Когда приходит мангуст (гет)

Джонс за ужином был непривычно рассеян, словно его мысли уплыли далеко-далеко, а в голове он выверял рецепт сложного зелья.

— Разговор с Хоксом не задался?

— Нет, с чего Вы взяли? — машинально ответил мужчина и взглянул на Поттера. Тот пожал плечами в жесте «это же очевидно»: расследование, в которое пока «для пробы» включили и Джонса, обещало быть заковыристым. — Мы уладили формальности. Я… купил дом. Мне хотелось бы, чтобы вы, мистер Уизли, его осмотрели и кое-что поправили.

Рон издал сдавленный звук одобрения, чуть не захлебнувшись горячим чаем. В последнее время он, когда не пропадал у Стоунов, практически не выходил из своей комнаты, порою пропуская приемы пищи (в лучших традициях самой Гермионы). Зубрил и конспектировал, готовясь к вступительным экзаменам, или, посещённый музой, что-то с упоением чертил, невнятно бормоча себе под нос. Гермиона была уверена, что на учебные подвиги друга вдохновляет Софи — не словами, а делом, — и была ей глубоко за это признательна. А может, рыжий балбес просто вырос в целеустремлённого парня, острый ум которого решал сложные конструктивные задачи на должном уровне, а сильные руки управлялись с пространственной перспективой так же ловко, как с волшебной палочкой.

— Если нужна помощь с переездом, Севастиан, рада буду помочь, — посерьёзнела Гермиона. В её памяти ещё был жив хаос совместного заселения с Роном в этот дом. Хотя, если честно, от его новости в душе поднялся легкий осадок горьковатой грусти. Джонс стал частью этого дома, а дом стал ему убежищем. Но теперь, когда потребность прятаться прошла, убежище превращалось в клетку.

— Благодарю.

Девушка поправила тёплый свитер, так приятно согревавший сегодняшним прохладным днём. Жара, наконец, спала, даря благодатную прохладу… и неизбежную лёгкую промозглость. Рон при некоторой помощи Гарри перенастроил систему охлаждения, чтобы можно было использовать её в качестве обогрева, но пока решили не включать — до зимы далеко.

Заметив это движение, Гарри обнял девушку за плечи, подтянув к своему тёплому боку. Рон бросил смеющийся взгляд на Джонса, тот же отреагировал на сцену лишь приподнятым уголком губ. Естественно, он всё заметил.

«Я же говорил, что всё сработает!» — торжествующе семафорили карие глаза рыжего.

«Ну разумеется», — снисходительно и саркастично блеснул темнотой из-под ресниц Джонс в ответ, аккуратно поднимая свою чашку с травяным чаем собственного приготовления.

А Гарри и Гермиона пропустили эту переглядку. Им просто было уютно настолько, что весь прочий мир мог бы подождать.

Поздним вечером, когда все разошлись по комнатам, а в доме царило спокойствие и деловитая сосредоточенность, Гермиона рассеянно нашарила оставленным за ухом карандаш и подчеркнула ещё несколько сомнительных пунктов своей научной работы о трансфигурации.

Стук в дверь был неожиданным, но лишь потому, что раздался немного не стой стороны, откуда его обычно ждали.

— Входите, — машинально отозвалась девушка. Дверь, смежная с лабораторией, открылась, и в проёме возник Севастиан. В руках он держал небольшую, плотно завязанную котомку из некрашеной ткани, кажется, льняной.

— Мисс Грейнджер. У вас есть десять минут? — его голос был лишён обычной сухой иронии. Она уступила место плохо скрываемой усталости, той, что просачивается в кости после бессонных ночей у котла.

— Конечно; входите. Чай? — Гермиона взялась за палочку.

— Позже. Сейчас мне нужен не чай, а ваш ум. И ваше… — он замялся, подбирая слова, что было для него редкостью, — тактичное безразличие.

Он развязал котомку и высыпал на свободный участок её рабочего стола несколько предметов: не ингредиенты, не артефактов…

Кусок пергамента с причудливыми неровными пятнами, похожими на высохшие слёзы или потёки невидимой краски. Деревянная шкатулка, испещрённая мелкими царапинами, будто по ней с усилием водили наждаком. Несколько гладких камней разных оттенков серого. И — наиболее странное из всего, пожалуй, — простой браслет из грубой кожи с единственной металлической застёжкой в виде полумесяца.

Гермиона молча рассмотрела коллекцию. Её анализирующий взгляд скользил по предметам, но не находил точек опоры для каких-либо либо.

— Это не материалы для зелья, очевидно, — констатировала она.

— Нет. Карта чужой бури, — голос Севастиана стал тише. Он коснулся пергамента кончиком пальца. — Владелица этого — мастер. Лучший специалист по чернилам и пергаментам, которого я встречал. Её зовут Леона Шейф.

Он сделал паузу, и Гермиона впервые увидела в его глазах не сарказм и не холодный расчёт, а что-то похожее на научную одержимость, смешанную с… досадой? Ответственностью?

— У неё уникальная форма синестезии, — продолжил он. — Магия для неё — вкус, текстура, запах. Она чувствует состав заклинания на языке. Чувствует эмоции в материале. Это делает её гением. И медленно её убивает.

Он указал на пятна на пергаменте.

— Попытка «сварить» чернила из собственного чувства безопасности, — следом мужчина дотронулся до шкатулки. — Попытка заглушить фоновый «шум» реальности.

— А камни? — спросила Гермиона, уже увлечённая головоломкой.

— Анкеры. Точки отсчёта. Твёрдое, холодное, простое. Противовес хаосу вкусов и звуков в её голове.

— Браслет?

Севастиан запнулся. На долю секунды его взгляд стал непроницаемым. Он взял браслет в руки, но не надел.

— Экспериментальный. Локализованное физическое воздействие иногда может «перезагрузить» сенсорную систему в момент кризиса, — сказал он сухо, будто цитировал учебник. Но его палец непроизвольно провёл по внутренней стороне браслета, как будто нащупывая невидимую метку.

Гермиона как-то разом догадалась, что значат «царапины» на шкатулке. Поняла назначение камней. Поняла, что значит этот браслет и что стоит за словом «воздействие». Она посмотрела на Севастиана не как на загадочного анимага или бывшего недруга, а как на коллегу, столкнувшегося с проблемой, которая стала для него непреодолимой. Пока.

— Вы хотите не вылечить её, — тихо сказала она, — а создать управляемую среду. Как… экзоскелет для разума?

Севастиан медленно кивнул. В выражении лица появилось едва заметное облегчение: он был понят правильно.

— Именно. Но я зельевар и кое-что смыслю в защите разума, но я не специалист по устройству сознания. Мне нужен кто-то, кто мыслит структурами, паттернами, долгосрочными проектами. Кто умеет работать с абстракциями и… — он снова запнулся, — и не станет тратить время на излишние… сантименты. Увидит не трагедию, а сложную инженерную задачу.

Гермиона откинулась на спинку стула, её ум уже лихорадочно работал.

— Вам нужен картограф, который составит самый быстрый и действенный путь для возвращения из хаоса?

— Да.

— И вы пришли ко мне.

— Вы — единственный человек из моего крайне ограниченного круга общения, чей ум я уважаю достаточно для подобного. И чью… предсказуемость могу гарантировать.

Они смотрели друг на друга через стол, уставленный странными предметами-отражениями чужой боли.

— Хорошо, — наконец сказала Гермиона. — Давайте ваши записи. И расскажите всё, что знаете о «триггерах». Мы начнём с таксономии.

Уголок губ Севастиана дрогнул, а на лице появился отголосок чего-то, отдалённо напоминающего уважение. Он достал из внутреннего кармана тонкую, испещрённую аккуратным почерком тетрадь.

— Вот систематизация первых наблюдаемых эпизодов, — сказал он, и его голос вновь стал ровным и деловым. Но в глубине глаз, когда Севастиан взглянул на кожаную полоску браслета, промелькнула тень чего-то, что уже не было просто научным интересом.

Гермиона это заметила и промолчала: некоторые переменные в уравнении лучше оставить неопределёнными до поры.

Ей хотелось, чтобы и ему удалось найти свою точку опоры в этой жизни, поймать ощущение покоя и просто побыть счастливым. Просто потому что ну понимаете, он как никто другой имел на это полное право.

На следующий день Севастиан начал собирать вещи. Видимо, звериная половина жаждала оказаться на своей никем не запятнанной территории.

* * *

Ощущение было странным и новым: маленькая, чуть липкая от леденца ладонь доверчиво утопала в его огромной ручище. Элиас не смотрел по сторонам с обычной для него насторожённостью, маленьким бульдозером тащил Рона вперёд, увлечённо тараторя о том, как вчера вечером со стола у него сам собой взлетел и сделал сальто апельсин.

Рон слушал, кивал и изредка вставлял: «Ага... Серьёзно?.. Ну ты даёшь». Его голос был непривычно мягким, без привычной громкости и бравады. София, отпуская их, лишь коротко коснулась его плеча — легко, почти невесомо — доверяя ему самое ценное, что у неё сейчас было.

Они никак не обозначали свои отношения. Он помогал с лавкой, сидел с Элиасом, когда у неё был срочный заказ, и однажды просто остался на ночь, потому что все трое засиделись за чаем, а на улице зарядил холодный августовский дождь. Никаких разговоров: всё было понятно и без них.

— Рон, а это точно безопасно? — Элиас вдруг притормозил у витрины «Визжащей хижины». Глаза мальчика округлились при виде прыгающих на месте носков и марширующих садовых гномов.

— Безопаснее, чем твой летающий апельсин, — фыркнул Рон и толкнул дверь. — Эй, безобразники! Гостя привёл!

В магазине на секунду всё стихло. Потом Джордж, вытиравший пыль с полки «Первоапрельских пакостников», обернулся, и его лицо озарила медленная, хищная улыбка.

— Братец! А мы уж думали, ты в землю врос с этими своими чертежами. И кто это у нас?

— Это Элиас, — Рон произнёс это так же просто и естественно, как когда-то представлял Гарри и Гермиону. — Софиин брат. Элли, это мои братья, Джордж и Фред.

Фред материализовался из-за прилавка, как по мановению волшебной палочки (что, скорее всего, так и было).

— Бра-а-атик! — протянул он, и его взгляд, скользнув с напряжённого Элиаса на невозмутимо гордого Рона, заискрился неподдельным интересом. — Так, значит, не только чертежами занят. И мама об этом в курсе?

Рон не смутился: метнул на брата взгляд, такой по-взрослому спокойный, что Фред на секунду приумолк.

— А знаешь, отличная мысль, — сказал младший из присутствующих Уизли наклоняясь к Элиасу. — Хочешь, познакомлю тебя с миссис Уизли? Она пироги печёт лучше всех на свете. И, — он посмотрел на братьев, — у неё есть волшебная лопата для тех, кто слишком много вопросов задаёт.

Джордж фыркнул, а Фред закатил глаза, но в его глазах промелькнуло уважение. Рон не прятался и не оправдывался, это было внове и выглядело серьёзной декларацией намерений.

— Ладно, герой, — сдался Джордж, доставая из-под прилавка коробочку. — Специально для юного гостя — «Непротыкаемые пузыри». Надуваешь, а лопнуть не могут. Проверь на досуге.

Элиас, забыв про страх, с благоговением взял подарок. Его пальцы, только что сжимавшие ладонь Рона, теперь осторожно гладили яркую этикетку. Магия в этом месте была не угрожающей, а весёлой, осязаемой — как эти пузыри на ней.

— Спасибо, — тихо сказал мальчик, и в его голосе впервые за весь день не было ни вызова, ни страха. Он доверял этим странным дядям, потому что они были семьей Рона.

Рон положил свою большую руку ему на плечо.

— Пойдём, покажу, где у них тестовый полигон для летающих шалостей. Только далеко не заходи, а то Софи меня на порог не пустит.

Он повёл Элиаса вглубь магазина, а за его спиной братья переглянулись. Фред присвистнул.

— Ну что, Джордж, — прошептал он, — похоже, наш малыш нашёл свою точку опоры. И, кажется, она у него довольно крепкая.

Джордж лишь кивнул, наблюдая, как Рон, пригнувшись, объясняет что-то заворожённому Элиасу. Его спина была прямой, а жесты — уверенными. Не осталось и следа от того растерянного пацана, который когда-то приходил сюда за советом. Теперь он сам был тем, кто держал за руку, кто вёл, кто отвечал.

Они шли домой, когда Элиас, уже уставший и счастливый, с коробкой под мышкой, снова взял Рона за руку.

— Рон? — тихо спросил он.

— А?

— А мама твоя… она добрая?

Рон остановился. Где-то над крышами пролетела сова, и первый вечерний фонарь замигал жёлтым светом.

— Самая добрая, — сказал он твёрдо. — И пироги у неё — самые лучшие. Как-нибудь в гости съездим, ладно?

— А лопата?

— Это только для близнецов.

— Тогда ладно.

Элиас кивнул, и его пальцы сжали ладонь Рона чуть сильнее в детском жесте признания. Точка опоры нашла свою нагрузку. И выдержала.

* * *

С появлением Севастиана Джонса в жизни Леоны Шейф мир вокруг стал чётче. Раньше он был сложён из метафизических катастроф — вкусов страха, запахов боли, текстур распадающихся воспоминаний. Теперь появились простые, но упрочившие реальность вещи: звук его шагов по каменному полу (глухой, влажный гранит), запах, который он приносил с улицы (дождь, полынь, озон), ритмичный скрип его пера в блокноте (сухой пергамент и чернильная горечь, но уже знакомая горечь).

Он вновь пришёл. Он теперь часто приходил. Приносил интересные вещи: обломок рунического камня, застывшую в янтаре слезу сирены (подделка, но изящная), горсть пепла с места самовозгорания феникса (опасный, трепещущий материал). Иногда из них выходили те самые нужные воспоминания, которые ложились в основу чернил. Можно сказать, деловой, почти научный обмен.

Но сегодня, когда Севастиан Джонс стоял у рабочего стола Леоны, отряхивая с плаща августовскую морось (мокрая шерсть и металл), её вдруг пронзила мысль, острая и неуместная: а какой он настоящий?

Не как «сложный материал», не как «переменная в уравнении», не как «соавтор проекта по её реальности». А как... поверхность. Текстура. Температура.

Рука поднялась почти без ведома хозяйки. Пальцы, привыкшие оценивать тонкость пергамента и прочность нити, робко коснулись его щеки.

Кожа оказалась прохладной, неожиданно гладкой, если не считать лёгкой шероховатости вечерней щетины. Не «вкус полыни и дыма», а просто кожа. Под ней — твёрдая линия скулы. Настоящая.

Он не двинулся. Не отшатнулся, не оттолкнул, не схватил её за запястье с язвительным комментарием. Он просто замер, позволив ей это вторжение на свою территорию. …И наблюдал.

Но в тёмных глазах не было привычного ясного холода аналитических расчетов. Не было и паники, которую она подсознательно ждала. Было... присутствие? Полное, безотрывное внимание. Он смотрел так, будто она совершила не дерзкий, интимный жест, а проводила сложнейший алхимический эксперимент, исход которого был ему крайне интересен.

Женские пальцы скользнули ниже, к плотно сомкнутым губам. Тёплые. Сухие. Настоящие.

И тогда мир, который она только что пыталась «просканировать», рухнул. Не в хаос вкусов и звуков. В нечто иное. Метафизические ощущения отступили, уступив место простому и оттого оглушающему факту: перед ней стоял живой человек. И она трогает его. И он позволяет.

Леона отдернула руку, как от раскалённого железа. Воздух в мастерской стал густым, тяжёлым, но тишина между ними была уже другого качества. Не рабочая. Не безопасная.

Он медленно выдохнул — звук, который она услышала, а не «распознала как шёлк и пепел».

— Калибровка? — спросил Севастиан, наконец, голосом чуть ниже обычного, без насмешки. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да. Калибровка. Самой важной точки отсчёта в её новой, обретшей чёткость вселенной.

— Результаты? — в его глазах дрогнула едва заметная, незнакомая ещё не улыбка, а намёк, тень настороженной иронии, направленной уже не на саму Леону, а на всю ситуацию в целом.

— Твёрдый, — выдохнула она. — И... тёплый. В некоторых местах.

Он снова кивнул, как будто получив важные данные, и развернулся к полке, как ни в чём не бывало. Но его спина, обычно такая прямая, словно физическое отображение его внутренней невозмутимости, стала на долю секунды чуть менее напряжённой.

А она сжала пальцы в кулак, на подушечках ещё горело воспоминание о его коже. Оно не имело вкуса. Оно было просто реальным. И от этого было страшнее и ценнее любого чернильного рецепта. Теперь у неё был новый, самый сложный и самый стоящий образец в коллекции. И он, кажется, сам только что это осознал.

* * *

Новый день закончился победой: они, наконец, водрузили на место тяжеленую дубовую балку — основу для кровли будущей мастерской Стоунов и довели эту самую кровлю до ума. Работали до седьмого пота, изредка обмениваясь краткими репликами, в полном слиянии действия и мыслей.

Теперь они сидели на полу почти готовой комнаты, прислонившись к ещё не оштукатуренной стене. Пыль оседала на их ресницах, в прядях волос. В воздухе висело молчаливое удовлетворение.

Софи вытянула гудящие ноги и посмотрела на руки — исцарапанные, приятно подрагивающие от перенапряжения. Эти руки могли бы работать и в полной темноте, узнавая инструменты по весу и балансу, а материал — по сопротивлению под пальцами. И тогда стружка, пахнущая летом и смолой, мягкой спиралью ложилась на колени. Стоун не чертила планов на пергаменте. Проект жил в пространстве между её ладонями и куском материала.

Так она обтесывала доску для полки в комнате Элиаса. Не для того, чтобы было ровно и по уровню. Для того, что бы было правильно, удобно для руки мальчика, который будет сюда тянуться. И чтобы край был закруглённым и тёплым, а не острым и неприступным. Каждое движение рубанка, а затем и резака не удаляло лишнее, а высвобождало скрытую внутри форму. Теперь София вылепливала такую форму из собственной жизни. Расчищала пространство от страха, от одиночества, от прошлого, которое цеплялось острыми краями. И в это подготовленное, выверенное, правильное пространство вошёл он. Рыжий, неуклюжий, со своими трещинами. И оказалось, что его форма идеально ложится в ту пустоту, которую она, сама того не зная, готовила. Софи провела ладонью по гладкой, как шёлк, поверхности дерева. Готово. Можно пускать жильца.

— Готово, — сказала она просто, вторя ленивому потоку мыслей

Рон, сидевший в полуметре, кивнул, отхлёбывая воду из бутылки. Он всё ещё тяжело дышал от приложенных усилий, и сил на разговоры у него явно не осталось, но глаза смеялись.

— Да уж. Выдержит хоть целого дракона.

Тишина между ними не была неловкой, скорее насыщенной общим делом, общей усталостью, общим будущим, одну из опор которого они только что достроили.

Софи повернула голову, изучая профиль парня. Скулу с тонкой царапинкой, длинную стружку, застрявшую в жёстких рыжих волосах, ямочку на щеке, которая появлялась, когда он улыбался искренне. Вспоминала о том, как он три часа бился над расчётом нагрузки, отвергая простые, но ненадёжные решения. Как деликатно отвёл в сторону Элиаса, когда тот чуть не уронил ящик с инструментами. И вот он сидит здесь, в её доме, весь её, от пыли на ботинках до усталого блеска в глазах.

Она не раздумывала. Рассуждения, аргументы и сомнения — они для судей, для чиновников, для ночных страхов. Решение Софи было решение ремесленника: увидела качественный материал, убедилась в надёжности — взяла в работу.

Поставив свою бутылку с тихим стуком, она перенесла вес, подползла на коленях и, прежде чем Рон успел моргнуть, взяла его лицо в свои шершавые ладони. Её пальцы ещё подрагивали — отголоски усталости, но прикосновение было твёрдым, без тени сомнения.

И поцелуй был таким же, как она сама: прямым, лишённым кокетливой игривости. Это было не «может быть», а «есть». Так закрепляют соединение последним поворотом инструмента, так проверяют на прочность.

Рон аж вздрогнул от неожиданности, бутылка выскользнула из рук, покатилась по полу с глухим стуком. На секунду всё в нём застыло… и он ответил. Сначала неуверенно, с почти детским испугом, потом — с нарастающей жадностью человека, который наконец-то получил разрешение на то, о чём давно мечтал, но не решался спросить.

Когда они остановились, чтобы перевести дух, лбы их соприкоснулись. Дышали они в одном ритме, частом и прерывистом.

— Я… — начал Рон, голос у него сел. — Я думал, нужно ещё… ждать…

Софи с нажимом провела большим пальцем по его нижней губе, будто стирая след его слов.

— Я столько ждала в своей жизни, Уизли, — её голос был тихим и хриплым. — В очередях, в приёмных, дождя, удачного заказа. С теми, кто действительно важен, я ждать не собираюсь.

Он рассмеялся — коротко, счастливо, облегчённо — и снова потянулся к ней, уже сам, уверенно. Они целовались в луже закатного света на полу, которую расплескало через большое окно закатное солнце, и пыль на их коже была похожа на позолоту.

.* * *

В маленьком только с виду, но удивительно просторном внутри доме пахло чаем с малиновым листом и сладкими пирогами, слышался сдержанный смех Гермионы из кухни и речь Гарри, что-то отвечающего ей. Коротко и требовательно взмякивал Косолапус, выпрашивая кусочек повкуснее.

Рон, который только что пришёл и теперь мыл руки в ванной, усмехнулся своему отражению. Хоть он тут практически не жил, возвращаться было здорово. И видеть друзей такими… Спокойными, что ли? Ну так-то о каком спокойствии можно говорить у новоявленной парочки, но выглядели они счастливыми. До такой степени, что хотелось отвесить обоим дружеских подзатыльников и спросить какого Мерлина они так долго мялись?

Ладно, теперь без разницы. А в кухню можно не спешить, они там слишком друг другом заняты, и его доле пирога от Молли ничего не грозит.

Рон вышел из общей ванной и наткнулся на Джонса. Тот держал в руках какую-то книгу и явно намеревался уходить.

— О, здрасьте, — Уизли пожал молча протянутую руку. — Не хочешь с нами выпить чаю? Мама передала кое-что.

— Благодарю, я спешу, — дёрнул уголком губ Севастиан, качнув увесистым томиком, и отправился дальше.

Спохватившийся парень нагнал его в прихожей и принялся шарить в своей рабочей сумке.

— Погоди-ка. Чёрт, ну где же... А, вот.

Он вытащил небольшой, неказистый, но крепкий даже с виду льняной мешочек, перевязанный простым шпагатом.

— Держи, — Рон протянул Джонсу мешочек безо всякого торжества, как будто передавал бутылку с водой или запасную отвёртку.

Левая бровь Севастиана поползла вверх. Он смерил взглядом мешочек, затем самого Уизли.

— Объяснитесь, Уизли. Я не занимаюсь контрабандой неопознанных свёртков.

— Да не контрабанда, — Рон отвёл взгляд, потирая затылок и алея ушами, и сбивчиво заговорил. — Софи сказала, штука полезная, чтобы... привести мысли в порядок. Если что.

Джонс медленно протянул руку и принял мешочек, прикидывая его вес и плотность. Чуть сжав пальцы, он услышал тихий скрежет камня о камень и глухой стук дерева. Он припомнил, как на днях Уизли бродил по его дому, что-то шепча, ощупывая то стены, то дверные косяки и периодически выписывая палочкой загадочные финты.

Обычно непроницаемое лицо Джонса чуть дрогнуло, и хищная острота взгляда стала мягче. Он понял, почувствовал то намерение, что было вложено в тяжесть на его ладони.

— Я передам, — сказал он, наконец, коротко и без эмоций, и аккуратно убрал мешочек во внутренний карман мантии. — София и... вы не должны были утруждаться.

— Пустяки, — Рон пожал плечами, хотя это очевидно было важно для него.

Джонс кивнул, словно Уизли был коллегой, а сам он принял отчет о выполненной работе: «Задание понял. Результат принят. Эффективность будет оценена позже».

— Удачи с поступлением, Уизли, — вдруг сказал Джонс, прежде чем выйти. Не в качестве ответной любезности, а как признание того, что Уизли занимается достойным с точки зрения Севастиана делом.

Рон, уже открывший рот для очередного «ладно, бывай», замер. На его веснушчатом лице медленно проявилась смущённая улыбка.

— Спасибо. И тебе... с домом.

Дверь за Джонсом закрылась. Рон ещё секунду постоял в одиночестве, фыркнул, бросил сумку обратно на тумбу и, посвистывая, направился на кухню, нарочито громко топая.

На его обычном месте за столом уже стояла дымящаяся кружка и добрый кусок пирога, а друзья, судя по всему, добросовестно его дожидались.

— Ну что, — сказал он, плюхаясь на стул. — Кажется, я следующий кандидат на переезд.

Гермиона подняла на него взгляд над краем кружки. Гарри перестал помешивать сахар.

— Софи? — уточнила девушка.

Рон кивнул.

— У-гу. Лавку почти достроили, комнату на втором этаже для Элли обустраиваем... и... ну, там теперь полноценная квартира получается. В общем, она... — он полыхнул ушами и заёрзал, заставив несчастный стул скрипнуть, — она спросила, не хочу ли я... то есть, предложила, чтобы я... переехал. Туда. К ним. На постоянку.

Он выпалил это, как заклинание, и замер, глядя на друзей, будто ждал их вердикта.

Гарри первым прервал возникшее молчание. Коротко хмыкнув:

— Спрашиваешь, как будто мы тебя на цепь здесь приковали. Поздравляю, дурак. Это же здорово.

— Здорово, — тихо, но твёрдо повторила Гермиона, и улыбка медленно расцвела на её губах. — Рон, я очень за вас рада.

Рыжий выдохнул, будто с плеч свалилась гора, и сам расплылся в ухмылке.

— Да я-то... я согласился, конечно. Просто... странно как-то. Всё меняется.

— Так и должно быть, разве нет? — сказал Гарри, отодвигая от себя кружку. — Иначе это уже не жизнь, а консервная банка.

— Эй, что ты имеешь против консервов? — притворно возмутился Рон и умолк, занявшись пирогом. Разделавшись с ним, он поднялся, хлопнул Гарри по плечу, потрепал Гермиону по волосам, получив за эту лёгкий возмущенный шлепок по руке (в сырую погоду её прическа и без того жила своей жизнью). И с бодрым «пойду собирать вещи, их, оказывается, дофига!» ушел к себе, оставив друзей наедине.

Осознавать, что в этом доме, арендованном убежище на краю двух миров — маггловского и волшебного, — внезапно оставались только они двое.

Гермиона медленно обвела взглядом кухню: тесную, обжитую, с трещинкой на кафеле у раковины, которую никто так и не заделал.

— Контракт истекает в декабре, — сказала она не в тему, обращаясь больше к своей чашке.

Гарри кивнул. Он уже знал.

— Четыре месяца, — произнёс он тихо. Поднялся, чтобы ополоснуть кружки — свою и друга. — И… у меня есть два законсервированных дома, полных призраков. Я не готов туда идти жить. Может, никогда не буду готов.

— А я, — так же тихо сказала Гермиона, не глядя на парня, — с одиннадцати жила в чём-то временном. Хогвартс, палатка, аренда. Как будто если ничего не называть своим, то и терять нечего.

Звякнули опущенные на подставку кружки. Гарри обернулся к девушке, прислонившись к столешнице у раковины.

— А если бы можно было выбрать? Не из того, что есть. С нуля. Что бы ты хотела?

Она откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

— Сад. Настоящий. Большой. Лабораторию: отдельную, где можно что угодно пачкать и не бояться, что всё пропахнет после неудачного опыта. Тишину, но… не в глуши. И чтобы до работы — рукой подать, а из окна — деревья или река, а не стена соседского дома.

Уголки губ Гарри дрогнули.

— Не деревня и не большой город? Вроде Оттери, но ближе, чтобы выйти ночью во двор и не видеть ни одного чужого окна. И... чтобы ванная была такая, где можно лежать.

— С двумя ванными, — не открывая глаз, уточнила Гермиона. — И кухней побольше. Чтобы готовить вдвоём, не толкаясь.

— Чтобы все твои книги были на полках, а не ютились в коробках.

— Чтобы твоя мантия висела у двери, а не на стуле.

— Чтобы был камин, в котором можно сжечь старый отчёт.

— Чтобы в спальне помещалась кровать больше полутораспальной, — выдохнула Гермиона и открыла глаза. Щёки горели.

Они смотрели друг на друга, и воздух между ними казался заряженным, как перед грозой. Это была уже не мечта, а цель, родившаяся из тишины опустевшего дома.

— Выглядит, как… как дом, — прошептал Гарри. — Наш. Не наследство. Не аренда.

— Так и будет, — кивнула Гермиона. — Когда-нибудь. А пока мы здесь. А контракт… его можно продлить. Пока не найдём подходящий дом.

Парень оттолкнулся от столешницы, внезапно оказавшись рядом, и притянул Гермиону к себе, крепко обнял, чувствуя ответные теплые объятия. Так просто и хорошо…

— Знаешь что? — прошептал он ей в волосы, пахнущие травами и, кажется, сладким ягодным пирогом.

— Что? — шепнула она в ответ, успокоенная его решимостью и успокаивающая этим его.

— Мне уже нравится наш будущий дом. Потому что те, другие, были даны мне кем-то. А этот... мы его сами придумали. Осталось только найти ему место на карте.

* * *

Магические свечи в приёмной Отдела Тайн горели ровно, словно были нарисованными и совсем не давали тепла. Практично. И бездушно.

Человек в синей мантии, не самого высокого ранга, чьё имя Джонс забыл сразу после представления, почтительно склонил голову.

— Желаете ли кофе, мистер Джонс? Или предпочитаете чай? Есть легкие закуски…

— Я сыт, — отрезал Севастиан. — Или вы полагаете, меня настолько наивным, чтобы принять что-либо из ваших рук? Передайте вашему начальству: я не подопытный кролик и не экспонат. Я — консультант Аврората. Любое общение — через официальный запрос в отдел Хокса. Регламент вы до сих пор не согласовали. И это не мои проблемы. Не тратьте моё время вот этим.

Он хлопнул тонкой папкой с запросом — четвёртым за тот небольшой промежуток, что мужчина здесь официально работал — по мраморной конторке, развернулся и вышел, оставив дверь открытой. На пороге его ждала Гвендолен Шор. Между прочим, с собой её Джонс не звал.

— Не испугались? — сухо спросила она, шагая с ним в ногу по мраморному коридору.

— Испуг — роскошь для дичи, — парировал Джонс. — Эти же бродят кругами, чувствуют добычу, но боятся сунуться в кусты. И правильно делают. Там и укусить могут.

В Аврорате их уже ждали. Тоже как бы просто так. Севастиан, повинуясь предчувствию, заглянул на всеобщим гомон в комнату отдыха. Там на общем столе лежал здоровенный кусок пергамента с двумя колонками. Слева было криво выведено «заберут к синим до конца года». Справа — «отразит все атаки».

В колонке «Отразит» уже красовалась размашистая подпись Хокса и сумма в пятьдесят галеонов. Лейн, хихикая, пририсовывал пером рядом карикатурного мангуста, грызущего синий плащ. Получилось, надо признать, неплохо.

Торн, проходя мимо, приветственно кивнул Джонсу.

— Шор погребла их бумагами с требованием обосновать «необходимость регулярных замеров аномального субъекта». Они негодуют, — сказал Кай, у которого Севастиан вызывал лёгкий интерес вкупе с нежеланием знать ничего лишнего в целях самосохранения, — Ваша битва держит нас в тонусе.

— Обращайтесь, — иронично ответил Севастиан, но уголок его губ дёрнулся. Он подошёл к пергаменту, выхватил перо у застывшего в неловкой позе Лейна и чётким движением вписал своё имя и ставку в сто галеонов под подписью Хокса. В колонку «Отразит».

— Вы не можете ставить на себя! — возмутился Лейн.

— Почему? — Джонс поднял на него тёмные глаза, в которых замерла ледяная насмешка. — Это самая безопасная ставка во всём Министерстве.

— Ну да, ну да, — похмыкал в стороне Бэнкс, которого вечно назначили наставником «малькам», — Севастиана по известным причинам сия чаша миновала — и скрестил руки на груди, — Ты-то знаешь, на что способен. А они — нет. Отделу Тайн остаётся только облизываться под высоким виноградом, до которого не дотянуться.

Севастиан сделал сложное лицо, бросил перо обратно Лейну и направился к своей лаборатории. Оборона была не в крепости стен, а в статусе. Не в скрытности, а в столь ядовитой, колючей легитимности, что любая попытка прихватить грозила противнику сломанным зубом. Или несварением. Или и тем, и другим.

Дверь рабочей лаборатории захлопнулась, отсекая шум коридора. Тишина, пахнущая полынью и консервированной амброзией, обволакивала и успокаивала — обычно. Севастиан прислонился к косяку, провёл рукой по лицу. В пальцах ещё звучала лёгкая дрожь: не от страха, Мерлин побери. От напряжения. От этой вечной игры в кошки-мышки, в которой он вынужден быть и тем, и другим одновременно.

Почему опять? Карма?

«Облизываться под высоким виноградом...» — мысль прозвучала язвительным эхом. А что, если виноград окажется отравленным? Что, если их терпение лопнет, и они решатся не на намёки, а на прямой удар? Легальный, красивый, против которого не выстроишь щит из сарказма...

В груди что-то ёкнуло не болью, а странным, внутренним спазмом, знакомым и от этого ещё более отвратительным. Воздух в лёгких загустел, не позволяя вдохнуть. Он сделал шаг к столу, чтобы схватиться за край, но мир поплыл.

«Не сейчас. Только не сейчас».

Волна жара прокатилась по коже, сменилась ледяным ознобом. Кости заныли, словно их выкручивали из суставов. Мужчина услышал, как палочка выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол.

«Контроль, Севастиан. Нужен контроль. Дыши. Сосредоточься на...»

Мысль оборвалась, разорванная вспышкой белого света под веками. Уже не боль. Преображение. Сжатие, перемалывание, падение вниз, в тёмный, тёплый туннель инстинкта.

Когда зрение вернулось, мир стал выше, больше, острее и наполнился запахами. Пыль, пергамент, остатки зелья на столе... и собственный, знакомый запах страха, который он так презирал в других. Джонс сидел на бесформенной куче своей же одежды. Лапки. Маленькие, с острыми когтями. Серый мех на животе.

Мангуст.

Он попытался сконцентрироваться, натянуть на звериное сознание узду человеческой воли.

«Вернись. Сейчас же».

Тело дрогнуло, шерсть встала дыбом, но лишь слабая, болезненная судорога пробежала по позвоночнику. Мангуст замер, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко, в самой сердцевине этого нового существа, спал якорь: та самая, выстраданная стабильность. Но добраться до него сквозь липкий тупой ужас и остаточную дрожь после столкновения с синими... не получалось.

Он просидел так на куче одежды, может, пять минут, а может, полчаса (время для зверя текло иначе), пока наконец внутренняя дрожь не улеглась, а панический туман в сознании не рассеялся, уступая место привычной, холодной ярости. Теперь уже на самого себя.

С концентрацией, какой не достигал прежде, он вытянул из себя человеческую форму. Медленно, кость за костью, мускул за мускулом. А когда преображение завершилось, он стоял на коленях посреди лаборатории, бледный, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу.

Севастиан выдохнул медленно, почти медитативно и поднялся. Подобрал палочку, оделся. Руки уже не дрожали. На лицо вернулась привычная бесстрастная маска.

А в глубине чёрных глаз горел холодный, яростный стыд. Он позволил слабости проявиться. Пусть в относительной безопасности, но всё же… На слабость права у него нет. Не здесь. Да, с точки зрения формы — он всего лишь новорождённый анимаг, ему простительно. Но внутри…

Виноград был высок. Но иногда лоза, на которой он рос, могла и обломиться. И он, охотник, знал, что самая опасная трещина — та, что возникла в собственной обороне.

Севастиан расправил манжеты, подошёл к рабочему столу и окинул взглядом бланк с запросом на экспертизу от Гавейна.

Работа. Порядок. Контроль.

Здесь пока достаточно и этого.

* * *

Гарри сказал, что навряд ли вернётся с работы раньше, чем послезавтра(главаря «Сычей» собирались брать, и важен был каждый человек, даже если просто для подстраховки), но Гермиона всё равно ждала. Не сидела у окна, вздыхая и глядя вдаль, но внутри царило постоянное навязчивое ожидание, что сейчас откроется дверь, и она услышит его шаги.

Несколько раз она грела воду в чайнике, перебрала запасы заварки («Включить в список покупок»). Задумчиво повертела в руках турку, оставленную Роном, соблазнённая мыслью об утреннем кофе с Гарри. Со вздохом отложила и вернулась к научной работе.

Её руководитель, довольно пожилой маг из министерского департамента образования, почти ничего не правил, хотя вычитывал текст очень подробно. И каждый раз ждал её с просто-таки детским нетерпением. Для Гермионы, как и для многих маглорожденных, магия стала лишь удобным инструментом, оружием, орудием, но не третьей рукой. Однако она так приноровилась, что иногда ощущала её частью себя. И тогда строки ложились легко и ровно, формулы выходили без ошибок и находили своё практическое отражение.

Иногда мысль сворачивала в сторону, рождая свои теории и концепции. Их Гермиона обычно уносила в редактуру «Прикладной алхимии и трансмутации» или отдавала для согласования в бюллетень Британской ассоциации трансфигураторов. Всё чаще ею саму выбирали в качестве рецензента статей, через научного руководителя на неё несколько раз выходили целители из Мунго (тема работы Грейнджер носила прикладной характер и была тесно сплетена с медициной) и всё это давало небольшой, но относительно стабильный доход.

Взяв себя в руки, но немножко уступив желанию увидеть Гарри поскорее, Гермиона перебралась заниматься в гостиную, в его любимое кресло.

…Он вернулся только на четвёртый день к полуночи, когда поставил последнюю точку в отчёте, а сычиный босс в бессильной ярости орал в камере для обвиняемых.

Но это всё было там, за каменными стенами министерства.

А здесь…

В гостиной горел свет от маленького ночника.

Гермиона свернулась в зябкий комочек и дремала, уронив голову на подлокотник. На журнальном столике, который они обычно трансфигурировали в обеденный, когда собирались вместе, лежала стопка пергаментов, на которых огромным клубком свернулся Лапус, и книга. Гарри бесшумно подошёл ближе, скользнул взглядом по строкам — что-то о трансфигуративных константах регенирации — вдруг заметил совершенно не вписывающуюся деталь: закладку — маленький блестящий прямоугольник, фантик от его любимых конфет, которые продавались в маггловских магазинах. Выглядел он довольно пошарканным и использовался явно не первый год, судя по тому, как облупилась краска.

Гарри улыбнулся сам себе, поправил закладку и закрыл книгу. Погасил ночник. Бережно, чтобы не разбудить, подхватил крепко спящую девушку и унёс в её комнату спокойно и комфортно досыпать остаток ночи под тёплым одеялом.

* * *

Проснувшись, Гермиона не сразу сообразила, где она. Похоже, что Гарри снова застал её в гостиной, как уже несколько раз случалось, и перетащил на более удобное спальное место.

Только на этот раз не ей принадлежащее.

Девушка аккуратно выбралась из-под одеяла и на цыпочках обошла кровать, дошла до двери… и вернулась обратно.

Гарри спал на животе, прижимая к себе подушку.

Не удержавшись от соблазна, Гермиона вытянула торчавшее из неё перо и мазнула им по щеке спящего. Потом ещё разок. Нос, скулы, губы, веки — пушистое пёрышко щекотно касалось лица. Чутко спящий Гарри по аврорской привычке проснулся почти сразу, но виду не подал. Понял, что не один, вспомнил, что так и должно быть, и, незаметно сменив положение рук на более удобное для захвата, непосредственно его и произвёл.

Гермиона испуганно пискнула, оказавшись в его объятиях, крепко прижатая к тёплому ото сна телу.

— Вы задержаны, мисс Грейнджер, — Гарри же вальяжно-сонным не выглядел. Взлохмаченный, но уже готовый как напасть сам, так и отразить нападение. Смотрел внимательно, и бутылочная зелень радужки едва угадывалась за чернотой зрачка, — до выяснения всех обстоятельств.

— Сотрудничество со следствием смягчит мою вину? — чуть хрипло спросила девушка, не делая попыток освободиться. Замерла с бешено стучащим сердцем — Гарри точно мог определить это по заполошно пульсирующей жилке на девичьей шее. Плавное слитное движение — и он уже смотрит сверху вниз, и всё то же напряжённое ожидание в её взгляде.

Можно было обратить это в шутку, поддразнить, вывернуться, но…

…Стоит быть честной с собой, внутри так сладко, так страшно и томительно, что…

…Ему не хочется прерывать это мгновение, растянувшееся уже на пару минут, и…

…точка невозврата позади. Все несказанные ответы на непроизнесенные вопросы получены.

Твёрдые горячие пальцы невесомо коснулись губ девушки.

— Исключительно добровольное…

Это было очень долгое утро. Деятельное одиночество же дня сменилось тихим уютом совместного вечера. Они просто сидели плечом к плечу, и каждый занимался своим делом. Идиллию нарушил влетевший в гостиную серебристый терьер и возбуждённым голосом Рона выпалил:

— У нас тут небольшое ЧП: какой-то артефакт в соседней лавке взрываться собрался. Можно к вам нагрянуть?

Гарри и Гермиона переглянулись, и девушка на правах хозяйки дома, отправила ответное послание. Гарри — тоже, но в Аврорат. В ответ на него голосом Сэм наворчал серебристый барсук. Ситуация была не то, чтобы критическая, но гражданских из опасного участка эвакуировали.

Дом снова заполнился голосами, звуками, перестуком посуды: Рона и Стоунов выдернули прямо из-за стола. Впрочем, это не помешало хозяйственной троице прихватить с собой горшочек с жарким и миску с овощным салатом. Рон как обычно говорил за всех, Софи отмалчивалась, чувствуя себя не в своей тарелке. Её брат, немного уставший, но довольный внезапным приключением, вертел головой, теперь с куда большим интересом разглядывая дом, в котором вновь оказался.

Когда пришло время чая, Элиас вдруг повернулся к Гарри и с той самой детской непосредственностью, что пронзает броню вежливости любой толщины, спросил:

— А правда, что ты убил Тёмного Лорда?

Даже Рон замешкался, не зная, что сказать и как сгладить возникшую неловкость. Гарри взглянул на ребенка и спокойно ответил:

— Правда.

Элиас распахнул глаза. Нет, он слышал о Гарри Поттере, Великом герое, но как-то не сходилось у него в голове тот образ и вот этот немного хмурый дяденька в футболке со снитчем, чашкой в руках и… и… вот такой всамделишний. Живой.

— А ты его... боялся?

Гарри отвёл взгляд. Он не боялся поднимать тему, но не с ребенком же обсуждать всё это? Там, тогда Поттер действительно прекратил существование безумца самым тривиальным способом.

— Мы боялись, — София заговорила внезапно, и голос её был безэмоцинальный, тихий. — Все время. Не его лично. Мы боялись стука в дверь. Боялись, что не вернётся мама с ночной смены в аптечной лавке. Она была из магглорожденных. Я тогда только-только приехала. Жила в другом городе. А потом погиб отчим… Мы боялись зелёного света в небе над соседним кварталом. Мы были не на войне — под ней. Как… как мыши под колёсами машины.

Парализующий страх, который разъедает душу день за днём, неделя за неделей.

Рон молча протянул руку и приобнял, не привлёк к себе, просто дал почувствовать своё присутствие.

Гермиона обвела пальцем край своей чашки.

— Мы не знали этого страха, — её негромкий голос отчего-то прозвучал особенно чётко. — Наш был иной. Как шторм со свинцовым небом, громом и молниям. И была чёткая цель: пережить бурю. А ваш… как бесконечный сезон дождей. Когда сырость пропитывает стены, вещи, мысли. И ничего не приносит облегчения, потому что завтра снова будет лить. О таком в учебниках не пишут. Не учат противостоять.

Гарри перевёл взгляд с окна на Софию.

— После всего, — начал он с трудом, словно слова превратились в тяжёлые камни, — самое сложное — пустота. Бояться уже нечего. А ты всё равно просыпаешься среди ночи и слушаешь… эту пустоту. И не знаешь, что с ней делать.

Женщина медленно кивнула.

— Это оглушает.

Элиас, жевавший печенье, вскинулся:

— А я помню зелёный свет, он был красивый. Как фейерверк. А мама потом долго мыло окно, хотя оно было чистое.

И эти незамысловатые слова ребенка, для которого те события словно бы стали частью пейзажа детства, странного, страшного, но притягательно яркого, вновь сменили звучание их общей тишины.

София глубоко вздохнула и вновь обхватила свою кружку крепкими, но по-мастеровому чуткими руками.

— Я думала, вы другие, как с колдографий в газетах, — она обвела взглядом Поттера и Грейнджер. — А вы просто… тоже иногда не можете дышать от этой… от этого.

Рон усмехнулся и, наконец-то, прижал её к себе, а Гарри просто кивнул.

— Знаешь, Элиас, — Гермиона поднялась, — у нас в саду за домом живут особые светлячки. Они не просто светятся, а умеют рисовать в воздухе целые картины. Хочешь посмотреть? Может, они сегодня покажут что-то интересное.

Маленькое чудеса спокойного времени — магия, которая принадлежит только миру, тишине и красоте.

Элиас заинтересованно поднял глаза, потом вопросительно посмотрел на сестру. София, кажется, угадала замысел Гермионы и кивнула.

— Только накиньте мантии, на улице сегодня прохладно, — и её голос впервые за вечер прозвучал легко и тепло.

* * *

Совместная работа Гермионы и Севастиана подходила к логическому завершению. Условно, конечно, над этой темой, учитывая изменчивую природу человеческой сути, можно было трудиться пожизненно. Впрочем он, возможно, и собирался, а Грейнджер навязываться напротив не хотела.

Единственное, что ей не хватало, так это кое-каких деталей, чтобы со спокойной совестью сказать «моя часть выполнена, более я здесь не пригожусь».

Как раз размышляя на эту тему по пути от Джонса из годного для аппарации переулка, Гермиона столкнулась с Гарри за пару кварталов от дома. Он выглядел как-то… странно.

— Ранен? — обеспокоилась она, глядя, как он странно держит левую руку за пазухой. Парень огляделся профессиональным взглядом, вычисляющим жульё вокруг, и приподнял край мантии, демонстрируя корешок книги.

— Я получу доступ к этой секции только через год работы без нареканий, поэтому осторожнее с обережными чарами. Ты сегодня всю ночь бормотала что-то про трансфигурацию нестабильных структур, вот и…

— Как ты её добыл? — с восхищением полюбопытствовала Гермиона, успевшая прочитать название томика. — Она же считается утерянной!

— Обещал хранителю учебного архива натаскать внука по Защите. Парень хочет сдавать ЖАБА.

— Через год?

Гарри усмехнулся и взял её за руку, переплетя их пальцы.

— Через три.

— Хм, — понимающе качнула головой девушка, — а они знают толк в долгосрочных инвестициях…

— Слизеринцы.

Они переглянулись и прыснули от смеха.

Дома их ждали упоительно-рутинный совместный ужин и разговоры. И не только разговоры.

…Утром Гермиона задержала взгляд на стопке книг на своём письменном столе. В ней не было и ноты беспорядка: этакий монумент здравому смыслу и академической науке. Тяжёлый фолиант по теории трансфигурации лежал в основании, создавая надёжный фундамент. На нём — два тома практических руководств, их корешки были выровнены по невидимой линии, параллельной краю стола. Сверху, под небольшим углом, — тонкий журнал с последними статьями, чтобы утром первым делом попасть в поле зрения.

Рядом, на отдельной, меньшей по размеру стопке-островке, лежала книга Гарри. Та, что он принёс в обмен на практику слизеринскому мальчику: грубо преломленная кем-то на середине обложка, ветхим корешком к стене.

Гермиона подошла ближе, постояла, облокотившись о край стола. Проскользила взглядом с идеальных линий своей пирамиды на этот непритязательный, живший по своим законам мироздания том.

Уголки её губ дрогнули. Вместо того чтобы поправить, выровнять, подчинить общему замыслу, она медленно потянулась и пальцем слегка сдвинула свою стопку. Всего на сантиметр, так, чтобы между её миром и его миром образовался зазор. Не слияние, и уже не добрососедство, а что-то иное.

Она кивнула сама себе, удовлетворённая новой, более устойчивой конструкцией, и вышла из комнаты.