Осколки моего сердца (гет)

Этот мир — это не просто замки и волшебные палочки. Это живое, дышащее переплетение древних магических сил, где каждый лесной массив хранит эхо старых заклятий, а тени под столетними дубами могут шептать тайны на языке, забытом ещё до основания Хогвартса. Магия здесь не абстракция — она осязаема, как влажный воздух после грозы, она висит в туманах над Черным озером и пульсирует в жилах самой земли. И бал Гриндевальда — не светское мероприятие. Это ристалище, зловещий сбор, где верность измеряется не словами, а силой воли, а непокорность может быть наказана заклятием, от которого не спасёт даже «Протего». Воздух в поместье Розье был густ от запаха волчьих ягод, дьявольской синевы и дорогих амбровых духов, но сквозь них явственно пробивался ещё один — запах страха, тщательно маскируемого под почтительное восхищение.

* * *

Я почти втащила Тома на балкон, откуда открывался вид не на ухоженный парк, а на опушку настоящего, древнего Германского леса. Деревья здесь стояли как мрачные исполины, их ветви, сплетённые в причудливые арки, казалось, помнили шаги первых алхимиков и шептались о временах, когда магия была дикой и необузданной. Как только мы оказались в относительной тишине, я резко прижала его к холодной каменной стене. Сердце (вернее, то, что от него осталось) бешено колотилось, но не от страха — от ярости и того странного, раздражающего смятения, которое он один мог во мне вызывать.

— Какого дьявола ты здесь забыл, Марволо? — прошипела я, и моё дыхание, казалось, застывало в воздухе между нами. — Ты хоть понимаешь, в чьём логове оказался?

Близость его палочки, а значит — и моего осколка, замурованного внутри, создавала странный резонанс. Он был и угрозой, и магнитом, пробуждая во мне отклик, которого быть не должно.

— О чём ты, Лилит? — Том усмехнулся, его губы изогнулись в ту самую, знакомую до боли, снисходительную улыбку. Но в глубине его тёмных глаз я уловила искру азарта. Он наслаждался этим. Наслаждался моей реакцией, моим замешательством.

— Не играй со мной в непонимание! — мой голос дрогнул, но не от неуверенности, а от сдерживаемой мощи, готовой вырваться наружу. — Ты прекрасно знаешь. Гриндевальд. Этот бал — его ловушка для непокорных. Если он узнает, кто ты… что ты можешь стать…

Я не договорила. Мысль о том, что Геллерт может увидеть в Томе не просто ученика, а будущего конкурента или, что хуже, ценный трофей, леденила душу.

— И что? — он парировал, его взгляд скользил по моему лицу, выискивая слабину. — Ты боишься за меня, Денница?

Этот вопрос, заданный с подтекстом, заставил меня резко отвернуться. Я вцепилась пальцами в холодный камень перил, стараясь унять дрожь в руках — дрожь не страха, а чистой, неразбавленной ярости и чего — то ещё, более сложного.

— Я боюсь за то, что он может с тобой сделать, чтобы добраться до меня, — выдохнула я, глядя в чёрную пучину леса. — У него за спиной — армия. У него — опыт, измеряемый десятилетиями тёмных ритуалов и завоеваний. Этот бал — лишь приманка. Тех, кто откажется склонить голову, не найдут даже маглам для похорон.

Я обернулась к нему, и на этот раз в моих глазах не было игры. Только холодная, жёсткая правда.

— Ты силён, Том. Возможно, сильнее, чем ты сам думаешь. Но сейчас ты — дитя по сравнению с ним. И я не позволю ему сделать из тебя своего солдата или разменную монету.

Том нахмурился. Мои слова, наконец, пробили броню его самоуверенности. Он видел силу Гриндевальда воочию, ощущал её давление в зале.

— Ты хочешь, чтобы я просто сбежал? — в его голосе впервые прозвучал не вызов, а вопрос.

— Я хочу, чтобы ты выжил, — ответила я тихо, и в этой тишине прозвучала вся моя немыслимая, иррациональная тревога за него. — А для этого сейчас придётся станцевать. Сыграть по его правилам. Хотя бы один танец. Чтобы отвести от тебя подозрения.

Я видела, как он обдумывает мои слова, его ум, всегда работавший на опережение, уже просчитывал риски и возможности. Эта ситуация была для него новым, опасным, но невероятно притягательным полем битвы.

— Идём, — сказала я твёрже, снимая с перил руку. — У нас есть обязательство перед хозяином.

* * *

Вернувшись в ослепительную, душную пасть бального зала, я ощутила, как напряжение внутри меня сменилось ледяным, отточенным фокусом. Том шёл следом, его присутствие было как натянутая струна у меня за спиной — готовая либо лопнуть, либо издать нужный звук. Зал, огромный, как пещера дракона, дрожал от сотен голосов и мерцания тысяч свечей, чьё пламя отражалось в хрустальных люстрах, создавая иллюзию звёздного неба. Музыка — меланхоличный вальс, исполняемый невидимыми музыкантами, — лилась, словно слезы фестралов, невидимых для большинства гостей.

Гриндевальд восседал на импровизированном троне. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, как у василиска, нашёл нас мгновенно. Он скользнул по мне, задержался — и в его голубом глазу я увидела не просто интерес, а расчётливую оценку. Он знал мою цену. И знал, что один из осколков моего сердца, тот самый, что он заполучил и использовал как приманку в своём письме, сейчас был моей ахиллесовой пятой. Наша дуэль была не просто спором силы. Это был договор: если я выиграю — он отдаёт мой осколок. Если он — осколок и моя воля остаются у него. Этот невысказанный договор висел между нами плотнее тумана.

Когда мы с Томом вышли на паркет, сотни глаз прилипли к нам. Под этот печальный, прекрасный вальс мы начали кружиться. Это был не танец, а поединок на ином уровне. Я двигалась с грацией змеи, готовой к броску, каждый мой шаг был выверен, каждый поворот — вызовом. Том, к моему удивлению и тайному раздражению, идеально следовал за мной. Его рука на моей талии была твёрдой, но не грубой, его движения — зеркальным отражением моих, словно он читал мои намерения прежде, чем я сама их осознавала. Наши магические ауры, столь разные — его, холодная и чеканная сталь, моя, дикая и древняя тень — на мгновение сплелись, создав трепещущий, опасный симбиоз. В его глазах, когда наши взгляды встретились, я увидела не восхищение толпы, а то же самое осознание: мы здесь, в самом сердце вражеского лагеря, и наша связь, хоть и вынужденная, была нашим единственным щитом.

И тогда Гриндевальд начал свою речь. Его голос, обволакивающий и гипнотический, заполнил зал, заглушив музыку. Он говорил о новом мире, о порядке, установленном силой, о славе для избранных. И тогда он продемонстрировал свою мощь — не грубыми заклинаниями, а иллюзиями, сотканными из чистого света и магии. Образы великих побед, падающих городов, покорённых народов плясали на стенах. Это было зрелищно, страшно и невероятно соблазнительно. Я чувствовала, как его магия, тяжёлая и сладкая, как опиум, давит на волю присутствующих, предлагая силу в обмен на свободу.

А потом его взгляд упал на нас. На меня.

— Даже те, кто считает себя сильным, — его голос прозвучал адресно, — могут обнаружить, что им есть чему поучиться. Ибо истинная сила — это не только защита, но и абсолютное господство.

И одна из ослепительных световых сфер, пульсирующая обещанием невероятной мощи, поплыла в нашу сторону. Искушение. Проверка.

Я осталась неподвижной. Когда сфера приблизилась вплотную, я просто подняла руку и, сжав пальцы в кулак, прошептала на языке, древнее латыни, на языке самой Тьмы: «Vexare umbra, evanescere lucem!» («Смуть тень, испарись свет!»).

Сфера лопнула с беззвучным хлопком, рассыпавшись на искры, которые тут же поглотила тьма, сгустившаяся вокруг моей руки. Мои глаза на мгновение полностью почернели.

Гриндевальд рассмеялся, но в его смехе не было веселья — только азарт охотника, нашедшего достойную дичь.

— Что и следовало ожидать от последней из рода Деницо и Певрелл, — произнёс он с театральным вздохом. — А что скажет твой… спутник?

Новая сфера, на сей раз пронизанная крошечными молниями, устремилась к Тому. Я даже не шелохнулась.

Том, не моргнув глазом, выдвинул вперёд руку и на парселтанге, с ледяной чёткостью, произнёс: «Serpens tenebris, scutum obscurum!» («Змея тьмы, щит мрака!»). Из полумрака вокруг него мгновенно вырос барьер из сплетённых, клубящихся теней, которые поглотили атаку без следа.

Геллерт засмеялся уже по — настоящему, по — детски радостно.

— Ох, какая прелесть! — воскликнул он. — Как вы смотрите на то, чтобы покинуть этот скучный бал и обсудить ваше будущее в моих рядах? — Он сделал несколько шагов в нашу сторону, его разноцветные глаза сверлили меня.

Я наклонила голову, и на моих губах расцвела медленная, ядовитая улыбка.

— Милый Геллерт, — прошептала я так, чтобы слышал только он. — Ты же знаешь ответ. Он был в твоём письме. Ты держишь часть меня, и я пришла её забрать. Но не на таких условиях.

Его улыбка стала шире, обнажив острые зубы.

— Может, тебя, дитя, мне и не сломить, — сказал он сладким голосом, — но твоих юных друзей… их я могу сломать, как сухие ветки.

Щелчком его пальцев Том и Эван Розье, стоявший поодаль, замерли, скованные невидимыми путами магии, их лица исказились от усилия сопротивляться.

— Каких друзей? — я искренне рассмеялась, и смех мой звенел, как разбиваемое стекло, по залу. — У меня нет друзей. Ты убиваешь племянника хозяйки дома? — Я кивнула на побледневшую Винду Розье. — Или, может, наследника Слизерина, побочной ветви Певреллов? Тронешь его — получишь ответ не только от меня. От самой Смерти, чьи дары он носит в крови. И, — я добавила, глядя прямо в глаза Тому, в которых бушевала ярость, — я очень сомневаюсь, что он позволит с собой так обращаться.

Как по команде, раздался глухой звук — не магия Геллерта ослабла, а воля Тома, та самая, стальная, нечеловеческая воля, рванулась из оков. Он с силой, от которой дрогнул пол, разорвал сковывающее заклятье и тяжело опустился на колени, глотая воздух. Эван рухнул рядом.

Гриндевальд приподнял брови с неподдельным, почти профессиональным интересом.

— Действительно… удивительно, — прошептал он. — Но вас трое. А нас — легион.

— На твой легион, — парировала я, и мой голос приобрёл металлические нотки, — хватит и одной меня. Но, боюсь, если ты захочешь это проверить, от твоих солдат останется лишь пепел, непригодный даже для удобрения. Я изучала магии, о которых твои академики не смеют и шептаться. Меня нельзя убить. Ты это знаешь. И знаешь, зачем я здесь. Отдай то, что моё, и мы уйдём.

Тишина в зале стала абсолютной. Геллерт смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба: ярость правителя, оскорблённого вызовом, холодный расчёт стратега и… странное, почти отеческое любопытство к феномену, каким я для него была.

Затем он рассмеялся — громко, искренне, будто услышав лучшую шутку в мире.

— Прекрасна и неповторима, как всегда! — воскликнул он. — Но слова — ветер. Сила — это то, что остаётся. Ты хочешь свой осколок? Хочешь доказать, что одна стоишь целой армии? Что ж, я обожаю зрелища. Заключим сделку, достойную легенд.

Он выпрямился, и вся его фигура замерла в позе гладиатора.

— Дуэль. Здесь и сейчас. Если победа будет за мной — ты и твои спутники становитесь моими. Твоя сила, твои знания, ваши жизни — служат мне. Твой осколок навсегда останется моим трофеем. Если же ты одержишь верх… я не только отдам тебе твою собственность, но и лично провожу вас за пределы своих владений, признав, что есть в этом мире силы, неподвластные Геллерту Гриндевальду.

Сердце (точнее, пустота на его месте) ёкнуло. Это был шанс. Единственный шанс вернуть часть себя, не ввергая Тома и Эвана в бойню. Я встретилась взглядом с Томом. В его глазах читалось предостережение, но и понимание. Он кивнул. Один раз. Сдержанно.

— Сад, — сказала я, не отводя взгляда от Геллерта. — Там будет достаточно места.

Гриндевальд, сохраняя вид хозяина, у которого всё под контролем, повернулся и величественной поступью направился к высоким арочным дверям, ведущим в сад. Его движение было не приглашением, а приказом. Лилит, не проронив ни слова, последовала за ним, её шаги были беззвучны на каменных плитах. В её глазах горело холодное пламя — не страх, а сосредоточенная, хищная решимость. Она шла не просто на дуэль. Она шла выкупать часть самой себя. Том и Эван двинулись следом, их лица были застывшими масками, под которыми клокотала смесь тревоги, гнева и невольного восхищения.

Они вышли в ночной сад поместья Розье. Здесь, вдали от яркого света зала, царствовала иная магия — древняя и дикая. Луна, полная и низкая, висела над верхушками вековых буков, отливая их листву мертвенным серебром. Воздух, напоённый тяжёлым ароматом дурманящих ночных фиалок и горьковатой полыни, казался густым, почти вязким. По обеим сторонам главной аллеи, усыпанной тёмным гравием, уже выстроились фигуры. Десятки последователей Гриндевальда стояли неподвижно, как тенистые изваяния, их лица скрывали маски или глубокие капюшоны. Молчаливое присутствие этой тёмной гвардии давило на плечи, как невидимая мантия из свинца. Они не были просто зрителями — они были живым барьером, гарантией, что никто не покинет это место без воли их повелителя.

Геллерт остановился на небольшой поляне, окружённой стеной из тёмных, почти чёрных роз. Шипы на их стеблях блестели в лунном свете, как миниатюрные кинжалы. Он развернулся к Лилит, и на его лице, освещённом теперь только холодным светом ночных светильников, расцвела улыбка. Но это не была улыбка гостеприимного хозяина. Это был оскал хищника, наконец — то получившего долгожданную добычу в свои владения.

— Что ж, дитя, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая звенящую тишину сада. — Ты пришла за своим осколком. Докажи, что достойна его забрать.

Он не стал медлить. Его руки взметнулись вверх, и между ладонями, будто из ничего, родились две сферы чистейшей магии. Одна излучала ослепительный, почти болезненный белый свет — свет принуждения и порядка. Другая, меньшая, пульсировала трепещущими жилками синих молний — энергия разрушения. Это была демонстрация силы, с которой он правил своими сторонниками: светом, ослепляющим разум, и громом, сокрушающим волю.

Лилит не кивнула. Она просто подняла руку, ладонью вверх. Воздух вокруг неё затрепетал и потемнел, словно впитав в себя самый свет луны.

«Umbrae vocantur, infernum aperitur!» — её шёпот был похож на шелест сухих листьев по могильным плитам.

И земля на поляне ответила. Из трещин в почве, из самой тени под розами стали подниматься фигуры. Бесплотные, полупрозрачные, они не имели чётких форм — лишь очертания тоски, страха и давно забытой боли. Холод, исходящий от них, заставлял свидетелей поёживаться. «Ego sum tenebris!» («Я — тьма!») — закончила она, и в её глазах не осталось ничего человеческого, лишь бездонная чернота.

Гриндевальд рассмеялся, и в его смехе звучал искренний, почти детский восторг коллекционера, нашедшего редчайший экспонат.

— Великолепно! — воскликнул он. — Но твоя тьма — лишь эхо! Посмотри на истинную мощь!

Белая сфера, сфера ослепляющего порядка, ринулась к ней. Лилит взмахнула рукой, и перед ней вспыхнул щит, сотканный не из света, а из бесчисленных переплетающихся чёрных чешуек, напоминающих кожу гигантской змеи. Сфера ударила в щит и… не отскочила, не взорвалась. Она начала медленно растворяться, поглощаемая этой живой, дышащей тьмой. Но сила удара отбросила Лилит на шаг назад, гравий хрустнул под её каблуками.

Не давая ей опомниться, Геллерт метнул вторую сферу. «Ignis inferni, consumat omnia! » «Адский огонь, пожри всё! ». Огненный вихрь, раскалённый до белизны, устремился к ней, жаждая испепелить.

Лилит скрестила руки на груди. Из её сжатых кулаков вырвались два потока густой, смолисто — чёрной энергии. Они не гасили пламя, они пожирали его, сталкиваясь с ним в центре поляны. Возникла ослепительная вспышка, и клубы чёрного дыма, смешанного с искрами, поднялись к небу, на миг полностью скрыв луну.

«Glacies mortis, constringat animam!» («Лёд смерти, сожми душу!») — прозвучало из клубов дыма. И из этой тьмы вылетели чёрные, отливающие синевой ледяные копья. Они не просто летели — они изгибались в воздухе, как живые, выслеживая добычу. Гриндевальд с неестественной лёгкостью уклонялся, его мантия взметалась за ним, как крылья летучей мыши. Но одно из копий, пролетев мимо, вонзилось в плечо одного из стоявших ближе всего стражников. Тот не вскрикнул. Он просто застыл, лицо его в мгновение ока покрылось инеем, глаза остекленели — душа была скована насмерть.

— Жестока, — констатировал Геллерт, но в его голосе не было осуждения, лишь жадный интерес учёного, наблюдающего редкую реакцию. — Но и я не стремлюсь к милосердию.

Он поднял руки, и тени вокруг него зашевелились, начали стягиваться к нему, образуя крутящийся, сжимающийся вихрь. Из его воронки стали вырываться сгустки абсолютного мрака, от которых в глазах рябило и сжималось сердце. Они несли в себе не энергию, а чистый, концентрированный страх. «Fuga lucis, tenebrae regnant!» («Беги, свет, тьма царствует!»)

Лилит почувствовала, как холодные пальцы этого страха пытаются вцепиться в её разум. Она выпрямилась и, вытянув руку, указала пальцем не на Геллерта, а на его стражу.

«Venenum animae, corruptio essentiae!» («Яд души, разложение сущности!»)

Зеленовато — чёрные капли, будто слезы самой загробной реки Стикс, брызнули из её кончиков пальцев. Там, где они попадали на последователей, начиналось нечто ужасное. Магия не сжигала плоть — она разъедала самое нутро, волю, связь с силой. Люди падали на колени, не в силах кричать, их тела корчились в немой агонии распада личности.

Гриндевальд нахмурился. Его армия таяла на глазах. Лицо его исказила гримаса ярости. Он сжал руку в кулак, направленный на Лилит.

«Imperium umbrae, conteram te!» («Власть тени, сокрушу тебя!»)

Воздух вокруг неё сгустился, превратившись в невидимые, неумолимые тиски. Кости затрещали, в ушах зазвенело, дыхание перехватило. Она согнулась, из её горла вырвался хрип. Но в её глазах, поднятых на Геллерта, не было поражения. Там плясало безумие и древняя, непоколебимая воля.

«Exsurge, Mors! Dabo tibi sanguinem!» («Восстань, Смерть! Даю тебе кровь!»)

Земля под её ногами вздыбилась. Из разверзшейся трещины, пахнущей сыростью могилы и тленом, поднялась фигура. Не призрак, не иллюзия. Это было воплощение самой концепции конца. Силуэт, сотканный из костей падших существ и сгущённой скорби, на мгновение заслонил луну. Он взмахнул костлявой дланью — и невидимые тиски, сжимавшие Лилит, разлетелись в пыль. Затем Смерть обернулась к Гриндевальду.

Тот впервые за вечер отступил. Его лицо побледнело. Он начал сыпать заклинаниями — щиты, огненные бури, ослепительные вспышки. Но Смерть, неуклюжая и медленная, шла на него, не обращая внимания на атаки, поглощая их своей вечной, неумолимой сутью.

Хаос захлестнул поляну. Оставшиеся стражники, видя, что их хозяин в опасности, бросились вперёд. И тут Лилит показала, что значит сражаться на два фронта. Она металась по краям поляны, как черная молния. Её ледяные копья, ядовитые брызги, щупальца тени выкашивали ряды атакующих. Она была везде, её магия не знала усталости, черпая силу из страха врагов и из той вечной пустоты, что была у неё в груди.

Гриндевальд, едва отразив удар костяного кулака, отлетел к розовым кустам. Он тяжело дышал, на его безупречном фраке появились разрывы и следы грязи. Он смотрел на Лилит, вокруг которой клубились остатки её тёмных созданий, и видел не измождённую девушку, а природное бедствие.

— Ты… сильна, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало не игривое превосходство, а усталое признание. — Но ты одна.

Лилит, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови, выступившую из уголка рта, улыбнулась. Это была та самая, жуткая, нечеловеческая улыбка.

— Я никогда не бываю одна. Тьма всегда со мной. И она голодна.

Она подняла обе руки. В воздухе перед ней замерцали, вспыхивая кровавым светом, древние руны, которые не учили ни в Хогвартсе, ни в Друмстранге. Они были старше письменности, старше человеческой речи. Воздух стал тяжёлым, как ртуть, пропитанный предсмертным ужасом всех, кто когда — либо пал на этом месте.

«Nox aeterna, consumat te!» («Вечная ночь, пожри тебя!»)

Не луч, а целая река абсолютного, всепоглощающего мрака хлынула из её ладоней. В нём не было ничего — ни света, ни звука, ни надежды. Он поглотил Гриндевальда с головой.

Наступила тишина. Даже ночные насекомые смолкли.

Потом тьма рассеялась, будто её втянули обратно. Геллерт Гриндевальд стоял на коленях. Его белоснежные волосы были в беспорядке, фрак истерзан. Он поднял голову. В его знаменитом разноцветном взгляде не было ни ярости, ни ненависти. Было пустое, бездонное изумление и горькое, чистейшее поражение.

— Ты… выиграла, — прохрипел он, и слова давались ему с невероятным трудом. — Я признаю… — он сделал паузу, переводя дух, собирая остатки своей несгибаемой воли, чтобы произнести самое сложное. — Я признаю, что есть в этом мире силы, неподвластные Геллерту Гриндевальду.

Одним резким, почти отчаянным движением он вытащил из внутреннего кармана своего истерзанного фрака маленький, тёмный ларец, инкрустированный обсидианом. Без слов, лишь с тенью прежней насмешки в глазах, он швырнул его к ногам Лилит. Ларец упал на гравий с глухим, зловещим стуком.

Лилит не стала его поднимать. Она просто посмотрела на, него и он сам подеялся к ее рукам, затем Певерелл а взгляд на своих спутников. Её сила была на исходе, тело дрожало от перенапряжения, но в осанке, во взгляде читался безоговорочный триумф.

— Идём, — сказала она, и её голос, охрипший от шёпота древних слов, звучал твёрдо.

И они ушли, шагая мимо ошеломлённых, потрёпанных остатков армии Гриндевальда, оставив его одного на коленях среди чёрных роз, с тенью поражения, навсегда легшей на его легенду.

* * *

Возвращение в Хогвартс было похоже на возвращение в клетку. Камни замка, пропахшие древней магией и сыростью, давили на меня после вольных ветров, что гуляли за его стенами. Я молча, не глядя по сторонам, прошла сквозь знакомые коридоры, мимо шепчущихся портретов и любопытных взглядов привидений, прямиком в подземелья Слизерина. Во мне всё кипело. Бесил он. Бесил этот холодный, пронизывающий взгляд Тома, в котором сегодня вечером читалось что — то чуждое и недоступное. Это была не та привычная, хищная уверенность, а что — то иное, заставлявшее моё сердце — то, что от него осталось — сжиматься в странной тревоге.

С тяжёлым вздохом я произнесла пароль, и каменная стена отъехала, впуская меня в гостиную. Зелёные огни в лампадах отбрасывали тревожные тени на стены, украшенные гобеленами с хитрыми змеями. Комната была пуста — все ещё на празднике или уже разошлись. Полумрак, обычно успокаивающий, сегодня казался зловещим.

Едва Том переступил порог следом за мной, я, ведомая внезапным порывом ярости, резко развернулась и прижала его к холодной, влажной стене. Мои пальцы впились в ткань его мантии на груди.

— Палочку, — прозвучал мой голос. Он был тихим, плоским, лишённым всяких эмоций, будто высеченным изо льда.

Том замедленно моргнул. В его тёмных глазах на миг мелькнуло то самое странное отсутствие воли, прежде чем в них вспыхнуло привычное пламя. Но было поздно. Его рука уже протягивала мне палочку остролиста и пера феникса. Я лишь коротко хмыкнула — подозрения подтвердились. В ту же секунду, как палочка оказалась в моей руке, он словно очнулся.

— Какого дьявола? — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не просто злость, а настоящая, животная ярость от того, что его воля была сломлена.

Я позволила себе короткий, горький смешок. Одним резким движением я вытянула из сердцевины его палочки красный, пульсирующий осколок — частицу моей собственной силы, моего сердца, отвечавшую за гордыню. Увидев его, Том замер. В его взгляде промелькнула жадность, быстро сменившаяся холодной яростью. Я молча сунула палочку обратно в его онемевшую руку и, не оборачиваясь, ушла в свою спальню, оставив его одного в зелёном полумраке.

Нет, ну кто бы мог подумать, что крошечный осколок, который я поместила в его палочку, сможет так влиять на его волю? Уголки моих губ дрогнули в улыбке, когда я представила, как он сейчас грызёт локти, осознав, что вожделенный источник силы все это время был у него в руках, буквально в паре сантиметров от его собственного сердца.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих соседок. Я скинула с себя платье, запачканное пылью дорог и энергетикой того проклятого леса, и поспешила в душ. Тёплая вода не могла смыть главного — ощущения липкой, отвратительной грязи, что оставалась после использования чёрной магии. Особенной, моей магии.

Стоя под струями, я сжала кулаки. Сегодня я проиграла. Не Тому. Я проиграла Марволо. Тому самому мальчишке из приюта «Вула»!

— Нет, Лилит, — тихо прошептал в моей голове голос, холодный и знакомый. — Мы проиграли нашему Марволо. Вспомни, как часто вы сходились в схватках в тех стенах.

Я резко выключила воду. Помнила. Помнила его дикий, неукротимый взгляд, его жажду быть первым, его страх оказаться слабым. Но той Лилит, что отвечала ему тогда вызовом на вызов, больше не было. Её похоронила та самая ведьма, что забрала меня с автобусной остановки, а потом довершил дело тот ларец, который мне бросил сам Гриндевальд. Ларец, в котором я нашла то, что когда — то отняли у меня. Тяжело вздохнув, я вытерлась. Чёрт с ним, с Марволо. Если он хочет видеть во мне трофей, пусть попробует завоевать. Его амбиции, его тёмный путь — всё это теперь было для меня просто шумом.

Выйдя из ванной, я бережно взяла ларец и вернулась в спальню. Плотно задёрнув балдахиновые шторы, наложила заклятия, скрывающие магическую ауру и поглощающие любой звук. Глубокий вздох вырвался из груди — забрать артефакт было лишь половиной дела. Теперь предстояло самое сложное — открыть его и соединить. Осколок, уже вправленный в оправу кольца, висел у меня на шее на тонкой серебряной цепочке. Он ощущал близость своей части и тихо пульсировал тёплым, тревожным ритмом.

— Чёрт с ним, — прошептала я решительно и одним быстрым движением открыла крышку ларца.

На чёрном бархате, словно драгоценность, лежал осколок — маленький, не больше ногтя, мерцающий холодным фиолетовым светом изнутри.

— Не думала, что они различаются не только по чувству, но и по цвету, — пробормотала я, зачарованно глядя на камень.

Я осторожно взяла его в ладонь — и в тот же миг острая, пронзительная боль сковала тело, будто ледяная игла прошла сквозь все нервы. Я тихо, с нервным подтруниванием над собой, рассмеялась. Так вот ты какое, благоразумие. Горькое, трезвое и очень, очень болезненное.

— Безумие. Сплошное безумие! — голос прозвучал сдавленно в тишине комнаты. — Гордыня и теперь благоразумие. С ума сойти…

Я сжала прохладный камень в кулаке, чувствуя, как его холод проникает в кожу. Теперь главное — соединить их. Как ни странно это осознавать, но даже при всём моём знании — древних заклятий, забытых языков, томов из запретной секции Хогвартса — мне всё ещё есть куда стремиться. Магия всегда находила, чем меня удивить.

— Что ж, вот тебе и благоразумие, — усмехнулась я, снимая с шеи цепочку с кольцом.

Я достала из оправы первый осколок, тёплый и излучающий слабое алое сияние. Теперь в каждой руке зажато по частице моей собственной души, раздробленной и воплощённой в камне. Устроившись по — турецки на кровати, я сосредоточилась. Поток чистой, магии устремился из меня в осколки.

Они тут же вырвались из ладоней и повисли в воздухе, начав медленно вращаться вокруг друг друга, образуя сияющую двойную спираль. Комната наполнилась гулом, воздух зарядился статикой, от всполохов света по стенам заплясали причудливые тени. Я не дышала, наблюдая, как две сущности — пламенная гордыня и холодное благоразумие — сопротивлялись, спорили, и наконец, с яркой вспышкой, слились воедино.

На мою раскрытую ладонь мягко упал новый камень. Он был причудливой формы, напоминая каплю, и его окраска делилась ровно пополам: одна половина — страстно — алая, другая — глубоко — фиолетовая.

— Хм, — я нахмурилась, изучая творение. — Теперь решим, куда тебя деть.

Вариант с Белой, моей змеей, отпадал сразу. Осколок, пусть и объединённый, уже успел негативно повлиять на неё — он словно высасывал её жизненную силу, делая чешую тусклой, а взгляд — усталым. Я больше не могла рисковать фамильяром.

Покрутив гибридный камень в пальцах, я решительно взмахнула палочкой над кольцом.

— Энгорхио!

Оправа кольца послушно расширилась. Я вставила в неё новый, двуцветный осколок. Он идеально вписался, словно всегда там и был, и лишь слабое, едва уловимое сияние выдавало его мощь.

— Пусть пока будет так, — тихо сказала я, надевая кольцо на цепочку а после на шею, ощущая его новую, двойную тяжесть я наконец — то устало откинулась на подушки. Путь был долог, но ещё один шаг сделан.

* * *

Утро встретило меня холодным светом, пробивавшимся сквозь толщу воды за окнами общей гостиной Слизерина. Умывшись, я вернулась в спальню и наткнулась на прищуренные, изучающие взгляды соседок. Я проигнорировала их, подошла к своему сундуку и стала переодеваться в чёрные брюки и тёмно — зелёную рубашку.

— Лилит, — нарушила тишину Мелисса, — мне чертовски интересно, что у вас там вчера с Томом было.

Я не обернулась. В дверь постучали.

— Если так любопытно, спросите у него сами, — бросаю я через плечо, открывая дверь.

На пороге стоял он. Высокий, бледный, с безупречными чертами лица, но в его осанке, в том, как он держал голову, я увидела не предводителя Слизеринцев, а того самого голодного, злого мальчишку из Вула. Он приподнял бровь. Да, теперь я его узнавала.

Я молча собрала вещи и направилась к выходу, но едва попыталась пройти мимо, как его рука, быстрая как змеиный бросок, сжала моё запястье. Он без слов потащил меня по коридору к мужскому крылу и втолкнул в пустую комнату для занятий. Дверь захлопнулась с тихим, но зловещим щелчком.

Мгновение — и моя спина с силой ударилась о каменную стену. Его ладонь легла на мою шею, не сжимая, но ощутимо, напоминая, кто сейчас контролирует ситуацию.

— Что ты со мной сделала? — прошипел он. Его глаза, обычно тёмные, начали светлеть, становясь красноватыми, как расплавленное железо. — Почему я подчинился тебе?

Я лишь смотрела на него, делая вид, что не понимаю. Его дыхание обжигало мои губы.

— Не понимаю, о чём ты.

— Вчера! Почему я отдал тебе палочку?! — его голос сорвался на низкий, опасный шёпот.

Тут я усмехнулась, чувствуя, как по жилам разливается давно забытый азарт. Я медленно, намеренно дразняще, приблизила лицо к его.

— А кто заставлял тебя, мой милый Марволо, искать осколок моего сердца? — прошептала я, переводя взгляд с его горящих глаз на губы.

Он отпрянул, будто меня ударило током.

— Откуда ты знаешь? — в его голосе прозвучала та самая уязвимость, которую он тщательно скрывал ото всех.

Я рассмеялась, глядя на него снизу вверх. Игра начиналась.

— Ты думал, я не узнаю? Не на того нарвался. Ты же знаешь меня… или знал ту, кем я была.

Он молчал, изучая меня. Он видел знакомые черты, но моя манера держаться, холодная насмешливость — всё это было чуждо той девочке из приюта.

— Ц — ц. — Я цокнула языком. — Ещё не понял? Той Лилит больше нет. Осталась только оболочка.

Я видела, как мои слова ранят его, бьют по самолюбию, и это доставляло странное, почти забытое удовольствие.

Внезапно он рассмеялся, откинув со лба чёрную прядь.

— По логике вещей, если у тебя нет сердца, тебе должно быть абсолютно всё равно, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала уверенность. — Но почему — то в схватке с Гриндевальдом ты сделала всё, чтобы я и Розье не пострадали. А сейчас ты намеренно говоришь гадости, пытаясь оттолкнуть. Страх — это чувство, Лилит. А чувства — это то, за что отвечает сердце.

Я невольно сглотнула, и он это заметил. Его взгляд стал пронзительным, как лезвие.

— Из чего следует, что тот осколок, что вернулся к тебе из ларца, даёт тебе возможность чувствовать. Без него ты — пустая. Но ты его вернула. И теперь… — его палец ткнул мне в грудь, туда, где должно было биться сердце, — теперь я знаю, что рано или поздно найду все осколки. И верну тебе его целиком.

Я выгнула бровь и рассмеялась, но в этом смехе не было радости, лишь горькая ирония.

— Ты даже не представляешь, что обещаешь, Марволо.

Я оттолкнула его и вышла из комнаты, оставив его с его опасными фантазиями.

* * *

В Большом зале, под развевающимися на потолке знамёнами Слизерина, я пыталась отвлечься от утренней стычки. Передо мной материализовался свежий выпуск «ученической газеты». На первой полосе улыбалась моя же собственная фотография рядом с Ритой Скитер. Я машинально пробежала глазами текст интервью, которое давала, казалось, целую вечность назад. Слова о Колдворце, о палочке, о приюте… Всё это было правдой, но правдой какой — то чужой, словно речь шла о другом человеке. Та Лилит, что наивно рассуждала о природе магии, казалось, смотрела на меня с фотографии с немым укором.

Я резко захлопнула газету. Вокруг кипела жизнь, звучал смех, звенела посуда, но я чувствовала себя островком тишины в этом море шума. Его слова эхом отдавались в голове: «Ты боишься». Может, и правда боишься. Не его, а того, что он может заставить почувствовать ту, кем ты уже не являешься.

С усилием я вновь раскрыла газету и заставила себя углубиться в чтение

Дорогие читатели, сегодня у нас эксклюзивное интервью со всеми известной Лилит Деницо — Певерелл.

— Итак, Лилит, что ты можешь нам рассказать об обучении в Хогвартсе, сравнивая его с обучением в Колдотворце? Ведь всем известно, что до Хогвартса ты училась именно там.

— Если говорить в целом, то в Колдотворце упор делается в основном на беспалочковую магию. Но этот упор начинается уже на втором курсе, на первом же мы используем волшебные палочки. Также в Колдотворце мы изучали не только так называемую "светлую" магию, но и темную. Хотя, если говорить откровенно, не существует темной и светлой магии. Она одинакова. Даже если сравнить те же Непростительные заклятия. Авада Кедавра убивает человека, но, поверьте, убить человека можно и обычным Левиоса — подняв в воздух то самое перо и направив его прямо в глаз. Круциатус — это болевое заклятие, но скажу вам, что существуют куда более изощренные заклятия боли. Империус — это заклятие подчинения. Но ведь никто никогда не задумывался, что человека можно подчинить, напоив его обычным любовным зельем.

— Лилит, а если говорить о твоей палочке, можешь нам рассказать, из чего она состоит?

«Явно Скитер решила перевести тему», — пронеслось у меня в голове, когда я читала этот вопрос. Но, как ни странно, она всё же решила вставить это в интервью.

— Моя палочка сделана из красного дерева, а в сердцевине состоит из яда василиска и волоса Мерлина. Но спешу объяснить, что волос Мерлина — это мой собственный волос. Из — за этого палочка привязывается ко мне целиком и полностью. Она никому другому не подчинится.

— Ты покупала ее у мистера Олливандера?

— Нет. Увы, мистер Олливандер не нашел подходящую мне палочку и отправил меня к Григоровичу. Он как раз был в своем магазине в тот день, и именно он подобрал мне эту палочку.

— Как мне известно, палочки Григоровича не отслеживаются Министерством.

— На самом деле, след налаживается на любую палочку первокурсников, которые впервые попадают в Хогвартс. Но я не добралась до Хогвартса в свой первый год, соответственно, след не был наложен. А уже теперь его, в принципе, не налаживают.

— А что случилось, что ты не попала на первый год обучения?

— В тот день я и мой старый добрый друг ждали автобуса, чтобы отправиться на вокзал. Да, спешу объяснить, ранее я потеряла память и попала в приют Вула. Так вот, когда мы ждали автобуса, за мной пришла одна из ковена ведьм. Она — то меня и забрала. Точнее, поставила меня перед выбором: либо я иду по своей воле, и никто не пострадает, либо она забирает меня силой, и мой друг умрет. Думаю, ты понимаешь, какой выбор я сделала.

— А кто твой друг?

— Это не имеет значения.

— И что с тобой случилось после?

— Попав туда, я пробыла год, а после меня забрала директриса Колдотвореца.

— А после ты решила перевестись сюда.

— Да.

— Возвращаясь к теме, что ты можешь сказать о празднике Хэллоуина?

— Хэллоуин — это магловский праздник. У волшебников же он называется Самайн — день, когда поминают предков, когда грань между мирами становится тоньше, и при необходимости можно услышать голос предков. Но из — за того, что в мир волшебников все больше появляется магло — воспитаных, подобные традиции забываются. Почему именно традиции? По той простой причине, что предки защищают нас. У каждого из нас за плечами множество предков, которые не только защищают, но и даруют нам свои силы и знания.

— А почему именно магло — воспитание?

— Маг не может стать магом, а магл — магом. Вот взять тебя, к примеру, Рита. Твоя мать — сквиб, но она имеет отношение к роду Фоули. Таких, как ты, очень много. Все так называемые "грязнокровки" — это потомки древних родов. Про них забывают из — за того, что их родители, бабушки или дедушки, предали магию, из — за чего она их заклеймила "предателями крови". Впоследствии чего они стали сквибами, а главы родов, боясь, что понесет наказание весь род, изгоняли их из рода. Но спустя поколения их дети или внуки заслуживали прощение и вновь становились магами. Но эта часть истории давно уже забылась. И все считают таких, как ты, маглорожденными. Но на самом деле таких просто не существует. Бывают только полукровки и чистокровки. И редко когда от сквиба и магла рождается маг.

— Откуда тебе известно столько о нашей истории?

— Я не только прочитала многочисленную библиотеки Певереллов и Деницо, но и многое узнала на уроках в Колдотворце

— Спасибо за то, что дала интервью, Лилит.

* * *

Урок зельеварения в тот день обещал быть необычным. Воздух в подвальном кабинете был густ от ароматов сушёных трав и странных экстрактов, а сам профессор Слизнорт, обычно сияющий, сегодня был торжественно мрачен.

— Дорогие мои, сегодня мы прикоснёмся к одной из величайших и опаснейших тайн алхимии, — прошептал он, заставляя весь класс затихнуть. — Напиток Живой Смерти.

По рядам пронёсся взволнованный шёпот. Слизнорт обвёл нас взглядом.

— Мисс МакГонагалл, что вам известно?

Минерва выпрямилась, её голос звучал чётко и уверенно:

— Легендарное зелье, дарующее бессмертие, профессор. Для его создания требуются редчайшие ингредиенты, а сам процесс может занять годы.

— Отлично. Мисс Деницо — Певерелл, дополните?

Я вышла вперёд, чувствуя на себе её колкий взгляд.

— Это не просто легенда, профессор. Это алхимический квинтэссенс, требующий понимания не только рецепта, но и самой грани между жизнью и смертью. А насчёт ингредиентов… — я бросила быстрый взгляд на Минерву, — …многие учебники ошибаются, называя эссенцию души. На деле требуются вещи более… материальные, но оттого не менее труднодоступные. Корень мандрагоры, выдержанный сто лет под полной луной. Сердцевина древа, росшего на краю света.

На лице Минервы вспыхнуло негодование.

— В «Магических отварах и их свойствах» чётко сказано…

— Учебники часто упрощают, — парировала я, и в голосе моём зазвучали стальные нотки. — Чтобы понять такое зелье, одной теории мало. Нужна интуиция. И готовность к последствиям.

— Ты просто выставляешь себя умнее всех! — не выдержала Минерва.

— Я просто знаю больше в этой конкретной области, — холодно ответила я.

Слизнорт, потирая руки, поторопился нас рассадить: меня с Томом, Минерву — с беднягой Флимонтом Поттером.

Работа закипела. С Томом мы действовали молча и слаженно, будто читали мысли друг друга. Я растирала ингредиенты в ступке, он следил за мерным кипением серебристой жидкости. Наш котёл источал тонкий, почти музыкальный звон.

Рядом царил хаос. Раздался глухой хлопок, и Минерва с Флимонтом оказались облиты болотного цвета жижей.

— Поттер! Это ты не досмотрел за температурой!

— Это ты, МакГонагалл, проигнорировала мои замечания о последовательности!

Их перепалка нарастала, как плохо сваренное взрывное зелье. Я наблюдала краем глаза, и во мне снова закипело раздражение. Это соперничество, эта слепая уверенность в своей правоте…

— Как типично для Гриффиндора, — мой голос, резкий и звонкий, разрезал гул в классе. — Шум вместо дела.

Минерва обернулась, её лицо горело.

— А ты — то идеальна, да, Певерелл? Твоё высокомерие уже всем поперёк горла!

— Не высокомерие, а факты, — я встала, указывая на их залитый котёл. — Вы не можете работать в паре, потому что каждый тянет одеяло на себя. Итог — испорченные редкие компоненты и ноль результата.

Мы стояли, словно два дуэлянта, разделённые рядами парт. Её слова били по старой боли, по тому, что когда — то во мне тоже жило, а мои — по её неуязвимой, как ей казалось, репутации. Слизнорту с трудом удалось нас утихомирить, но искра уже вспыхнула.

Когда мы с Томом добавляли последнюю щепотку лунной пыли, и наше зелье застыло, сияя идеальным серебристым светом, рядом грянул новый, ещё более оглушительный взрыв. На этот раз зелёная жижа забрызгала даже наш стол.

Профессор Слизнорт, багровея от ярости, бушевал перед их котлом, вычитая у Гриффиндора драгоценные очки за испорченные ингредиенты и «неподобающее поведение». Потом он повернулся к нам, и его лицо просияло.

— Идеально, мисс Деницо — Певерелл, мистер Реддл! Идеально! Двадцать очков Слизерину!

Том, стоя рядом, наклонился ко мне так, что его губы почти коснулись моего уха.

— Ты была великолепна, — прошептал он, и в его голосе звучало нечто, от чего по спине пробежали мурашки. Это не было просто признанием. Это был расчётливый, заинтересованный шепот охотника, нашедшего достойную добычу.

Я не ответила, лишь почувствовала, как тот самый — осколок гордыни и благоразумия — отозвался на его слова едва уловимым, тёплым и тревожным пульсом. Игра действительно только начиналась.