваших... методах общения с купечеством.

Это был чистейший блеф. Но сказано это было с такой ледяной уверенностью, с таким намёком на связи, что Бережной замешкался. Он увидел не испуганного юнца, а человека, который знает себе цену и имеет тылы. Его пьяная наглость дала трещину.

— Гм... из Ростова... — пробурчал он. — Смотрите у меня...

Но Павел уже кивнул ему, как равному, развернулся и пошёл прочь, увлекая за собой ошеломлённого Андрея и едва сдерживающего смех Вихря.

Вернувшись в лагерь ночью, Павел не мог уснуть. Лица Бережнего-Березова и Зарудина стояли перед глазами. Эти люди, которые будут учить его патриотизму и долгу, здесь творили зло. Где правда? Кто они на самом деле?

Он вышел из землянки. У потухающего костра сидел, чиня уздечку, Зарян.

— Не спится, заблудший? — спросил он, не поднимая головы.

— Вы видели их, — сказал Павел, садясь на камень напротив. — Офицеров. Вы знаете, кем они станут? В нашем времени?

Зарян насторожился.

— Кем?

— Учителями. Моими учителями. Тот, что старший... он будет учить меня строевой подготовке и ненавидеть за мою фамилию. А тот, что поручик... он будет с дрожащим голосом рассказывать, как его солдаты замерзали в окопах, защищая Москву. — Павел сжал кулаки. Чёрная перчатка скрипела. — Я не понимаю. Они звери здесь. А там... несчастные, сломленные войной люди, которые делали из нас солдат. Кто они?

Зарян долго молчал, смотря на угли.

— Люди, — наконец сказал он. — Просто люди. Время, власть, обстоятельства... они меняют. Тот, кто сегодня палач, завтра может стать жертвой. А герой — предателем. Я сам... я был для отца слабым сыном. А стал для этих людей — атаманом. В твоём будущем, наверное, была большая, страшная война?

— Да, — выдохнул Павел. — Самая страшная.

— На такой войне стирается всё. И добро, и зло. Остаётся только своя правда и свои люди. — Зарян посмотрел на него. — Ты сейчас со своими людьми. С Андреем. С теми пацанами, что пришли с тобой. С нами. А они — там, со своей правдой. Не ищи в них логики. Ищи её в себе.

Это было мудро. По-казачьи, просто и глубоко. Павел кивнул.

— Спасибо.

— Не за что, — Зарян снова склонился над уздечкой. — А завтра научишь своих и наших, как правильно минировать ту дорогу, по которой эти «учителя» твои ездят. Чтобы их правда здесь и сейчас понесла урон. Согласен?

В уголке рта Заряна дрогнула усмешка. Павел в ответ тоже слабо улыбнулся.

— Согласен, атаман. С большим удовольствием.

В эту ночь Подполковник Иволгин сделал важный выбор. Он принял эту реальность. Принял этих людей. И понял, что его война теперь здесь. Не только с царскими офицерами, но и с хаосом времени. А чтобы победить в ней, нужно учить этих вольных казаков тем приёмам войны, которые спасли бы миллионы в его будущем. Начать можно с малого. С одной дороги. А там, глядишь, и до большой истории недалеко. Ветер времени закрутил их в одном водовороте, и теперь им предстояло плыть вместе.