Странствующий дождь (гет)

Поезд был полупустым. За окном проплывали безымянные поля, леса, сёла — всё в одной, унылой, позднеосенней гамме. Через месяц после лагеря мир окончательно обесцветился.

Митя сидел у окна. На откидном столике перед ним лежал его старый, потрёпанный блокнот. Он перелистывал страницы. «ДОЖДЬ». «ДОЖДЬ». «ДОЖДЬ». Десятки, сотни раз. Истеричный повтор, мантра, крик в пустоту. Потом, уже другой рукой — одно-единственное, выведенное с отчаянием слово: «НИЧЕГО».

Он взял ручку. Дрожала не рука — дрожало что-то внутри, фундаментальное. Он поставил точку после слова. Потом, медленно, поверх этой точки, поверх всей той магии ожидания, поверх памяти о фиолетовых глазах, он вывел новые буквы.

«ЕЩЁ НЕ КОНЕЦ».

Буквы вышли неровными, но твёрдыми. Не надежда. Констатация. Приговор.

Он отложил ручку. Достал из кармана куртки тот самый поблёкший, затвердевший клочок ткани. Фиолетовый цвет выцвел до грязно-лилового. Он зажал его между пальцами, поднёс к лицу. От него не пахло ни духами, ни лесом. Пахло пылью, холодом и озоном. Пахло «Циррусом».

Он чиркнул зажигалкой. Огонь коснулся края. Ткань не вспыхнула ярко — она обуглилась, стала чёрной, скрутилась в твёрдый, некрасивый комок. Пламя было обычным, жёлто-оранжевым. Никаких радуг. Он бросил его в пустую банку из-под кофе и смотрел, как оно догорает, оставляя горстку серого пепла. Один призрак был уничтожен.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, стараясь ощутить пустоту. Но тишина в голове была ненастоящей. За обычным шумом поезда, за стуком колёс, стоял другой, фоновый гул — тихий, едва уловимый, как звук высоковольтной линии за горизонтом. Он был всегда. И если прислушаться, в нём можно было различить ритм — не сердцебиения, а чего-то другого. Словно гигантская, медленная машина дышала где-то очень далеко.

Он положил ладонь на грудь, под одеждой. Там, где раньше лежал камень, кожа навсегда осталась холоднее на ощупь. И под пальцами он чувствовал не пульс, а лёгкую, постоянную вибрацию. Словно под кожей был вживлён крошечный моторчик, работающий на неизвестном топливе.

Он открыл глаза, поймал своё отражение в тёмном стекле. В глубине зрачков, на миг отразив свет проходящего фонаря, вспыхнул и погас алый отсвет. Тот самый, что был в его прядях. Его личная метка. Его обратный адрес, куда мог прийти сигнал.

Он не улыбнулся. Он кивнул. Едва заметно. Себе. Принятие. Не конца пути, а своего нового состояния. Первый акт сыгран. Антракт. Но пьеса ещё не дописана.

Через несколько рядов сидели Маша и Сергей.

Сергей спал, голова запрокинута на высокий подголовник. На нём поверх футболки был громоздкий медицинский ортез из белого пластика и чёрных ремней, охватывающий торс от ключиц до таза. Он фиксировал спину, не давая смещаться повреждённым позвонкам. Полное заживление врачи сулили не раньше, чем через год. А жизнь без боли — может быть, никогда. Но он был жив. Это было единственным фактом, который имел значение.

Маша не спала. Она смотрела то на спящего Сергея, то в проход, на спину брата. Её лицо, всегда живое и выразительное, теперь напоминало спокойную, глубокую воду. Усталость вытравила из неё всё лишнее — осталась только суть. Воля. Бдительность. Ответственность.

Её рука лежала на подлокотнике, рядом с его здоровой рукой. Не держала. Просто лежала. На всякий случай. Если его дёрнет во сне от боли — она почувствует движение. Если он начнёт падать — её пальцы сомкнутся рефлекторно. Это был их немой договор, высеченный не на бумаге, а в бетонной пыли и крови тоннеля: «Я здесь. Я не дам тебе упасть. Пока ты не дашь упасть мне».

Это не была любовь в романтических книгах. Это было что-то древнее и крепче. Союз раненных на одной войне. Клятва, скреплённая не кольцом, а общей травмой и тишиной, которая была громче любых слов.

Поезд вошёл в длинный туннель. Вагон погрузился в грохочущую, абсолютную темноту.

В этой внезапной, давящей черноте:

В глазах Мити, широко открытых, вспыхнуло тусклое, алое свечение — не отражение, а внутренний свет, на секунду прорвавшийся наружу.

Маша инстинктивно накрыла своей ладонью руку Сергея. Он не проснулся, но его пальцы рефлекторно сомкнулись вокруг её указательного пальца, точно так же, как в ту ночь у сосен.

Свет вернулся. Вагон, лица, серый пейзаж за окном — всё было на своих местах. Ничего не изменилось. И всё изменилось навсегда.

Поезд набрал скорость, унося их прочь от Горки, от лагеря, от всего, что случилось.

Они ехали не домой. Дома больше не существовало. Они ехали — дальше. Просто дальше. Вместе, но каждый в своей тишине, каждый со своим грузом. Выжившие.

А за окном, по стёклам, стекал самый обычный в мире, бесконечно скучный, серый дождь.