Осколки моего сердца (гет)

Был дождливый, серый день — тот самый, что стирает границы между небом и землёй, будто мир сжался в комок мокрой ваты. Девятилетняя Лилит стояла у ворот приюта Вула, сжимая в руках потрёпанную сумку, в которой лежали две вещи: потрёпанный томик "Метаморфоз" Овидия и старый шарф бабушки, ещё хранящий её запах — лаванды и чая с корицей. Всего три недели назад бабушка ещё читала ей на ночь, шепча древние молитвы, будто защищая её от чего — то, что Лилит ещё не понимала. А теперь — сердечный приступ, чёрное платье, которое оказалось ей велико, и чужие руки, выталкивающие её из дома, где всё пахло теплом и книгами.

Приют встретил её гулом, запахом прокисшей капусты и сырыми стенами, будто пропитанными слезами сотен детей, прошедших через эти коридоры. Лилит шла молча, держа голову чуть выше, чем полагалось новенькой. Она давно научилась: если смотришь в пол — тебя растопчут. А если смотришь прямо — хотя бы немного остаёшься собой.

В столовой царила какофония: лязг ложек, визг, смех, чьи — то слёзы, затерянные в общем шуме. Посреди этого хаоса, будто старая актриса на сцене, стояла миссис Клоу — женщина с лицом, исчерченным глубокими морщинами, будто вырезанными ножом времени, и глазами цвета выцветшей стали. В руке она держала список, будто священный свиток.

— А вот и Лилит Денницо Пелев! — провозгласила она, и её голос, хоть и звучал громко, был сухим, как листья под ногами в октябре.

Лилит даже не дрогнула. Она просто подняла на неё взгляд — спокойный, прямой, без страха, но и без дерзости. Просто факт.

— Певерелл , — сказала она ровно.

Тишина вспыхнула в столовой на миг, как будто кто — то выключил звук. А потом — шёпот, переглядывания, затаённый смех. Лилит не моргнула. Она знала: «Певерелл » — фамилия, а не глагол. Бабушка всегда говорила: «Знание — твой щит. Но не каждый достоин его видеть».

Миссис Клоу побледнела. Её пальцы судорожно сжались на запястье Лилит, и девочку потащили прочь, прочь от тарелок с серой кашей и глаз, полных то любопытства, то злорадства.

В кабинете пахло плесенью и пылью. За дверью — тишина, за окном — холодный дождь. Миссис Клоу выговаривалась, как будто читала молитву ярости: «Нельзя перебивать старших! Нельзя! Ты здесь не принцесса!» Лилит молчала. Она уже давно знала: слова — это ветер, а боль — реальность. Когда кнут — тонкий, как змея, — свистнул по её спине, она стиснула зубы так, что на губе выступила кровь. Но не издала ни звука. Не даст им этого удовольствия.

Позже, в своей крошечной комнате — койка, шкаф с треснувшим зеркалом, окно с решёткой — Лилит сняла рубашку и увидела на спине три красные полосы. Она не заплакала. Просто достала шарф бабушки и прижала его к лицу. Потом — открыла книгу. «Метаморфозы» знали всё. Даже то, как выжить, когда весь мир стал врагом.

Из воспоминаний Лилит:

Я шла по коридору, будто сквозь сон. Всё вокруг было чужим — стены, лица, даже запах. Мне хотелось только одного: вернуться домой, забраться в бабушкино кресло, где пахло книгами и тёплым молоком, и забыть, что мир вообще существует. Но бабушки больше не было. И я… я осталась одна. По — настоящему одна.

Коридор тянулся бесконечно, но вдруг я увидела приоткрытую дверь. Внутри — тишина. И мальчик. Он сидел за первой партой, склонившись над книгой, будто весь остальной мир исчез. Я не спросила разрешения. Просто села рядом.

Он не обернулся. Но я почувствовала — он знает. Знает, что я такая же. Что книги — не просто бумага. Они — убежище. Щит. Меч.

В тот момент я поняла: я выживу. Потому что знаю больше, чем они думают. И потому что не одна

Из наблюдений Томаса:

Я уже привык быть невидимым. Пока другие орали, бегали или строили рожи, я читал. Вчера нашёл в одном из ящиков старую книгу — «Песнь о Драконе Пепла». Пыльную, с вырванными страницами, но… настоящую.

Я был в горах Эльдории, когда услышал, как кто — то сел рядом. Не шумно. Не навязчиво. Просто — появился. Обернулся — и увидел её.

Чёрные волосы, завитые, как у ведьмы из сказок. Серые глаза, будто утренний туман над болотом — спокойные, но скрывающие глубину. Она не смотрела на меня. Но я почувствовал… родство.

Как будто мы — два осколка одного зеркала, разбитого ещё до того, как родились.

Я вернулся к книге. Но уже не мог читать. Потому что теперь в мире появилось что — то… настоящее.

Урок начался как обычно: мисс Эвандер — добрая, но рассеянная, с очками на кончике носа и вечной ниткой на рукаве — рассказывала про древние цивилизации. Дети зевали. Том листал страницы, думая о драконьих яйцах и заклинаниях, которые, может, и не сработают, но стоит попробовать.

А потом — поднялась она.

— Да, Лилит? — мисс Эвандер удивилась. Новенькие обычно молчат первую неделю. А то и месяц.

Лилит ответила. Не просто ответила — раскрыла тему, как будто сама жила в Шумере. Говорила спокойно, но каждое слово будто резало воздух. Даже Том оторвался от книги. Он, который всегда знал больше всех, впервые захотел не исправить — а услышать.

— Превосходно! — восхитилась мисс Эвандер, и в её глазах мелькнуло то, чего не было давно: интерес.

Когда подняли тему истории религии, Том не удержался.

— Вы упускаете ключевой момент, Лилит, — сказал он, и его голос звучал не как вызов, а как приглашение к диалогу.

Они спорили — не как дети, а как учёные, как философы. Каждое слово — удар, но не злой, а точный. Мисс Эвандер смотрела на них, улыбаясь, будто впервые за годы почувствовала, что её уроки — не просто обязанность, а дар.

Но стоило звонку прозвенеть — и они снова стали чужими. Молчаливые, отстранённые, уходящие каждый в свой мир. И всё же… что — то между ними изменилось. Невидимая нить протянулась от одной книги к другой

Осень шла к концу. Листья, мокрые от дождя, хрустели под ногами, как старые кости. Лилит шла по аллее, минуя шумный школьный двор. Ей нужно было подумать. О бабушке. О книгах. О том, как устроена магия в «Книге Теней», которую она тайно переписывала по ночам.

И тут — рывок.

Мир перевернулся. Локти ударились о кирпич — боль вспыхнула, как искра. Перед ней — двое. Барретт и Кроу. Хулиганы, которые давно решили, что приют — их королевство.

— Новенькая не знает правил! — захохотал Барретт, его волосы торчали, как у испуганного ежика.

— Значит, научим, — прошипел Кроу, и в его глазах — не злость, а наслаждение.

Лилит сидела, обхватив колени. В голове — не страх, а расчёт. «Если ударят в лицо — прикусить язык. Если по спине — не кричать. Крик — слабость».

— Будешь слушаться своих папочек? — издевательски протянул Барретт.

Лилит чуть усмехнулась. Внутри — ледяной смех: Половое созревание делает из мальчишек зверей. Но звери — глупы.

Они подняли её. Один удар — по щеке. Второй — ремнём по спине. Там, где ещё не зажили шрамы от кнута Клоу.

Но Лилит не дрогнула.

И тогда — вспыхнуло.

Не огонь, не молния. Просто… тепло. Глубокое, древнее. Их рубашки загорелись, не обжигая кожи, но оставляя их голыми, униженными, смешными.

Мальчишки завизжали, как испуганные щенки, и бросились бежать.

А Лилит осталась. Прислонилась к стене, дыша тяжело, но спокойно. И вдруг — почувствовала взгляд.

Том стоял в тени угла школы. Смотрел на неё. Не с ужасом. Не с восхищением. А с… узнаванием.

Один взгляд — и всё ясно.

Он такой же.

— Не болит спина? — спросил он, подходя ближе. В голосе — не жалость. Скорее… уважение.

Лилит пожала плечами. Щёка горела, спина — пульсировала. Но она улыбнулась — тонко, как клинок.

— Бывало и хуже.

— Том Марволо Реддл, — представился он, и в его имени звучало что — то странное. Не просто имя. Обещание.

— Лилит Денницо Певерелл , — ответила она. — Приятно познакомиться, Марволо.

Он усмехнулся — почти незаметно.

— И мне, Денницо.

Ветер шевельнул их волосы. Где — то за стенами приюта закричала ворона. А на земле, между ними, упала последняя осенняя листовка — чёрная, как воронье крыло.

Но ни один из них не дрогнул.

Потому что они уже знали: мир жесток.

Но они — ещё жестче.

С того дня, как пламя — не настоящее, а их пламя — обвило обидчиков Лилит, мир в приюте Вула изменился. Не внешне: стены остались сырыми, еда — безвкусной, миссис Клоу — жестокой. Но внутри — всё стало иначе.

Для Лилит мир стал чуть менее пустым. Не теплее — нет, тепло было роскошью, которую она давно перестала ждать. Но в нём появилось направление. Точка, к которой можно было идти, даже когда казалось, что все двери закрыты. Эта точка — Том.

А для Тома… возможно, впервые за всю свою короткую, но уже слишком взрослую жизнь, появилось что — то, ради чего стоило оставаться здесь, в этом грязном, сером месте. Не ради выживания. А ради взаимопонимания.

Они стали неразлучны — не в том шумном, детском смысле, когда держатся за руки и смеются над глупостями. Нет. Их связь была тише, глубже, почти священна. Их часто находили вместе: либо на старой, облупившейся скамейке у заднего двора, где краска давно сошла, обнажив гниющую древесину, либо в комнате Тома — крошечной, с единственным окном, за которым виднелась ржавая водосточная труба и клочок неба. Там пахло пылью, старой бумагой и чем — то странным — сухими травами, возможно, или высушенными корнями, которые Том где — то доставал и прятал в жестяной коробке под кроватью.

Он никогда не называл её «Лилит». Только — Денницо. Мягко, почти ласково, будто это не фамилия, а имя, данное ей в другом мире.

А она — Марволо. Не «Том», не «Реддл», а именно Марволо — имя, звучащее как заклинание, как ключ к чему — то скрытому.

Однажды, когда осень уже вовсю уступала зиме, небо над приютом окрасилось в медово — розовый закат — такой, будто сам свет растаял в сахаре. Лилит и Марволо сидели на своей скамейке. Ветер шевелил страницы их книг, будто пытался подсмотреть секреты.

Денницо читала «Историю Британии» — потрёпанную книгу без обложки, с полями, исписанными мелким, неразборчивым почерком. Её пальцы, тонкие и в мелких царапинах, медленно скользили по строкам, будто нащупывая скрытые символы между букв.

Марволо, как всегда, был погружён в древнюю историю — не ту, что давали в школе, а ту, что хранилась в забытых монастырских хрониках, переведённых им самим по ночам при свете украденной свечи.

Вокруг — тишина. Только шуршание листьев да далёкий детский визг, будто из другого измерения.

И тут — шаги.

Четверо. Те самые. Барретт, Кроу и двое других — более мелкие, но с такими же хищными глазами. Видимо, стыд оказался сильнее страха. Или, может, кто — то пообещал им славу, если они «проучат ведьм».

— Смотрите, кого встретил! — протянул Барретт, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но в нём дрожала нотка неуверенности. — Наша Денницо и её новый телохранитель.

Марволо даже не оторвался от книги.

— Оставь её, — сказал он, не повышая голоса, будто читал вслух следующую строку.

— А ты чего тут? — шагнул вперёд Кроу. — Вдруг и ты не знаешь, как себя вести?

Лилит медленно закрыла книгу. Положила её на колени. Подняла глаза.

И в этот момент что — то щёлкнуло — не в воздухе, а между ними. Между ней и Марволо. Без слов. Без жестов. Просто — готовность.

— Он сказал: оставь, — повторила она. Голос — ровный, как лезвие.

— А если нет? — вызывающе усмехнулся Барретт, делая шаг ближе.

И тут — началось.

Не с грохота. Не с вспышки. Просто — ощущение.

В груди у каждого из четверых вдруг возникло странное, зудящее тепло — будто под кожей завелась живая искра. Потом — покалывание. Потом — жжение. Красные пятна расцвели на шеях, на руках, как следы от невидимых муравьёв. Воздух наполнился едва уловимым запахом — горьким, металлическим, как после грозы… или после того, как горит не ткань, а тень.

— Что… что это?! — прохрипел кто — то, царапая шею ногтями.

Но чем сильнее они чесали, тем сильнее жгло.

Лилит и Марволо сидели спокойно. Неподвижно. Словно наблюдали за опытом в колбе.

— Уходите, — сказала Лилит.

— У нас нет времени на ваши глупости, — добавил Марволо, не поднимая глаз от страницы.

Тепло внутри стало невыносимым — будто их собственные тела отказывались от них. Один из мальчишек вскрикнул, схватился за живот, другой — за горло.

— Да пошло оно всё! — выкрикнул Барретт, развернулся и побежал. Остальные — за ним, спотыкаясь, потирая кожу, будто пытаясь стереть саму суть того, что с ними случилось.

Когда они исчезли за углом, Лилит повернулась к Марволо.

— Твоя работа? — спросила она, едва заметно улыбаясь.

— Частично, — ответил он, наконец подняв на неё взгляд. — Твоя?

— Тоже.

Они помолчали. Потом оба улыбнулись — не по — детски, а по — взрослому, с той лёгкой иронией, что рождается только в тех, кто знает: мир несправедлив, но его можно заставить слушаться.

Эта сила — не магия в обычном смысле. Не заклинания из книг. Это было нечто большее. Связь. Слияние воли. Ощущение чужой боли как своей. Умение направить страх, чтобы он стал оружием против самого себя.

— Они больше не придут, — сказал Марволо, возвращаясь к чтению.

— Знаю, — ответила Лилит, открывая свою книгу. — Они боятся того, чего не понимают.

А они понимали.

Они понимали друг друга.

И в этом понимании — в тишине, в книгах, в общем секрете — рождалось нечто новое. Не дружба. Не привязанность.

Союз.

Сидя рядом, погружённые в свои миры, они были не просто детьми из приюта. Они были — вне него. За гранью.

И эта их странная, пугающая связь…

…была лишь началом.

Спустя три года с того дня, когда странный огонь обнажил обидчиков Лилит, их жизнь в приюте Вула не стала легче — но стала своей. Серость стен, крики миссис Клоу, привкус старой капусты в столовой — всё это оставалось, как и прежде. Но теперь у них был ритм. Тихий, внутренний, почти магнетический.

Том — или Марволо, как звала его только она — всё чаще прятался в своей комнате, где воздух густел от запаха пыльных томов, высушенных корней и той самой терпкой травы, которую он, как Лилит подозревала, собирал ночью в заброшенном саду за приютом.

А Лилит — Денницо, как звал её он — была его тенью и светом одновременно. Они проводили часы, не обмениваясь ни словом, просто дыша одной тишиной. Их связь вышла за рамки дружбы. Это была синхронность — мысли, движения, даже тишина между ними была наполнена смыслом.

Их «магия» — не та, что из сказок, а та, что росла из боли, из одиночества, из желания контролировать хотя бы что — то в мире, где всё было против них — стала частью их дыхания. Они умели вызывать страх, не поднимая руки. Умели заставить человека почувствовать, будто его кожа больше не принадлежит ему. Они умели читать друг друга, как открытые книги.

В тот дождливый осенний день небо будто сжалось над приютом, превратившись в серое одеяло. Ветер гнал по двору мокрые листья, словно выметая последние следы лета.

Именно тогда миссис Клоу впервые за всё время вошла в комнату Тома — и не с кнутом, а с гостем.

Высокий, стройный мужчина в длинной мантии, расшитой серебряными звёздами, держал в руке старинный подсвечник, пламя которого не колыхалось даже от сквозняка. Его седые брови нависали над глазами — глубокими, как колодцы, полными вековой мудрости и чего — то ещё… чего — то, что Лилит не могла назвать, но чувствовала: он видел их. Настоящих.

— Том Марволо Реддл, — произнесла Клоу, и в её голосе, обычно резком, прозвучала необычная подобострастность, — к тебе посетитель.

Её взгляд скользнул по Лилит — сидевшей рядом с Томом на его узкой кровати, с книгой на коленях — и стал ледяным. Она вышла, хлопнув дверью, будто боясь остаться наедине с этим… непонятным.

— Добрый день, юный Том, — начал незнакомец, и его голос был мягче, чем шёпот ветра над страницами старинных книг. — И вам, юная Лилит. Меня зовут Альбус Дамблдор. Я — преподаватель школы чародейства и волшебства Хогвартс.

Том насторожился. Его плечи чуть напряглись, пальцы слегка сжали край книги. Но Лилит… она почувствовала тепло. Не то, что они излучали сами — другое. Тёплое, но не слабое. Мудрое. Оно не давило — оно приглашало.

— Я не припоминаю, чтобы мы встречались, — сказал Том ровно, но в его голосе звенела сталь. — Откуда вы знаете наши имена? И что это за наряд? Вы случайно не сбежали из Бедлама?

Лилит не удержалась — тихо фыркнула. Но тут же прикрыла рот, бросив на Марволо быстрый взгляд. Он не улыбнулся — но уголки его губ дрогнули.

— Я могу понять ваше недоверие, — сказал Дамблдор, и в его глазах мелькнула искра чего — то похожего на… восхищение? — Мир, в котором вы живёте, полон загадок. А такие, как вы… вы не просто разгадываете их. Вы — часть их самой сути.

— И как вы это докажете? — парировал Том, скрестив руки.

Дамблдор лишь улыбнулся.

Поднял палочку.

И кровать, на которой сидели дети, плавно оторвалась от пола.

Лилит ахнула — не от страха, а от восторга. Том, хоть и сохранил каменное лицо, на миг замер — его зрачки расширились.

— Это… правда? — прошептала она, пальцы впились в край книги.

— Абсолютная, — ответил Дамблдор, опуская их обратно. — Добро пожаловать в мир магии.

Том задумался. Потом спросил то, что мучило его больше всего:

— У нас нет денег. Как мы попадём в вашу школу?

— Для таких, как вы, — мягко сказал Дамблдор, — есть специальный фонд. Всё необходимое — палочки, книги, мантии — будет оплачено. Я приду за вами через несколько дней, чтобы отвести в Косую аллею.

— Нет, — сказали они одновременно.

Лилит добавила:

— Прелесть сиротских детей в том, что они самостоятельные. Мы справимся сами.

Дамблдор посмотрел на них — и в его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул.

— Тогда знайте: чтобы попасть в Косую аллею, найдите паб «Дырявый котел» на Лютном переулке. Скажите трактирщику, что вы от меня — он проведёт вас.

Он протянул им два старинных ключика — тусклых, но с едва заметным блеском, будто внутри них горел огонь.

— Это ключи от ваших сейфов в Гринготтсе. Там — ваши средства.

Разговор подходил к концу. Но Лилит чувствовала: Том хочет спросить. О змеях. О голосе в голове. О том, почему он может слышать, когда другие — нет.

Она мягко коснулась его руки. Взглянула прямо в глаза.

Не сейчас. Это не для чужих ушей.

Он понял. Кивнул, почти незаметно.

— Спасибо, — сказал он тише, чем обычно.

— Спасибо, — повторила Лилит. И в её голосе — впервые — прозвучала не только решимость, но и надежда.

Дамблдор ушёл, оставив за собой тишину и два письма с гербом, украшенным львом, змеёй, орлом и барсуком.

Когда дверь закрылась, они остались одни.

Ключи лежали в их ладонях — тяжёлые, как судьба.

Письма — тонкие, как будущее.

Они посмотрели друг на друга.

И в их серых глазах отразилось одно и то же:

Это начало.

Не просто новой главы.

А новой жизни.

Где книги станут заклинаниями.

Где одиночество — силой.

Где их связь — станет оружием.

И где, наконец, они перестанут быть сиротами.

Они станут магами.

На следующее утро, несмотря на промозглый осенний дождь, который методично барабанил по окнам приюта, в глазах Лилит и Тома горел тот самый огонь предвкушения. После быстрого, почти безмолвного завтрака, когда миссис Клоу, как всегда, бросила на них свой недовольный взгляд, они, ведомые инструкциями Дамблдора, отправились к выходу.

Найти нужное место оказалось не так — то просто. Шумная, мощёная булыжником улица была полна людей, спешащих по своим делам. Но Том, с его обострённым чувством направления, быстро вывел их к нужному пабу — "Дырявый котел". Вывеска была обшарпанной, краска местами облупилась, а само здание выглядело так, будто пережило не одну сотню лет. Воздух вокруг было пропитан запахом эля, табака и чего — то ещё, неуловимо терпкого, напоминающего старые травы.

Войдя внутрь, они оказались в полумраке. За стойкой стоял крупный, бородатый мужчина с добрыми, но хитрыми глазами. Он неторопливо протирал начищаемую им кружку.

— Добрый день, — обратился к нему Том, сохраняя свою обычную невозмутимость, хотя в его голосе звучала лёгкая нотка волнения. — Мы от Альбуса Дамблдора.

Бармен, не поднимая глаз от своего занятия, лишь кивнул.

— Дамблдор, значит? Проходите, пока вас не растерзали.

Он махнул рукой в сторону задней стены, где стояла груда старых, грязных бочек. Том и Лилит переглянулись.

— В какой из них? — спросил Том, опасливо осматривая каждую, его взгляд искал подсказку.

— Не в них, — усмехнулся бармен, и в этот момент его взгляд остановился на стене за бочками. Он сделал шаг вперёд, и, словно по волшебству, палочка его нашла едва заметные узоры на кирпичной кладке. Он начал постукивать на определённые кирпичи в определённой последовательности. Массивный кусок стены, словно дверь, отъехал в сторону, открывая проход.

— Добро пожаловать на Косую аллею, — произнёс бармен.

Перед их глазами предстал совершенно новый мир. Узкая, мощёная улица, зажатая между высокими, старинными зданиями, бурлила жизнью. Магазины с причудливыми вывесками манили покупателей. Воздух был наполнен смехом, разговорами и ароматами, которых они никогда прежде не знали. И прямо перед ними, величественно возвышаясь, стояло огромное, похожее на замок здание из белого камня, с колоннами и золотыми буквами, сияющими на фасаде: "Гринготтс".

— Невероятно, — прошептала Лилит, её глаза широко распахнулись от изумления.

— Это… это ещё лучше, чем я думал, — пробормотал Том, его обычно невозмутимое лицо осветилось неподдельным восторгом.

Не теряя ни минуты, они направились к величественному зданию Гринготтса.

Войдя в массивные своды банка Гринготтс, Том и Лилит почувствовали, как атмосфера радикально меняется. В окружении гоблинов, мрачных и угловатых существ с острыми чертами лиц и зоркими, чуть ли не проницательными глазами, каждый их шаг отдавался эхом в холодных каменных залах. Малейшее прикосновение взгляда со стороны гоблинов казалось проникновением в душу — они, без сомнения, не питали никакой любви к людям и воспринимали их скорее как источник добычи или возможных неприятностей.

Главный поверенный, высокий и стройный гоблин в тёмно — зелёной мантии с золотой вышивкой, встретил их с холодной деловитостью.

— Мистер Реддл, — произнёс он своим низким голосом, — Ваш путь лежит непосредственно к вашему сейфу. Мисс Певерелл , для вас предусмотрена проверка крови.

Том и Лилит обменялись взглядами. Тоска разлуки с близким человеком вызвала волну сопротивления.

— Мы не разлучаемся, — твердо заявил Том. — Мы пойдём вместе.

Гоблин приподнял бровь, изучая Лилит.

— Вы не возражаете? — спросил он, отвлекаясь от Тома.

— Нет, — прохладно ответила Лилит, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

Гоблин кивнул и повёл их вглубь подземелий. Коридоры становились всё холоднее, стены прорезались тусклыми светильниками, отбрасывавшими длинные тени.

Наконец, они вышли в просторный зал с высоким сводчатым потолком. В середине зала вырисовывался большой круг, аккуратно начерченный белой порошковой смесью. В центре круга была пентаграмма, будто приглашавшая встать в её объятия.

— Встаньте в круг, — скомандовал гоблин с оттенком безличной строгости.

Лилит сделала несколько шагов и, не колеблясь, встала в центр, чувствуя холодок, пробегающий по коже. Внезапно тёмно — фиолетовый свет окутал её, мягко но прочно, будто искрящая аура древней магии.

На столешнице перед гоблином начал проявляться пергамент с волшебными надписями, которые моментально появились, словно вырезанные невидимой рукой.

Имя: Лилит Денницо Певерелл .

Чистота крови: чистокровная в 13 поколении.

Наследница: родов Денницо и Певерелл .

Родители: мать — Селена Певерелл , отец — Селестиан Певерелл .

Родные брат и сестра.

Дары: не пробуждены.

Лилит прочитала каждое слово, не выказывая ни малейшего переживания на лице, но в глубине души глухое отвращение разливалось тяжёлым грузом. Она была ребёнком инцеста. Мысль эта была тёмной тенью, преследующей её с самого детства.

Гоблин внимательно наблюдал за ней. Когда Лилит закончила изучение документа, он забрал пергамент и суровым, но ровным голосом сообщил:

— Вы имеете право снять деньги из детского сейфа семьи Певерелл ов, но доступ к главному сейфу будет открыт только после вашего шеснацитилетия. То же касается и главного сейфа рода Денницо.

Лилит уверенно кивнула.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Все трое направились к сейфам. Сначала подошли к тому, что принадлежал Тому. Огромные металлические двери открылись, и перед ними предстала горка золота и серебра, которая превышала все их ожидания. Казалось, что это не для простых сирот — всё указывало на особый, тайный родословный фонд.

— Это… всё твоё? — с трудом поверила Лилит.

Том отрицательно покачал головой.

— Я даже не знаю, кто открыл этот счёт на мое имя, — признался он, глядя на груду драгоценностей и мерцающих монет.

Затем они отправились к более защищённому месту — сейфу под номером 13, одному из самых охраняемых в банке. Дверь была покрыта толстым слоем магических печатей. Когда ее открыли, их взору предстал куб золотых монет, забитый так плотно, что казался почти неподвижным.

Лилит, не раздумывая, взяла столько денег, сколько смогла удержать в руках. Ей предстояло не просто купить необходимое для учебы, но и обеспечить запас на всю незнакомую жизнь впереди, если понадобятся дополнительные траты.

Том, наблюдая за ней, с лёгкой улыбкой сказал:

— Выбирай с умом. Деньги сами по себе ничего не значат. Только то, что ты с ними сделаешь.

Лилит слегка улыбнулась в ответ, чувствуя, что, несмотря на всё, они сделали первый шаг к свободе в новом, загадочном мире. Огромные залы и мрачные гоблины — всё это становилось теперь их новой реальностью.

После визита в Гринготтс, где их кошельки наполнились золотом, а разум — мыслями о грядущих переменах, Том и Лилит, держа в руках списки необходимых покупок, отправились в самое сердце Косой аллеи. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тучи, казалось, приветствовал их в этом новом, волшебном мире.

Первым пунктом их назначения стала лавка мистера Олливандера, место, о котором, как они знали, шептались многие. Дверь лавки тихо скрипнула, и их встретил запах дерева, пергамента и чего — то ещё, неуловимо волшебного. Сам мистер Олливандер, старый, с седыми волосами и пронзительными голубыми глазами, вышел из — за стеллажей, уставленных рядами коробочек.

— Добрый день, — сказал он, его голос был тихим, но уверенным. — Вижу, вы пришли за своими первыми палочками.

Он провёл Тома к столу, где тот примерил несколько палочек. Наконец, одна из них, длинная, из тиса, с пером феникса в сердцевине, выбрала своего владельца.

— Поразительно, — прошептал Том, глядя на палочку.

— Да, — согласился Олливандер, — перо феникса — это мощная сердцевина. Она может быть как доброй, так и злой, в зависимости от того, в чьих руках она окажется.

Затем настала очередь Лилит. Мистер Олливандер принёс ей несколько палочек, но ни одна не подошла. Она чувствовала, что чего — то не хватает, какой — то особой связи.

— У меня нет подходящей палочки для вас, — наконец произнёс Олливандер, задумчиво потирая подбородок. — Но я думаю, что могу посоветовать вам одно место. На Лютом переулке, чуть дальше по аллее, есть лавка мистера Григоровича. Он сегодня присутствует там лично, и, я думаю, он сможет подобрать для вас нужную палочку. Но будьте осторожны. Наденьте капюшоны на головы, когда пойдёте туда.

С этими словами, Том расплатится за палочку, и они покинули лавку Олливандера. Том, держа свою палочку, почувствовал, что она — продолжение его самого. Лилит же, хоть и осталась без палочки, ощутила странное предвкушение.

Они отправились в магазин мадам Маклин, где приобрели всю необходимую одежду для учёбы: мантии, рубашки, юбки, брюки. Всё было сшито безупречно, из лучших тканей.

Затем, следуя совету Олливандера, они направились в Лютый переулок. Он был более узким и мрачным, чем Косая аллея, и здесь царила совсем другая атмосфера. Лавка мистера Григоровича выделялась на общем фоне — она была старой, но в то же время выглядела более «живой», чем лавка Олливандера. Сам Григорович, высокий, с седой бородой и пронзительными глазами, напоминал старого волка.

Услышав, что их отправил сам Олливандер, он лишь кивнул и тут же принялся за дело. Он приносил одну палочку за другой, но ни одна не подходила. Том, наблюдавший за этим, не мог не заметить, как Григорович бросил на его палочку быстрый, оценивающий взгляд.

— Перо феникса, — проговорил Григорович, — может служить как для светлых, так и для тёмных дел.

После некоторого времени поисков, наконец, нашлась та самая палочка. Она была сделана из красного дерева, с сердцевиной из яда василиска и волосом Мерлина. Когда Лилит взяла её, она почувствовала мощный поток энергии, который пробежал по её рукам.

— Превосходно, твоя, мисс… — он посмотрел на Лилит, — исключительно для тёмных. — сказал Григорович как продолжение недавней реплики, забирая оплату. — Мои палочки не отслеживаются в Министерстве. Удачи вам, дети.

С этими словами он выставил их за дверь, и они оказались на всё ещё дождливой улице Лютого переулка, держа в руках свои первые волшебные палочки. Том, ощущая силу в своей руке, сказал:

— Знаешь, Денницо, кажется, мы находимся на верном пути.

Лилит, сжимая в руке свою новую палочку, кивнула, чувствуя, как её сердце наполняется решимостью.

День, наполненный волшебством и новыми открытиями, подошёл к концу. Том и Лилит, уставшие, но полные впечатлений, вернулись в приют. Они проигнорировали ужин, вспоминая сытные угощения на Косой аллее, и уединились в комнате Тома.

— Что ты прочла в пергаменте? — спросил Том, его голос был напряжённым.

Лилит сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Мои мать и отец были брат и сестра, — прошептала она, её губы кривились от отвращения. — Они были родными.

Том не проронил ни слова. Его молчание говорило красноречивее всяких слов. Этот факт, как и Лилит, ему был неприятен, и в этот момент они как никогда были едины в своём презрении к подобной мерзости.

— Завтра мы уже будем далеко отсюда, — сказал Том, резко меняя тему. Ему нужно было отвлечься от гнетущих мыслей.

— Да… — мечтательно улыбнулась Лилит, её взгляд устремился куда — то вдаль, словно она уже видела своё будущее. — Поскорее бы.

Они посидели ещё немного в комнате Тома, в тишине, нарушаемой лишь их собственным дыханием. Затем Лилит, попрощавшись, ушла к себе.

На следующее утро, когда первые лучи солнца ещё только пытались пробиться сквозь пелену серых облаков, Том и Лилит, забрав свой скромный, но такой важный багаж, покинули стены приюта. Они шли по направлению к месту, где должен был ждать их автобус, предвкушая новую, полную неизвестности главу своей жизни. Но вдруг Лилит пронзило странное, тягостное чувство, словно она что — то забыла, упустила что — то крайне важное.

Она задумчиво смотрела на дорогу, её взгляд блуждал, пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки прошлого. Лилит пыталась понять, что именно она могла забыть. Внезапно её голову пронзила острая вспышка боли, словно молния. Она зажмурилась, и перед её мысленным взором стали мелькать разные, незнакомые, но почему — то такие родные воспоминания…

Лилит, прижав колени к грудной клетке, сидела в уютном кресле, погружённая в очередную книгу. Вдруг из коридора, ведущего в гостиную, донеслись голоса. Лилит прислушалась, но, не в силах разобрать ни одного слова, положила книгу на столик и пошла в сторону двери, которая была приоткрыта.

Её бабушка. Она узнала её голос.

— Нет, она никуда с вами не пойдёт! — воскликнула старушка, её голос звучал твёрдо, несмотря на возраст.

— Ты не понимаешь, старая ты кошолка! — прошипела женщина, чьё лицо было ей совершенно незнакомо. — В роду Денницо все первенцы обладают такой силой, которую невозможно даже представить…

Бабушка резко перебила женщину, её взгляд стал жёстче.

— Да мне плевать! Лилит — моя единственная внучка!

— Ты не понимаешь, — повторила незнакомка. — Она потомок двух очень древних и сильных родов. Певерелл ы обладают даром некромантии. А род Денницо прямая ветвь от самого Сатаны! А если смешать кровь Певерелл ов и Денницо, получится такая смесь, что мало кто захочет связываться с ней.

— Это не объясняет, почему ты, тупая мимра, хочешь отнять у меня мою внучку! — бабушка явно не собиралась уступать.

— Но если её не обучать, она просто навредит всем, и, в первую очередь, себе! — настаивала женщина.

— Я всё сказала, — отрезала старушка, её голос звучал окончательно и бесповоротно. — Она не присоединится к вашему чертовому ковену сумасшедших!

— Мы не сумасшедшие! — обиженно воскликнула женщина. — Мы — самые сильные ведьмы, которых свет только видел!

— Да лучше она будет служить Гриндевальду, чем будет СЛУЖИТЬ ВЛАДИКЕ! — с презрением заявила бабушка.

Лилит, затаив дыхание, слушала этот разговор, не в силах пошевелиться. Шок сковал её тело, а услышанное казалось невероятным.

Бабушка, проводив ведьму, пошла к внучке. Она застала её у двери и, увидев всё в её глазах, тяжело вздохнула.

— Лилит, прелесть моя… — она виновато улыбнулась. — Запомни, никогда не присоединяйся к ковену ведьм. Без разницы, кто и где. Запомни, никогда. — Бабушка снова улыбнулась, но в следующую минуту Лилит охватила темнота

Лилит зажмурилась, вспоминая тот день. Она смотрела на дорогу так же, как и сейчас, но её лицо стало более каменным. «Значит, ковен…» — пронеслась мысль. Бабушка не позволила ей присоединиться к ним.

Она улыбнулась, а затем, ошарашенно, смотрела на приближающуюся к ним женщину. Лилит сразу поняла, что эта женщина — не проста. Она смотрела прямо в её глаза.

Женщина направила свою палочку на Лилит, и её сердце ёкнуло.

— Ты пойдёшь со мной, — произнесла она, её голос был твёрдым, но в нём слышалась скрытая угроза.

Том, мгновенно среагировав, дёрнулся, желая прикрыть Лилит.

— Если нет, — продолжила женщина, — я прикончу твоего дружка.

Лилит посмотрела на Тома. В её глазах, которые Том видел впервые наполненными слезами, отражалось горькое прощание. Она горько улыбнулась ему.

— Похоже, тебе, Марволо, придётся учиться без меня…

С этими словами она шагнула в сторону ведьмы. Она протянула ей руку, и Лилит, не колеблясь, схватила её. В следующее мгновение они исчезли, оставив Тома одного, сжимающего в руке свою новую палочку, с сердцем, разрывающимся от боли и шока.

Первое, что охватило Тома, был шоковый ступор. Он не мог поверить своим глазам. Лилит, его единственная настоящая связь, его единственный друг, просто исчезла. Затем пришло оглушающее чувство потери. Он ощутил, как из его жизни вырвали кусок, оставив зияющую пустоту. Это было не просто расставание, это было предательство, насильственное разлучение.

Вслед за потерей пришла бессильная ярость. Ярость на эту магию, которая могла так легко отнимать то, что ему дорого. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются до боли. Но одновременно с этим, он ощущал и абсолютное бессилие. Он не мог ничего сделать. Его гнев не имел выхода, его сила была ничтожна по сравнению с силой этой женщины.

Глубоко внутри, под слоем ярости и отчаяния, зародилось одиночество, ещё более острое, чем раньше. Он всегда был одинок, но сейчас эта пустота казалась бездонной. Он потерял того, кто понимал его, кто был ему близок.

Наконец, на смену ярости пришло холодное, расчетливое желание мести. Он знал, что это ещё не конец. Он вернётся. Он станет сильнее. И однажды он заставит всех, кто причинил ему боль, ответить за это. В этот момент в нём зажглась искра, предвещающая те тёмные пути, которые ему предстояло пройти.

Он вспомнил тот день, когда они сидели на скамейке возле остановки и разговаривали.

— Знаешь, Денницо, я боюсь, что всё это — сон, — Том прикрыл глаза. — У меня такое чувство, как будто я скоро проснусь, и тебя не будет рядом…

— Марволо, — Лилит сжала его ладонь, её голос звучал нежно и ободряюще. — Несмотря ни на что. Даже после смерти, я всегда буду возле тебя. — Она ободряюще улыбнулась.

Пять лет растворились в дымке, испарились, словно утренний туман над озером в лучах холодного осеннего солнца. Они не прошли, не истекли — они пролетели, единым стремительным мигом, оставив за собой не ясную череду дней, а лишь смутные отголоски, болезненные и манящие, как эхо в пустых коридорах старого замка. И в центре этой вновь обретенной реальности, отполированной до блеска амбициями и жаждой знания, был он — Том Реддл. Хогвартс, с его секретами, мощью и бездной скрытых знаний, стал его истинной стихией, поглотив его целиком.

Воспоминание о Лилит, о той странной, темноволосой девочке с пронзительным взглядом, он не просто отложил в сторону. Нет, он совершил над ним акт тщательного, почти ритуального насилия. Он заточил его в самую глубь своей памяти, в ту самую темную и сухую крипту, куда не доходили даже отблески обычных мыслей. Он опломбировал его слоями заклинаний, учебных трактатов, планов на будущее и холодного презрения ко всему, что могло сойти за слабость. Оно должно было остаться там, забытое, подобно древнему артефакту в запечатанной гробнице.

Однако по прибытии в школу, движимый скорее расчетом, чем доверием, он поделился случившимся с профессором Дамблдором. Тот выслушал, его длинные ловкие пальцы сложены домиком, а за очками в полуокладах плескалось не читаемое озеро мысли. Ответ его был подобен дыму: зримый, но неуловимый, принимающий причудливые формы, которые тут же расползались в воздухе. «Это была женщина из ковена», — произнес Дамблдор, и слова повисли в тишине кабинета, тяжелые и многозначительные. А потом наступила Пауза. Не простая остановка речи, а целая вселенная умолчания, растянувшаяся между ними. В этом молчании, густом, как смола, звучал целый хор несказанных предостережений, запретов и скрытых знаний. И когда стало ясно, что профессор не собирается касаться судьбы Лилит, Том сделал то, что умел лучше всего: он отступил, унося с собой не разочарование, а новую, ценнейшую информацию. Он уловил, что в этом уклончивом молчании спрятано куда больше правды, чем в любых, даже самых пространных, объяснениях. И с тех пор он больше не поднимал эту тему вслух. Но в тишине своей души он возвел ее в абсолютный приоритет.

Это молчание Дамблдора стало для него не стеной, а дверью. Дверью, которую он был полон решимости открыть собственным ключом. И ключом этим стали знания. Том с фанатичным, хищным рвением, достойным академического детектива, погрузился в мрак запретного. Он рылся в самых темных уголках библиотеки Хогвартса, выискивая упоминания в пыльных фолиантах по истории магии, в маргиналиях старинных трактатов о магических сообществах. Он собирал слухи, обрывочные записи, шепотки.

И картина, которая сложилась из этих осколков, заставила бы содрогнуться кого угодно, но только не его. Она воспламенила его ум холодным, ясным пламенем. Ковены ведьм. Не просто кружки энтузиасток или собрания целительниц. Нет. Это были тайные общества, уходящие корнями в самую древнюю, самую неподвластную времени тьму. Общества, чей культ был обращен не к светлым силам, а во тьму. Их покровителем, объектом поклонения и источником силы был не кто иной, как Дьявол. Люцифер, Повелитель Тьмы. Они служили Ему. Ими двигала не жажда личной власти (это он мог понять), но нечто большее — преданность абсолютному, первозданному Злу.

А потом он наткнулся на самое сокровенное ядро этой тайны. Род Деницо. Это имя, словно высеченное из черного обсидиана, всплывало в связи с самыми мрачными легендами. И было не просто одним из многих. Нет. Род Деницо, как гласили самые сокровенные и надежно упрятанные источники, были прямыми потомками. Потомками не какого — то могучего мага или древнего существа, а самого Врага. Прямой линией, тянущейся от самого Престола Тьмы.

И тогда осколки встали на свои места с леденящей душу четкостью. Лилит Деницо Певерелл . Девочка, чья кровь была не просто магической, а демонической. Она была не просто ведьмой из ковена. Она была принцессой этой тьмы. Живым наследником того, перед кем трепетала сама смерть. И это открытие не испугало Тома Реддла. Оно наполнило его чувством невероятной, почти судьбоносной значимости. Тень, упавшая на его детство, оказалась не случайной. Она была крылом самой древней и могущественной силы в мироздании. И теперь, зная это, он понимал — их пути должны были пересечься. И когда это случится вновь, он будет готов. Он уже копил знание, силу. И однажды, он поклялся себе в тишине своей четырехместной спальни, он встанет с ней наравне. Или даже выше.

Однажды осенним утром, когда солнце ещё только начинало пробиваться сквозь туман, окрашивая небо в нежные тона, а календаре значилось 13 сентября, суббота, возле одного из магазинчиков в Хогсмиде произошло нечто из ряда вон выходящее. С неба, будто сброшенная неведомой силой, рухнула девушка. Она была в многочисленных ранах, её тело билось в агонии.

В это утро Хогсмид уже был полон студентов, оживлённо беседующих и смеющихся. Внезапное появление девушки нарушило привычную суету. Все замерли, а затем взгляды обратились к упавшей. Среди толпы студентов выделялась группа с нашивками Слизерина. Их лидер, молодой, высокий парень с тонкими чертами лица и густыми, кудрявыми чёрными волосами, пристально всматривался в девушку.

Она была среднего роста, с ниспадающими элегантными чёрными кудрями. Её глаза, медленно закрываясь, смотрели прямо на него. Темно — серые, они казались бездонными. На ней была чёрная мантия, испещрённая тёмными пятнами крови, а её рука сжимала палочку из красного дерева.

Парень, без малейшего колебания, быстрым шагом направился к девушке. Подхватив её на руки, он без промедления понёс в сторону Хогвартса, отдавая приказ своим "друзьям":

— Немедленно сообщите директору о прибывшей "гостье"!

В его глазах, когда он смотрел на девушку, смешались недоверие, смутное воспоминание и, возможно, росток чего — то ещё, ещё не названного, но уже пробивающегося сквозь броню его сдержанности.

Когда её принесли в больничное крыло, там поднялся настоящий переполох. Медсестры и целители тут же принялись осматривать её раны. Выяснилось, что на теле девушки было множество проклятий и ранений, а помимо свежих ран, виднелись и зажившие шрамы от давних травм.

Тринадцать долгих часов девушка пролежала без сознания, словно охваченная неведомым огнём, терзающим её изнутри. Сквозь сон вырывались крики на непонятном языке, полные боли и страха.

Но и они закончились

Она молча смотрела на Альбуса Дамблдора, который сидел возле её койки, его голубые глаза сверкали в полумраке.

— Милое дитя, что с тобой случилось? — спросил он, его голос звучал мягко и участливо.

Девушка скривилась, вспоминая недавние события.

— Полагаю, мне придётся рассказать всё и директору, профессор Дамблдор, — сказала девушка, её голос был слабым, но твёрдым.

Альбус уловил намёк, витавший в воздухе между строк её скупого рассказа. Ей нужен был не просто сочувствующий профессор, а человек, облечённый властью. Ей нужен был директор. Молча, он кивнул и жестом пригласил следовать за собой.

Путь к кабинету директора был подобен путешествию во времени. Они миновали оживлённые коридоры, где призраки мирно беседовали со студентами, прошли мимо залов, где доспехи тихо поскрипывали на своих постаментах, и наконец поднялись по спиральной лестнице, которая, казалось, двигалась сама по себе, подчиняясь незримой воле замка. Гаргулья на страже молча отскочила в сторону, и массивная дубовая дверь бесшумно распахнулась.

Кабинет Армандо Диппета был не таким, каким его запомнит будущее поколение. Он был менее причудлив, более академичен. Полки, ломящиеся от зыбких серебряных приборов и фолиантов в потёртых переплётах, вздымались к высокому потолку. За огромным резным столом, заваленным пергаментами, сидел сам директор. Когда они вошли, он оторвался от какого — то отчёта, и на Лилит устремились проницательные зелёные глаза, яркие, как молодые побеги падуба. Под этим изучающим взглядом я почувствовала, как остатки сил покидают меня. Словно тяжёлый плащ, с плеч упала необходимость держаться. С тихим стоном я опустилась в предложенное кресло, и мягкая бархатная обивка приняла моё измученное тело.

— Как тебя зовут, дитя? — голос Диппета был суховат, но не лишён доброты, похож на шелест старых страниц.

Я сделала глубокий вдох, ощущая вкус пыли, воска от свечей и старой магии на языке. «Лилит Денницо Певерелл ». Имя прозвучало твёрдо, отчеканилось в тишине кабинета. Пауза, что последовала, была наполнена биением моего «сердца». Я собирала мысли в охапку, как разрозненные листы пергамента, стараясь переплести их в приемлемую, безопасную историю.

— Когда — то я должна была учиться здесь, но… меня выкрали. Ведьма из одного австралийского ковена. — Я позволила голосу дрогнуть, всего на долю тона, ровно столько, чтобы вызвать сочувствие, а не подозрение. — К счастью, директор школы Колдотворец смог выторговать мою жизнь. Всё это время я училась там. А этим летом… приняла решение вернуться. Домой.

На моих губах расцвела мягкая, смиренная улыбка. Искусная подделка. Правда, спрятанная глубоко внутри, была чёрной и липкой, как дёготь. Не выкуп, а плен. Не учёба, а муштра. Не школа, а тюрьма, где из меня пытались выковать идеальную ведьму, будущую королеву самого Ада. Побег, взрыв, огонь, пожирающий проклятый особняк… и затем — шаткое убежище у Колдотворца. А потом… потом я узнала кое — что. Что — то, что заставило меня бежать снова. Улыбка на моём лице была тонкой, как лезвие бритвы. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и эти стены, этот последний шанс на нормальную жизнь, рухнут.

— Насчёт документов… они должны прибыть сегодня или завтра, — добавила я, переводя взгляд с одного мудрого лица на другое.

— Через что же тебе пришлось пройти, дитя… — прошептал Дамблдор. Его голос был тихим, но в нём звучала такая глубина понимания, что мне на мгновение захотелось рассказать всё. Всю правду. Его васильковые глаза смотрели не на меня, а сквозь меня, будто пытались прочесть тайнопись на моей душе.

Я лишь устало улыбнулась в ответ. Некоторые бездны лучше не показывать даже тем, кто кажется добрым.

— Хорошо, — Диппет откинулся в кресле, его пальцы постукивали по ручкам, взвешивая несказанное. — А что же насчёт того состояния, в котором ты сюда прибыла? Весь Хогсмид говорит о девочке, появившейся из ниоткуда, которая не держащейся на ногах.

Я покачала головой, заставляя себя держать его взгляд. Мои глаза, я знала, были спокойным тёмным озером, на поверхности которого не отражалось ни единой волны внутреннего урагана. — Это уже не важно. Всё позади.

— Но как же так, — мягко, но настойчиво вмешался Альбус. — Вы появились в самом сердце деревни в весьма… плачевном виде. Это не может не вызывать вопросов.

— Хогсмид, профессор, — парировала я, сохраняя ледяное спокойствие, — не является территорией Хогвартса. А значит, это не ваша забота. Или проблема.

Диппет молча кивнул, приняв границы, которые я так чётко обозначила. Он перевёл разговор на практические matters. — Ключ от твоего сейфа в Гринготтсе при тебе?

Я кивнула.

— Тогда сегодня же тебе стоит отправиться на Косую аллею, чтобы приобрести всё необходимое. Мисс Фрикетт из «Слизерина» сможет тебе помочь.

— О, спасибо, мистер Диппет, но не стоит беспокоиться, — снова зацвела моя обезоруживающая улыбка. — Мои личные вещи прибудут вместе с документами. А учебники я просто выпишу по совиной почте. Всё предусмотрено.

— Ладно, — согласился он, слегка озадаченной такой самостоятельностью.

— Мисс Певерелл , в Хогвартсе существует система из четырёх факультетов, — начал было Дамблдор, и в его тоне я уловила попытку вернуть беседу в привычное для него русло наставничества. — Каждый из них обладает своими уникальными…

— Профессор Дамблдор, — мягко, но уверенно перебила я его, — я очень много читала о Хогвартсе. Ещё ребёнком. Я знаю о Годриковой Лощине, о четырёх основателях, о призраках и даже о том, что торт на день рождения здесь поёт.

В кабинете воцарилась лёгкая, удивлённая пауза.

— Чудно, — наконец произнёс Диппет, и в его глазах мелькнуло что — то похожее на одобрение.

А затем я произнесла то, что заставило бы насторожиться любого. Я выдержала небольшую паузу, позволив тишине стать плотнее.

— Директор, — начала я, и на этот раз моя улыбка стала чуть шире, чуть более девичьей и заговорщицкой. — На самом деле, с моими документами и вещами прибудет кое — кто ещё. Мой фамильяр.

Два пары опытных, видевших всякое глаз устремились на меня. Воздух в кабинете стал гуще.

— Это… змея, — закончила я, делая вид, что не замечаю их молчаливого обмена взглядами. Я сложила руки на коленях, изобразив картину невинности. — Вы позволите, чтобы она была здесь со мной? Я даю слово, она совершенно ручная.

— Если… если ты полностью её контролируешь и она не представляет опасности для других учеников… — начал Диппет, колеблясь.

— Конечно, директор! Абсолютно! — воскликнула я, и в моём голосе зазвенел искренний, детский восторг. Искусство лжи — в умении вплетать в неё правдивые эмоции.

— Тогда… ладно, я даю своё разрешение, — сдался Диппет. — А сейчас возвращайтесь в больничное крыло, мадам Помфри должна провести окончательный осмотр. За ужином в Большом зале состоится твоё распределение.

Я поклонила голову в знак благодарности. Когда мы с Дамблдором вышли в прохладный каменный коридор, тишина между нами была уже иного свойства — напряжённой, испытующей.

— Как же вам удалось выжить, мисс Лилит? — спросил он наконец. Его вопрос висел в воздухе, как паутина, ловящая каждое моё слово. Его взгляд был не просто любопытен; он был аналитичен, скальпелем вскрывающим оболочку моей истории. — Среди всего этого… мрака.

Я посмотрела прямо перед собой, на плывущие за высокими арочными окнами облака над Чёрным озером. — Только благодаря доброте директора Колдотворца, профессор. Только благодаря ему.

Больше я не добавила ни слова. Альбус Дамблдор тоже умолк, но его молчание было красноречивее любых расспросов. Я чувствовала его пронзительный взгляд на своём профиле, будто он пытался разглядеть в тенях на моём лице отголоски тех кошмаров, о которых я умолчала.

В больничном крыле медсестра, хлопающая, как встревоженная птица, ещё раз проверила меня своими заклинаниями. Светящиеся аурой палочки жужжали, как стрекозы. Вердикт был краток: «Здорова. Удивительно, но здорова».

И как будто в ответ на эти слова, в окно с лёгким стуком врезалась крупний и важного вида Орел, неся на лапе увесистый пакет из толстого пергамента. Мои вещи. Мои документы. Моё прошлое, аккуратно упакованное и доставленное к порогу нового будущего.

А где — то в глубине той посылки, свёрнутая кольцом и погружённая в магический сон для перевозки, ждала своего часа Беллатрикс. Моя единственная истинная союзница. Принцесса тьмы возвращалась в замок света не одна. И игра только начиналась.

Одежда стала её второй кожей, доспехом из теней и шёлка. Она сменила больничный халат на чёрные брюки — клёш, струящиеся вокруг ног, как дым, и укороченную рубашку из чёрного же бархата с широкими, драматичными рукавами. Поверх она накинула мантию — не стандартную ученическую, а свою: бесшовную, лишённую рукавов, она драпировалась на плечах подобно крыльям летучей мыши или облачению древней жрицы. На ногах чёрные туфли на массивной платформе тихо постукивали по каменному полу, отмеряя её шаги. Её волосы, эти идеальные, пружинистые кудри тёмного шоколада, были распущены — тёмный ореол, обрамлявший лицо с бледной, почти фарфоровой кожей. Лилит вздохнула, захлопнув крышку небольшого, но явно волшебного чемодана, который послушно сжался до размеров кошелька.

Затем её пальцы, тонкие и бледные, коснулись прохладной чешуи. На койке, свернувшись в тугой бублик, лежала Белатрикс. Её чёрная чешуя вполсилы отливала маслянистыми переливами под тусклым светом ламп больничного крыла, а на самой макушке красовалась отметина — маленькая, совершенная звёздочка из белых чешуек, будто кто — то припечатал её печатью иной, звёздной пыли. Лилит улыбнулась ей — улыбкой, которой не было ни в больничном крыле, ни в кабинете директора. Улыбкой истинной, тёплой и безоружной. В ответ змея плавно пришла в движение, скользнула по её руке и обвила шею, словно живое, дышащее ожерелье из обсидиана. Её холодное тело было странным утешением, знакомым бременем. Голова змеи устроилась на собственном хвосте, а тёмные, лишённые век глаза, казалось, сканировали пространство перед собой.

С этой живой драпировкой на плечах Лилит покинула больничное крыло. Её шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Она была ходячей загадкой: девушка с лицом ангела и змеёй — демоном на шее, её силуэт, сотканный из тьмы и бархата, растворялся в сумерках готических переходов.

Большой зал гудел, как гигантский улей. Под расписным потолком, копировавшим звёздное небо, трепетали тысячи свечей, а их свет отражался в золотых тарелках и бокалах. И повсюду — море лиц, взглядов, шёпот, нарастающий, как прибой. Темой номер один было не меню, а таинственная незнакомка, которую сам Том Реддл, полубог Слизерина, внёс в замок на руках. Сам Том восседал во главе стола, островок ледяного спокойствия в бушующем море любопытства. За пять лет он возвёл вокруг себя неприступную крепость из уважения, страха и обаяния. Элита чистокровных семей — его двор. Любые чувства, связанные с той девочкой из прошлого, были мумифицированы и заперты в самой глубокой крипте его существа. Теперь в его тёмных глазах жила лишь холодная, отточенная решимость. Он наблюдал.

В зал вошёл директор Диппет, а за ним, неся знаменитую, потертую Распределяющую шляпу, следовал Альбус Дамблдор. Гул стих, сменившись напряжённым ожиданием.

— Добрый вечер, студенты, — голос Диппета прокатился под сводами. — Позвольте представить новую ученицу, переведённую к нам из Института Колдотворца. Встречайте — мисс Лилит Денницо Певерелл .

Рядом с Томом сидел Эван Розье. Его светлые, почти льняные волосы резко контрастировали с тёмно — синими, бездонными глазами. Он присвистнул, привлекая внимание Сигнуса Блэка — брюнета с пронзительным взглядом цвета горького шоколада. Эван что — то прошипел ему на ухо, но Том не стал вслушиваться. Его внимание, как и внимание всего зала, было приковано к фигуре в дверях.

Она вошла не как новичок, робко пробирающийся к своему позору. Она вошла, как актриса на сцену. Широкая поступь, прямая спина, подбородок чуть приподнят. И эта змея! Обвившая её шею, она казалась не просто питомцем, а частью её костюма, её ауры, её заявления. Свет свечей играл на чёрной чешуе, отливая синевой и лиловым.

— Да я свои носки съем, если она попадёт на Гриффиндор! — громко заявил Лестрейндж, его рыжие волосы пылали, как его пыл.

— Спорим на сто галеонов, что она отправится прямиком в Слизерин? — парировал Эван с хищной ухмылкой.

Абракс Малфой, безупречный, с волосами цвета лунного света, лишь изрёк с надменной уверенностью: — Тут даже спорить не о чем. В ней с первого взгляда читается наша кровь.

Но тут вмешался Долохов. Его зелёные глаза, обычно насмешливые, сейчас были серьёзны. — Знаете, — его низкий голос заставил ближайших собеседников притихнуть, — в некоторых… тёмных легендах, ходящих по славянским землям, говорится, что у Падшего, у Люцифера, была фамилия Деницо. — Он сделал многозначительную паузу, заставляя каждого прочувствовать тяжесть сказанного. — И его супругу, его царицу… тоже звали Лилит. Лилит Деницо.

Воздух вокруг стола Слизерина сгустился. Том позволил себе едва заметную, внутреннюю улыбку. Жена Сатаны. Какая идеальная, богохульно — прекрасная легенда для такого существа.

Тем временем Лилит, не обращая внимания на шёпот, доносящийся со всех столов, дошла до табурета. Шляпа опустилась на её тёмные кудри. Пауза длилась несколько секунд, что для Шляпы было вечностью. Потом кожаный рот распахнулся и выкрикнул на весь зал:

— СЛИЗЕРИН!

Аплодисменты со стороны зелёно — серебряного стола были сдержанными, но явными. Лилит встала и направилась к своим новым однокашникам. Пятикурсники поспешно расступились, освобождая место в самом эпицентре внимания. Она скользнула на скамью между двумя студентами.

— Это что, настоящая змея?! — воскликнула девушка напротив, с большими, наивными голубыми глазами, широко распахнутыми от изумления.

Лилит медленно повернула к ней голову. Змея на её шее тоже повернула свою.

— Нет дорогая, это, конечно же, канарейка, — её голос прозвучал сладко, как мёд, но с едва уловимой ядовитой ноткой. — Я её перекрасила. Для остроты ощущений.

~ Хозяйка, от неё разит полукровкой и глупостью, — прошипел тихий, чуждый голосок прямо у неё в сознании. Лилит лишь прикрыла глаза, сдерживая усмешку.

Её взгляд, томный и оценивающий, скользнул по лицам. Он зацепился на мгновение на парне с иссиня — чёрными волосами и пронзительными серо — голубыми глазами — Томе Реддле. Их взгляды встретились. В его — ледяное, аналитическое любопытство. В её — нечто неуловимое, мелькнувшее и тут же погасшее, как тень от пролетающей летучей мыши. Она отвела глаза первой, с видом полного безразличия, будто только что увидела пустое место.

Затем она взяла пустой бокал, провела указательным пальцем по краю с лёгким, щекочущим нервы звуком. Бокал мгновенно наполнился густой, янтарной жидкостью, от которой в воздухе запахло пряным, явно не детским ароматом. Она сделала глоток, и её глаза снова отыскали нового объекта — парня со светло — русыми волосами и славянскими чертами лица.

— Подумать только, и Долохов здесь, — произнесла она на чистом, безупречном русском, с лёгким, почти музыкальным акцентом.

Антонин Долохов вздрогнул, будто его хлестнули по щеке, и резко обернулся. Лилит встретила его изумлённый взгляд, игриво помахав кончиками пальцев. В её глазах танцевали озорные, опасные искорки.

— Ты знаешь русский? — выдохнул он, забыв на миг о приличиях.

Лилит цокнула языком, отбрасывая прядь волос со лба. — Милый, я четыре года провела в Колдотворце. Мы там говорим на всех языках, включая язык мёртвых.

— Почему… почему ты Певерелл ась сюда? — прошептал он уже тише, наклонившись. До него уже дошли смутные слухи о её репутации там, о том, как она исчезла.

Лилит закатила глаза с театральным, преувеличенным раздражением. — Вам всем не терпится залезть в мою душу с грязными сапогами? — Она наклонилась к нему, её голос стал сладким и опасным, как сироп из белладонны. — Ты уверен, что готов заплатить цену за такое знание, Антонин?

Он отшатнулся, будто от внезапного жара. Лилит рассмеялась — звонко, открыто, и снова отвернулась к своему бокалу, оставив его в состоянии лёгкого шока. Она чувствовала на себе волны внимания. Пока она говорила с Долоховым, все делали вид, что не слушают. Теперь же украдливые взгляды снова липли к ней со всех сторон.

Внезапно рядом с ней опустилась на скамью ещё одна девушка — с миловидным лицом, обрамлённым волнами белоснежных, почти платиновых волос.

— Привет, — её голос был мягким и дружелюбным. — Я Мелисса Фоули. — У неё были светлые, как небо, глаза, полные неподдельного интереса без тени страха.

Лилит медленно повернула к ней голову. Её взгляд был не здесь. Он был где — то далеко, будто она прислушивалась к музыке, которую не слышал никто другой. Она лишь коротко кивнула, не выражая ни радости, ни неприязни.

— Я, собственно, староста Слизерина, — продолжила Мелисса, не смущаясь холодным приёмом. — Если что — то понадобится — книги, ориентирование… или помощь в том, чтобы отвадить излишне любопытных, — она бросила многозначительный взгляд на пятых курсов, — ты всегда можешь ко мне обратиться.

Лилит наконец сфокусировала на ней взгляд. В её тёмных глазах что — то мелькнуло — проблеск оценки, слабый интерес. Возможно, это была первая искренне предложенная рука помощи в этом новом, полном подозрений мире. Она снова кивнула, на этот раз чуть выразительнее.

— Спасибо, — произнесла она просто, и в этом слове не было слащавости, но не было и яда. Это была просто констатация. А затем её внимание снова уплыло куда — то вдаль, к высокому преподавательскому столу, где сидел профессор Дамблдор, чей проницательный взгляд, она знала, не отрывался от неё с момента её появления. Игра в кошки — мышки только начиналась, и Лилит была готова быть кем угодно — и кошкой, и мышью, и самой удавкой, что медленно сжимает кольца.

Лилит медленно Певерелл а на Мелиссу взгляд, словно возвращаясь из далёких, тёмных вод своих мыслей. На её губах расцвела улыбка — милая, почти девичья, но с лёгкой, неуловимой искоркой кокетства в уголках.

— Надеюсь, я не слишком побеспокою тебя, если попрошу показать, где что здесь находится? — произнесла она, и её голос зазвучал тёпло и заговорщицки.

Мелисса, пойманная на крючок этой внезапной открытости, просияла. Она тут же погрузилась в оживлённый рассказ о потайных лестницах, капризных портретах и лучших местах для уединения в библиотеке. Лилит кивала, делая вид, что внимательно слушает, но её собственный взгляд — острый, аналитический — мягко скользил по Большому залу. Она словно пыталась нарисовать в уме невидимую карту социальных связей, уловить, кто на кого смотрит, кто кем пренебрегает.

— У нас на Слизерине, знаешь ли, есть своя… элита, — понизила голос Мелисса, и в её светлых глазах вспыхнул неподдельный азарт.

Лилит тут же придала своему выражению лица заинтересованную маску, слегка наклонив голову. Интересно.

— Смотри, — Мелисса чуть указала подбородком, стараясь быть незаметной. — Этот блондин с идеальной укладкой — Абракс Малфой. Рядом — Лестрейндж и Розье, напротив — Нотт и Долохов. А тот, в центре… наш лучший студент за последнее столетие. Том Марволо Реддл.

Лилит позволила своему взгляду на мгновение задержаться на указанных фигурах, будто ставя в уме галочки. Затем она обвела взглядом остальных.

— Да, в их круг входят ещё пара старшекурсников, ну и, конечно, девушки, — в разговор легко вписалась другая, с роскошными русыми волосами и зелёными, как изумруд, глазами. Она сияла от возбуждения. — Ах, прости мои манеры! Я Друэлла Розье.

Лилит ответила лишь скупым кивком, сохраняя на лице вежливую, но отстранённую маску. Внутри же её ум работал без остановки, анализируя иерархию.

— Я и Мелисса тоже вхожи в их круг, — с лёгким, горделивым наклоном головы добавила Друэлла. Лилит не горела желанием поддерживать светскую беседу, но слушала внимательно, пытаясь понять двигатели этого подросткового культа.

— Попасть туда непросто, — пояснила Друэлла, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Нужно быть лучшим в учёбе. И, конечно, иметь подобающее… происхождение.

Лилит снова кивнула, на этот раз её взгляд задумчиво ускользнул к преподавательскому столу, к седовласому Диппету.

— Да что вы перед ней распинаетесь?! — внезапно прозвучал резкий, насмешливый голос. Это была девушка с чёрными, как смоль, волосами и колючими голубыми глазами. — Как будто она королевских кровей!

— Доротея, помолчи, — тихо, но властно остановила её соседка, старшая сестра, судя по таким же иссиня — чёрным волосам, но с тёмными, почти чёрными глазами. — Не позорь фамилию.

— Вальбурга, уйми свою сестру, — холодно бросила Друэлла, и её взгляд стал оценивающим и опасным. — Или это сделаю я.

— Девочки, давайте без ссор, — попыталась вставить мирное слово Мелисса, но её голос потонул в натянутой тишине.

Лилит же, казалось, была выше этой суеты. Она отламывала кусочки перепелиного мяса и подносила их к голове змеи, которая принимала угощение с почти церемонной грацией. Нужно будет проследить за её рационом. Добавить витаминов.

— Да как этой вообще разрешили держать в школе такую тварь?! — фыркнула Доротея, брезгливо морщась.

Лилит нарочито медленно, как в замедленной съёмке, повернула к ней голову. Белатрикс последовала за движением хозяйки, её голова замерла, а бездонные глаза уставились прямо на обидчицу. В зале вокруг них наступила тишина.

— Это не тварь, — голос Лилит прозвучал тихо, но с леденящей чёткостью. — Это Белатрикс. — На её губах играла улыбка, в которой не было ни капли тепла. — А если тебе, милое дитя, так не терпится узнать подробности… я могу рассказать. Но только если ты готова заплатить за это знание. Дорого.

Доротея побледнела, и её губы задрожали. Лилит уже открыла рот, чтобы добавить что — то ещё, но в этот момент на её плечо легла твёрдая мужская рука.

— Лилит, не стоит пугать всех в первый же день, — проговорил Антонин Долохов, и на его лице расплылась широкая, неестественно весёлая улыбка. Лишь сам дьявол знал, каких усилий стоило ему её изобразить. Внутри его трясло от страха перед этой «милой» девушкой.

— Долохов, — Лилит сбросила его руку с плеча, как будто стряхивая пыль, и повернулась к нему. — Ты вылитый брат. Такой же любитель влезать в самые… интересные моменты.

Антонин побледнел ещё больше, его глоток стал слышимым. Он слишком хорошо помнил историю, которую со сломанным голосом рассказывал его старший брат: как в Колдотворце Лилит, посмеявшись, приказала своей змее укусить его — «просто из любопытства, чтобы посмотреть, как долго продержится человек». Он выжил чудом.

Увидев его реакцию, Лилит скривила губы в брезгливой гримасе и отвернулась.

— Мелисса, — её голос снова стал светским и ровным. — Не покажешь дорогу в гостиную? Я, пожалуй, удалюсь.

Девушка, сиявшая от оказанного доверия, кивнула. Лилит поднялась, и её силуэт, укутанный в чёрные ткани, поплыл к выходу из зала, а за ней, словно преданный паж, последовала Мелисса.

Комната в подземельях Слизерина оказалась просторной, с высоким арочным окном, в которое тускло струился зеленоватый свет из глубин Чёрного озера. Пока Мелисса удалилась присматривать за младшими, Лилит открыла свой волшебный чемодан. Она аккуратно расставила на полке книги — тщательно подобранный набор: стандартные учебники, несколько нейтральных трактатов по истории магии, ничего такого, что могло бы вызвать лишние вопросы. Образ прилежной, ничем не примечательной ученицы нужно было создавать с первого дня.

Примерно через час, когда в гостиной поутихло, Лилит спустилась вниз. Нагайна, свернувшись на её шее живым ожерельем, казалось, дремала. Её появление не осталось незамеченным — десятки взглядов тут же устремились в её сторону, но Лилит прошла сквозь это море внимания, как нож сквозь масло, направляясь прямиком к камину, где плясали изумрудные язычки пламени.

— Денницо, — раздался ровный, низкий голос позади неё.

— Вообще — то, для начала неплохо бы представиться, — отозвалась она, не оборачиваясь, продолжая смотреть на огонь.

~ Хозяин, от него пахнет кровью Салазара. Сильной и старой, — прошипел в её сознании тонкий, шипящий голос Нагайны.

Лилит едва заметно кивнула.

— Том Марволо Реддл, — представился он. Его лицо было каменной маской, но в глубине тёмных глаз бушевала едва сдерживаемая буря — смесь гнева, любопытства и чего — то ещё, более личного.

— И что же вы хотите от меня, мистер Реддл? — спросила она наконец, поворачиваясь. Её взгляд был спокоен, как поверхность лесного озера в безветренный день.

Том не ответил. Он лишь бросил беглый, но властный взгляд по залу. И как по мановению волшебной палочки, гостиная опустела — студенты поспешно ретировались в спальни или библиотеку. Лилит даже бровью не повела. Она опустилась на пушистый чёрный ковёр у камина и сделала едва заметный жест. Бела тут же сползла с её шеи, извиваясь по тёмному ворсу.

— Где ты была, после того как тебя забрали из приюта? — спросил Том, сделав шаг ближе. Его тень накрыла её.

Лилит медленно запрокинула голову, глядя на него снизу вверх, с наигранным недоумением.

— Ты серьёзно поверил в ту сказку, что я сочинила для директора? — Она рассмеялась, и смех её звучал звонко и насмешливо. — Как последняя наследница двух древнейших родов могла оказаться в приюте для магловских отбросов? — Она снова залилась смехом, который странным эхом отражался от каменных стен.

Том вглядывался в её лицо, искажённое этим непонятным весельем. В нём была какая — то безумная, пугающая искренность.

— Что с тобой случилось? — его голос стал жёстче, в нём прорвалось нетерпение.

— О — о — о, мистер Реддл, — протянула она, и на её губах заиграла та же хищная улыбка, что пугала Доротею. — Вы уверены, что готовы заплатить цену за эту информацию? Ведь мёртвые, как известно, секретов не хранят. Только уносят их с собой.

Лицо Тома исказила гримаса отвращения. Слова Долохова о её «особых методах» в Колдотворце всплыли в памяти с пугающей чёткостью.

— Здесь тебе не Колдотворец, — сказал он, и каждый звук был отчеканен, как угроза. — Здесь за твои выходки можно отправиться прямиком в Азкабан, а не отделаться лёгким испугом.

Лилит лишь приподняла бровь.

— Это уже твой новый прихвостень, Долохов — младший, наябедничал? — Она снова весело покачала головой. — Все они на одно лицо! Трусливые щенки! — Она захлопала в ладоши, будто наблюдала за забавным представлением.

А в следующее мгновение всё веселье с её лица сдуло, как ветром. Черты застыли, стали непроницаемыми и холодными. Глаза поглотила непроглядная тьма.

— Ты правда думаешь, что мне всё сходило с рук просто так? — Она наклонила голову, и её взгляд впился в него, будто шипы. — Что я не платила за каждую свою выходку? Ты плохо меня знаешь, Том. Я всегда плачу по своим счетам. Просто валюта бывает разной.

Том сжал челюсти так, что на скулах выступили жёлваки. Она не помнит. Она, черт возьми, не помнит его! Волна горячей, иррациональной ненависти захлестнула его. Она когда — то, в пыли и одиночестве приюта, шептала, что будет с ним всегда. Даже после смерти. А сейчас она смотрит на него, как на пустое место.

Лилит, будто устав от спектакля, беззаботно растянулась на ковре, закинув руки за голову. Она уставилась в потолок, а Бела начала медленно ползти по её телу, её чешуя отливала в свете огня. Том, простояв так ещё несколько секунд, резко развернулся и исчез в тени коридора.

Лишь когда звук его шагов окончательно затих, Лилит позволила себе тихий, сдавленный смешок, который быстро перерос в беззвучный, истерический хохот, сотрясавший её тело. Она сжимала ладонями рот, чтобы не закричать. Помнила. Она помнила всё. Каждое слово, каждый взгляд. Но какая польза от этих воспоминаний, если у неё вырвали самое сердце и оставили на его месте ледяную, пульсирующую пустоту?

На следующее утро Лилит проснулась раньше всех. Первые лучи солнца, преломляясь в толще воды, рисовали на стенах её комнаты призрачные зеленые блики. Она подошла к окну и долго смотрела на проплывающие в мутной дали силуэты гигантских кальмаров и русалок. Потом, недовольно морщась от сырости подземелья, открыла сундук.

Оттуда появились чёрная юбка плиссе, зелёная шёлковая блуза, бельё. Холодный душ взбодрил, а магия быстро высушила её непокорные кудри, уложив их в идеальную, будто отретушированную картину. Минимум косметики — лишь тушь, подчёркивающая глубину глаз, и лёгкий блеск на губах.

Она снова подошла к сундуку. Из потайного отделения достала серебряную булавку в виде чёрной розы и приколола её с изнанки блузы, у сердца. Серьги с зелёными камнями, оттенявшими цвет её факультета. И наконец — оно. Кольцо. Массивное, из тёмного серебра, с крупным кроваво — красным камнем, похожим на застывшую каплю. Она не надела его на палец, а продёрнула через него тонкую цепь и накинула на шею. Холодный металл лег на кожу рядом с тёплым телом.

Змея, почуяв движение, проснулась и беззвучно подползла. Обвившись на привычном месте, она устроила голову на своей же петле. Лилит накинула мантию, взяла уже собранную сумку и бесшумно выскользнула из гостиной.

Её путь лежал к выходу из замка, а затем — к опушке Запретного леса. Нужно было покормить Белу, а заодно дать ей ознакомиться с новой территорией.

Сентябрьский ветер, уже по — осеннему резкий, ударил ей в лицо, развевая чёрные полы мантии. Белатрикс тут же сползла на землю и растворилась в рыжей листве. Лилит наблюдала, как гладь Чёрного озера покрывалась лёгкой рябью. Она пыталась разглядеть в глубине хоть что — то, но вода хранила свои секреты.

— Что вы здесь делаете, мисс Певерелл ? — голос прозвучал сзади, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать его.

Лилит лишь пожала плечами, продолжая смотреть на озеро.

— Выгуливаю Белу.

— Она змея. И хищник. Какой, к чёрту, выгул? Вы что, приняли её за пуделя? — в его голосе прозвучало искреннее, хотя и сдержанное, недоумение.

Лилит коротко хмыкнула.

— Ну, извините за антропоморфизм, — нарочито медленно обернулась она, развела руки и сделала легкий, насмешливый реверанс. — Она мой фамильяр. А ваш драгоценный лесничий, завидев её, либо прикончит на месте, либо сам отойдёт в мир иной от её яда. — Последнее было сказано с такой сладкой, кровожадной убедительностью, что по спине пробежал холодок.

Она снова отвернулась к озеру, давая понять, что разговор окончен.

~ Хозяйка! — в её сознании прозвучал возбуждённый шип. ~ Я там видела единорога! Настоящего!

Лилит не смогла сдержать улыбку. Она присела, позволив змее подползти, и погладила её по голове, где белела звёздная отметина. Та тут же обвилась вокруг её запястья, а затем плавно переползла на шею.

Ты ведёшь себя как дитя, увидевшее новую игрушку, — мысленно послала она.

~ Я и есть дитя! — обиженно прошипела Нагайна, прижимаясь холодной чешуей к её коже.

Лилит рассмеялась, и этот смех прозвучал на удивление естественно. Затем, не удостоив Тома больше ни взглядом, ни словом, она направилась обратно к замку. Том же остался стоять на месте, его проницательный взгляд был прикован к её спине. Этот странный, односторонний диалог… Она понимала змею. Значит ли это, что она говорила на парселтанге? Или это была какая — то иная, более тёмная форма связи, обретенная через фамильяра?

Когда Лилит вошла в Большой зал, за её спиной, словно тень, следовал Том Реддл. Она нашла глазами Мелиссу и опустилась на скамью рядом.

— Ты когда успела встать? — удивилась та, откладывая тост.

— Белу нужно было отправить на охоту, — просто ответила Лилит, наливая себе чашку крепкого чёрного кофе.

Услышав своё имя, змея приподняла голову и устремила безразличный взгляд на Мелиссу, а затем, будто что — то сообразив, медленно кивнула ей, словно приглашая к контакту.

— Боже, Белочка, да ты же совсем ручная! — восхищённо прошептала Мелисса и осторожно провела пальцем по прохладной чешуе.

— Она обожает ласку, — подтвердила Лилит с лёгкой, тёплой улыбкой. — А если её ещё и угостить чем — нибудь вкусным, она, возможно, даже разрешит тебе поносить её. На время.

Эта сцена — опасная змея, наслаждающаяся поглаживаниями, и её загадочная хозяйка — притягивала взгляды всего зала. Но за столом Слизерина царило настороженное молчание. Предупреждения Долохова, переданные по цепочке, сделали своё дело.

~ Хозяйка, я чую страх. Густой и кислый, — донеслось до сознания Лилит.

Та лишь фыркнула про себя. Конечно. Малыш Томи уже успел посеять нужные семена.

— Какой у нас первый урок? — спросила она, разбивая тишину.

— Защита от Тёмных искусств, два парных с Гриффиндором, — откликнулась подошедшая Друэлла.

Лилит кивнула в знак благодарности и углубилась в завтрак.

И в этот момент над головами студентов пролетела тёмная тень, сопровождаемая мощным взмахом крыльев. Все взгляды устремились к потолку, где парил огромный чёрный орёл с пронзительным жёлтым взглядом. Лилит, не проявляя ни малейшего удивления, встала и подняла руку. Птица спикировала вниз, с ловкостью, невероятной для своего размера, зацепилась когтями за толстую ткань её мантии и устроилась, как на насесте. Орёл и змея на шее Лилит обменялись абсолютно равнодушными взглядами.

Не обращая внимания на всеобщий ступор, Лилит угостила орла полоской бекона, а ловкими пальцами принялась отвязывать от его мощной лапы маленькую, будто игрушечную, сумку из чёрной кожи. Как только задача была выполнена, орёл, не издав ни звука, оттолкнулся и взмыл ввысь, исчезнув в одном из окон.

Лилит положила сумку на стол, лёгким движением палочки исправила небольшие затяжки на мантии и снова села, как ни в чём не бывало.

В Большом зале воцарилась гробовая тишина. Первыми опомнились слизеринцы — они, стараясь сохранить лицо, демонстративно вернулись к еде. Долохов, сидевший среди приближённых Тома, что — то быстро прошипел. Те бросили короткие, оценивающие взгляды на Лилит и кивнули, принимая к сведению ещё одну странность новой ученицы.

— Лилит, что это… что это было? — наконец выдохнула Мелисса, не в силах отвести глаз от окна.

— Это мой личный почтальон, — шутливо ответила Лилит, открывая сумку. — В Англии помешаны на совах. А в других частях света для этих целей используют воронов, ястребов… или орлов.

— Но… твоя змея! Она даже не пошевелилась! — Друэлла смотрела на Белу с суеверным страхом.

— Дорогая, этот орёл полгода таскал её в специальном контейнере через пол — Европы, — Лилит усмехнулась, доставая из, казалось бы, крошечной сумки толстый учебник. — Долгое соседство вырабатывает определённое… взаимное безразличие.

— Но… как? — Мелисса смотрела то на маленькую сумку, то на огромный учебник.

— Расширение пространства, облегчение веса и временное уменьшение для удобства переноски, — перечислила Лилит, как самые простые вещи. — Стандартный набор для дорожной сумки серьёзного мага. Птице с ней летать удобнее.

Переложив нужные книги в обычную школьную сумку, она снова уменьшила волшебную и забросила её внутрь. Затем допила кофе. Девушки переглянулись, впечатлённые и немного оглушённые такой демонстрацией. Завтрак продолжился, но в воздухе витало понимание: Лилит Денницо Певерелл — не просто новая ученица. Она — событие. И все, от первокурсников до преподавателей, теперь были лишь зрителями в её личном, загадочном спектакле.

Лилит вошла в класс по Защите от Тёмных искусств. Она бросила взгляд на преподавателя — это была Луиза Аббот, преподаватель по Защите от Тёмных искусств. Ей было около сорока, но для волшебника это был самый расцвет сил. У неё были каштановые волосы, собранные в свободную косу. Одета она была в чёрное платье — футляр длиной до пола, с золотыми пуговицами на талии. Сверху на ней был чёрный пиджак с золотой отделкой и белым жабо.

Лилит прошла к стороне Слизерина и направилась к третьей парте, где сидела Мелисса. Лилит с большим удовольствием села бы на самую заднюю парту, если бы та была полностью свободна. Мелисса улыбнулась Лилит, а после начала доставать учебник, пергаменты, чернила и перо. Лилит последовала её примеру.

Прозвенел колокол, обозначающий начало занятий. Лилит откинулась на спинку стула и начала рассматривать учеников. Она посмотрела на переднюю парту, где сидели Том Реддл и Абракс Малфой.

— Дорогие студенты, — проговорила профессор Луиза, поднимаясь из — за своего стола и подходя к доске. — Сегодня мы будем изучать заклинание «Патронус». Кто знает, что это за заклятие?

В воздух поднялась рука Тома. Очевидно, что только он знал про это заклинание. Лилит про себя усмехнулась, вспомнив, как раньше, ещё в детдоме, они вечно соревновались, кто лучше ответит на вопрос учителя. Лилит подняла точно такую же руку.

— Мистер Реддл, — проговорила профессор.

— Патронус — это магическая защита, которая выглядит как серебристое животное. Он является воплощением позитивных мыслей и счастья заклинателя. Его используют для защиты от дементоров. Это основная функция заклинания. Дементоры питаются счастьем и вызывают чувство отчаяния, а Патронус их отгоняет. Также для общения. Иногда Патронусы могут передавать сообщения. Чтобы его вызвать, нужно сконцентрироваться на очень счастливом воспоминании. Произнести заклинание: «Экспекто Патронум!» (Expecto Patronum!) и направить волшебную палочку на цель.

Профессор одобрительно кивнула.

— Десять очков Слизерину! — Она заметила руку Лилит. — Мисс Певерелл , вы хотите что — то добавить?

— Да, профессор. Заклятие «Экспекто Патронум» само по себе светлое заклятие. Как и сказал мистер Реддл, чтобы его вызвать, нужно вспомнить самое счастливое воспоминание. Но вот не все знают, что если у человека нет таких воспоминаний, то вместо белоснежного зверька или просто клубка пара, может появиться чёрный зверёк. Это можно считать, как противоположность стандартному. Только разница между ними в том, что — если волшебник не обладает большим резервом магии, он не сможет вызвать такой патронус.

— Я никогда об этом не слышала, — проговорила профессор, и вся аудитория уставилась на Лилит.

— О, неудивительно, профессор, — сказала Лилит. — Я сама узнала об этом по чистой случайности. — Она проигнорировала взгляд Тома, наполненный странными эмоциями. — Могу продемонстрировать.

— Да, конечно, мисс Певерелл .

Лилит улыбнулась и пошла к преподавателю. Достав свою палочку, все ошарашенно посмотрели на её ало — красную палочку с красным рубином в начале.

— Экспекто Патронум! — Лилит взмахнула палочкой, и из неё вырвался чёрный клуб дыма. Через секунду в аудитории появилась девятихвостая лиса, полностью чёрная, только её глаза сияли белым.

Профессор восторженно улыбнулась.

— Двадцать баллов Слизерину! — сказала она.

Лилит сдержанно поблагодарила и рассеяла патронуса, пройдя обратно к своей парте. Тут со стороны Гриффиндора послышался женский голос.

— Профессор, а может мисс Певерелл сможет вызвать и обычного патронуса? — спросила девушка с рыжими волосами, с вызовом глядя на Лилит.

— Мисс… — начала Лилит, намекая, что она не знает, кто она.

— Прюэт.

— Так вот, мисс Прюэт, — продолжила Лилит. — Как и говорилось ранее, заклинание Патронус могут вызвать только те, у кого есть счастливые воспоминания. — Она сделала паузу, чтобы все поняли намёк, а после продолжила. — Я такими не обладаю. — И равнодушно отвернулась.

Девушка покраснела от возмущения. Лилит же было абсолютно всё равно.

На первом уроке они писали конспект по этому заклятию, а уже на втором начали пытаться его вызвать. Лилит же скучающе сидела у стены и читала книгу.

— Мисс Певерелл , может, вы попытаетесь вызвать обычный патронус? — спросила профессор, её голос звучал мягко и ободряюще.

Лилит подняла на неё взгляд, её губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка.

— Профессор, у меня было тяжёлое детство, да и после него не лучше. У меня просто нет счастливых воспоминаний, — ответила она, её голос звучал ровно и безэмоционально.

Рядом с Лилит стояли прихвостни Тома, внимательно слушая их разговор.

— Вы в этом уверены? — спросила профессор, её брови слегка приподнялись.

— Абсолютно, — твердо ответила Лилит.

В этот момент у одного из учеников вышел патронус, но не обычный, а чёрный — это была змея. Лилит не удивилась, ведь знала, что у Тома также не было счастливых воспоминаний.

— Мистер Реддл, поздравляю, — проговорила профессор. — Десять очков Слизерину.

Том кивнул и направился туда, где сидела Лилит, погружённая в чтение книги. Он молча сел рядом с ней на стул.

— Говорила, что не помнишь, а сегодня, как тогда, в детстве, снова соревнуешься на уроках., — прошипел Том, его взгляд был прикован к Лилит.

Лилит даже не подняла взгляда. Она просто пожала плечами и продолжила читать.

~ Хозяйка, лучше не игнорируй его, — прошептала Белатрикс, её шипение было едва слышно.

Лилит хмыкнула, но продолжила читать книгу.

— Вот лучше бы послушала своего фамильяра, — прошипел ей Том.

— Мистер Реддл, — Лилит наконец подняла взгляд от книги и посмотрела прямо ему в глаза. Она не обратила внимания, как рядом стоящие слизеринцы напряглись. — Что я могу ответить человеку, который упорно продолжает утверждать, что мы с ним знакомы с детства? Хотя я не припоминаю, чтобы когда — то была с вами знакома.

Она ещё пару секунд смотрела ему в глаза, а затем, потеряв интерес, вновь вернулась к чтению. Том же сжал руку до такой степени, что костяшки побелели, а вены выступили. Он смотрел на Лилит и не мог понять: она врёт или действительно не помнит? Он бы ей поверил, если бы не знал, как хорошо она умеет лгать.

Ночь опустилась на замок, как чёрный бархатный занавес. Луна, бледная и холодная, пробивалась сквозь высокие витражи, отбрасывая причудливые тени на каменные плиты коридоров. Воздух был пропитан запахом старого пергамента, воска и далёких заклинаний. И в этой тишине, среди гулких залов и шепчущих портретов, словно тень, скользил Том Реддл.

Его шаги не издавали ни звука. Но внутри — буря.

Неужели она действительно забыла меня?

Мысли крутились вокруг одного имени: Лилит Деницо. Та самая девочка из приюта, с которой он когда — то делил хлеб, страх и первые проблески магии. С кем плёл тайные клятвы в подвалах, где свет не видел лет. А теперь — будто чужая. Спокойная. Холодная. Как будто их прошлое — всего лишь сон.

Он резко свернул за угол и вошёл в старый, полузаброшенный кабинет. Здесь пахло пылью, мхом и забвением. На стенах висели портреты давно умерших профессоров, их глаза следили за каждым движением. В центре комнаты стоял массивный стол, окружённый партами, покрытыми слоем времени. За ним уже ждали его — те, кто верил в него больше, чем в самого себя.

— Мой лорд, — раздался хор голосов. Все встали, склонив головы.

— Садитесь, друзья мои, — произнёс Том. Его голос был мягок, почти ласков, но за этой мягкостью чувствовалась сталь. Он прошёл к главному месту, и остальные послушно заняли свои позиции.

За его спиной — Абракс Малфой, гордый, как феникс. Рядом с ним — Мелисса Фоули, её взгляд скользил по углам, словно она искала невидимую угрозу. Напротив — Сигнус Блэк, с насмешливой складкой у рта. Место рядом с Малфоем пустовало — символично. Долохов и Лестрейндж — дальше по правую руку. Розье и Вальбурга Блэк — напротив. Только их поток. Только они. Ни старших, ни младших. Сегодня — только правда.

— Мелисса, — Том склонил голову, его тёмные глаза впились в голубые. — Что ты скажешь о Деницо?

Девушка подняла лицо. На мгновение в её взгляде мелькнуло замешательство — но она быстро взяла себя в руки.

— Она… странная, мой лорд. Сегодня утром заметила на ней цепочку с кольцом. Красный камень в форме сердца. Обычное украшение — если бы не сила, что исходит от него. Такая, что волосы на затылке встают дыбом.

Она замялась, пальцы нервно теребили край рукава.

— А ещё на её чемодане — не просто запирающее заклятие. Это проклятие. Если кто — то попытается его снять… — она понизила голос, — …он пожалеет об этом до конца своих дней. И вчера вечером, когда она пришла, невербально наложила на кровать чары: подавление внимания и… маскировку ауры магии. Глубокую. Профессиональную.

Том едва заметно усмехнулся. Интересно.

— Долохов, — обратился он, — что известно о её прошлом?

Антонин тяжело вздохнул.

— Мой брат учился с ней в Колдотворце. Отказался говорить подробности. Сказал: «Если она узнает, что я проболтался — голову снесёт». Предупредил: не вмешиваться. Она устранит любого, кто посмеет вмешаться. — Он помолчал, потом добавил — И, если она попросит плату за информацию — лучше отказаться. Потому что эта плата может стоить жизни. Она сама раскроет свои карты в подходящее ей время.

Все переглянулись. Вальбурга побледнела.

— Ещё кое — что, — продолжил Долохов. — Года три назад в Австралии ходили слухи о ковене ведьм. Они нашли девочку — лет одиннадцати, не больше. С такой силой, что никто не мог сравниться. Она страдала… будто её вырвали из семьи. Они решили… лишить её сердца.

Тишина повисла, как нож над горлом.

— Да, — Долохов кивнул. — И им это удалось. Сердце превратили в кольцо с красным рубином.

— Неужели это она? — прошептал Розье.

— Тогда всё встаёт на места, — сказал Абракс.

— Может, совпадение? — неуверенно предположила Вальбурга.

Том молчал. Его разум работал, как часовой механизм. Если она действительно без сердца… тогда она не лгала. Просто не помнит. Не может чувствовать.

— Но как можно жить без сердца? — спросила Мелисса.

— Очень легко, — ответил Том, глядя прямо в её глаза. — Ты не связан эмоциями. Не колеблешься. Не боишься.

Он не стал продолжать. Все поняли.

— Что предлагаете, мой лорд? — спросил Абракс.

— Нам нужны сильные волшебники. А она — одна из самых сильных.

— Вы хотите привлечь её к нам?! — вырвалось у Долохова.

Том медленно обвёл всех взглядом.

— Сначала узнаем правду. Устроим для неё… спектакль.

Мелисса — будешь её лучшей подругой. Вальбурга — держись на расстоянии, но тоже играй роль. Передайте Друэлле — пусть присоединится.

Долохов — используй русский, найди общий язык. Малфой — будешь старшим братом. Розье и Лестрейндж — выводите её на эмоции. Особенно на гнев.

А ты, Сигнус, — заставь её влюбиться в себя.

Проверим, действительно ли она бессердечна.

Все кивнули. План был одобрен.

Но никто не знал, что Лилит Деницо уже стояла в тени за дверью. Её губы тронула ледяная улыбка. О, мальчики… вы даже не представляете, с кем играете.

— — —

На следующий день Лилит шла по коридорам Хогвартса, будто погружённая в себя. За ней, болтая без умолку, следовала Мелисса. Но Лилит уже не слушала. Её мысли были далеко — в том самом приюте, где Том впервые назвал её «своей».

Проклинаю тот день, когда я решила вернуться сюда. Зачем? Чтобы снова видеть его?

Она подняла взгляд на потолок. В груди кольнуло. Не болью — пустотой.

Эта дурочка Мелисса… кажется невинной, а на деле — змея в шелках.

Внезапно её шею коснулось холодное тело.

~ Хозяйка, — прошипела Бела, её змеиная голова повернулась к заброшенному туалету. — Там… Тайная комната. Я чувствую Короля Змей.

Лилит погладила змею, не отвечая.

— Лилит! — возмутилась Мелисса. — Ты меня вообще слушаешь?

— Конечно, дорогая, — улыбнулась Лилит, возвращаясь в реальность.

Вдали показалась массивная фигура.

— Кто это? — спросила она, будто невинно.

— Хагрид. Полувеликан, — с презрением ответила Мелисса.

Лилит лишь хмыкнула. Ещё один питомец Дамблдора.

— Я слышала, он притащил какую — то зверюшку…

— Волчонка, — добавила Мелисса.

Лилит резко остановилась. Глаза вспыхнули.

— И как он его сюда привёз?

— Дамблдор.

Она снова пошла, не оглядываясь. Но в душе уже зрел план.

— — —

После уроков Лилит отправилась в самую глухую часть замка — заброшенное крыло, где когда — то располагалась библиотека чёрной магии. Стены здесь были покрыты чёрной плесенью, а воздух густ от старых заклятий и запаха гниющих томов. Именно туда её «случайно» загнали Розье и Лестрейндж.

— О, смотри, Рудольфус! — насмешливо воскликнул Розье, выходя из — за колонны. — Кажется, наша новая «звезда» заблудилась.

Лестрейндж, высокий и худощавый, с холодным блеском в глазах, медленно захлопнул за ней дверь.

— Не совсем заблудилась, — произнёс он. — Просто решила прогуляться… без свиты.

Лилит не обернулась. Она стояла у окна, спиной к ним, глядя на закат, окрашивающий озеро в кроваво — красный.

— Если вы пришли поболтать — я занята, — сказала она спокойно, не повышая голоса.

— А если мы пришли проверить, насколько ты настоящая? — Розье сделал шаг вперёд. — Все шепчут, что ты — последняя из рода Деницо и Певерелл . Что ты убивала в Колдотворце. Он усмехнулся. — Но, может, это просто сказки для слабаков?

Лилит медленно повернулась. Её лицо было безмятежным. Но в глазах — лёд.

— Вы хотите проверить мою силу? — спросила она, почти ласково. — Тогда не будем терять время.

Не дожидаясь ответа, Лестрейндж выхватил палочку.

— Crucio!

Проклятие боли ударило в воздух — но не достигло цели. Лилит даже не шевельнулась. Вокруг неё вспыхнул полупрозрачный щит, сотканный из древних рун, мерцающих золотисто — чёрным светом.

— «Щит Предков», — прошептала она. — Вы, видимо, не знаете, что это проклятие не работают на тех, кто не боится боли.

Розье зарычал и метнул:

— Sectumsempra!

Невидимые клинки рассекли воздух — но в метре от Лилит остановились, как будто врезались в невидимую стену.

— «Жезл Перуна», — сказала она, поднимая руку. — «Гром не тронет того, кто стоит в правде».

Из её ладони вырвался сноп бело — синего света. Он не ударил — он проник. Розье вскрикнул, пошатнулся, его палочка вылетела из руки и раскололась пополам.

— Что за…? — выдохнул Лестрейндж.

— Это не английская магия, — сказала Лилит, делая шаг вперёд. — Это древнерусская. Магия крови, костей и клятв. Та, что не нуждается в палочке.

Она подняла вторую руку.

— «Да взыщет земля грехи ваши».

Пол под ногами парней задрожал. Из трещин выползли корни — чёрные, как смоль, живые. Они обвили лодыжки, потянули вниз. Лестрейндж попытался вырваться, но корни впились в плоть, как змеи.

— «Да очистит огонь душу вашу от лжи».

Из её уст вырвалось пламя — не красное, а белое, как раскалённая сталь. Оно не жгло тело — оно выжигало страх. Оба закричали, падая на колени.

— Мы… мы только выполняли приказ! — задыхаясь, выдавил Розье.

— Приказ? — Лилит наклонилась, подняла обломок его палочки. — От кого? От лучшего ученика Хогвартса?

Она усмехнулась — горько, с презрением.

— Скажите ему… — её голос стал тише, но каждое слово резало, как лезвие, — …что я разочарована. Если он считает, что такие, как вы, способны испытать меня — он либо глуп, либо уже перестал быть тем, кем был.

Она отбросила обломок.

— Передайте: «Если хочешь узнать правду — приходи сам. Не прячься за спинами бездарей».

Корни исчезли. Огонь угас. Но Розье и Лестрейндж остались на коленях, дрожа, будто их души всё ещё горели.

Лилит развернулась и вышла, не оглядываясь. За её спиной Бела тихо прошипела:

~ Хозяйка… он услышит.

— Пусть услышит, — ответила Лилит, направляясь к лестнице. — И пусть решит: друг он мне… или враг.

— — —

Я знал, что всё пойдёт не так, ещё до того, как они вернулись.

Не по выражению их лиц — о нет, я научился читать людей гораздо глубже. По тишине.

Розье никогда не молчал после «успеха». Он хвастался, смеялся, требовал признания. А сегодня он шёл по коридору, опустив голову, будто его высекли розгами. Лестрейндж — тот вообще держался за стену, как раненый зверь. Его пальцы дрожали. Не от страха. От стыда.

Они нашли меня в библиотеке — в том самом углу, где свет едва касался полок с запрещёнными томами. Я делал вид, что читаю трактат по древней алхимии. На самом деле — ждал.

— Мой лорд… — начал Розье, голос сел, как у мальчишки, пойманного на краже.

Я не поднял глаз.

— Говори.

— Мы… попытались вывести её на эмоции. Проверить силу.

— И?

Лестрейндж вдруг упал на колени. Прямо посреди библиотеки. Без приказа. Без пафоса. Просто — не выдержал.

— Она… она нас сломала, — прохрипел он. — Не заклятиями. Не проклятиями. Чем — то… древним. Словно сама земля встала против нас.

Теперь я поднял взгляд.

— Подробнее.

Розье сглотнул.

— Мы использовали Crucio. Sectumsempra. Оба — отброшены. Щит… не из магии, которую мы знаем. Он светился рунами. Потом… она сказала что — то на странном языке. Корни выползли из пола. Огонь — белый, не красный — выжигал… не плоть. Что — то внутри.

— Она поставила вас на колени? — спросил я тихо.

— Да, — прошептал Лестрейндж. — Но не силой. Мы… сами не могли стоять. Как будто перед ней — только, так и положено.

Я медленно закрыл книгу. Звук щелчка прозвучал громче удара.

— И что она сказала?

Розье замялся. Потом, с явной неохотой:

— Она… передала вам послание, мой лорд.

— Говори.

— «Если хочешь узнать правду — приходи сам. Не прячься за спинами бездарей».

Тишина.

Я встал. Подошёл к окну. За стеклом — луна, чёрные ветви Запретного леса, тень совы, скользящей над озером. Всё было так же, как всегда. И всё же — ничего уже не было прежним.

Она знала.

Она всегда знала.

Я повернулся к ним.

— Встань, Лестрейндж.

Он поднялся, держась за край стола.

— Вы оба нарушили план. Действовали самовольно. И проиграли не просто дуэль — вы проиграли честь.

Розье побледнел.

— Но мы хотели…

— Вы хотели доказать, что достойны моего доверия, — перебил я. — Вместо этого доказали, что не понимаете даже сути вашей задачи.

Я не просил вас испытывать её. Я просил вас наблюдать. Узнать, как она реагирует на давление. А вы — как дети, бросились в бой с игрушечными мечами против воина, что сражался в войнах, о которых вы даже не слышали.

Я подошёл ближе. Голос стал тише — и опаснее.

— Если бы она захотела — вы были бы мертвы. А она лишь заставила вас увидеть своё ничтожество. Это милость. Не забывайте этого.

Они молчали. Головы опущены. Впервые за всё время — без тени гордости.

— Уйдите, — сказал я. — И, если хоть один из вас посмеет поднять на неё руку снова — я сделаю так, что вы пожалеете, что родились вовсе.

Они вышли. Быстро. Тихо.

Я остался один.

Подошёл к зеркалу в дальнем углу — старинному, в чёрной раме, подаренному мне одним из профессоров за «образцовое поведение». В отражении — идеальный ученик. Вежливый. Умный. Надёжный.

Но внутри — ярость.

Не на них. На себя.

Я недооценил её.

Я думал, что могу играть с ней, как с шахматной фигурой. А она — не фигура. Она — царица, что сама решает, когда и куда ходить.

И она только что бросила мне вызов.

«Приходи сам».

Хорошо.

Я приду.

Но не как «лучший ученик Хогвартса».

А как тот, кем я становлюсь в темноте — когда маска падает, и остаётся только жажда власти.

Я достал из кармана кольцо с черным камнем.

— Ты хочешь, чтобы я пришёл? — прошептал я. — Тогда знай: когда я приду… ты больше не сможешь притворяться, что не помнишь меня.

Я надел кольцо на мизинец.

Оно не обожгло. Не сжало. Просто… признало.

И в этот момент я понял:

она не просто помнит.

Она ждала.

* * *

Вечер в Большом зале был обычным: свечи парили в воздухе, студенты болтали, смеялись, спорили о домашках. Но Лилит Деницо не ела. Она наблюдала.

Её взгляд следил за Хагридом — громилой с добрым сердцем и катастрофическим чутьём на опасность. Он незаметно (или так думал) набивал карманы хлебом, куриными ножками и даже куском пирога с черникой. Его движения были торопливыми, почти виноватыми.

Он прячет что — то, — подумала Лилит. Или кого — то.

Она встала. Медленно. Грациозно. Как кошка, решившая, что пора охотиться.

Сразу за ней, как тень, двинулся Сигнус Блэк. Он выполнял приказ: «следить, но не вмешиваться». Только вот он опоздал на долю секунды.

Едва Лилит вышла за дверь — из ниши между колоннами выскочило существо.

Не собака. Не волк.

Дитя двух оборотней.

Его шерсть была чёрной, как смоль, глаза — жёлтыми, полными первобытного голода. Оно не рычало. Оно молчало, пока не впилось клыками в её шею.

Боль ударила, как молот по стеклу — резкая, хрустящая, разрывающая плоть. Кровь хлынула тут же. Но Лилит не закричала. Не дрогнула. Вместо этого — невербальное заклинание, вырванное из глубин инстинкта:

— Repello bestiam!

Волчонок взлетел в воздух, как тряпичная кукла, и влетел обратно в Большой зал — прямо над головой Сигнуса, который только — только выскочил наружу.

— Что чёрт…?! — выдохнул он, отшатнувшись.

Где — то из — за спины Хагрида послышался голос Малфоя: — Мне вмешаться?

— Нет, — коротко ответил Том.

Но Лилит уже действовала дальше.

— Белактрис!

Её змея, мгновенно сползшая с плеча, ударила, как молния. Тело змеи обвило волчонка, сжимая его в железных кольцах. Зверь завыл — коротко, отчаянно.

— Кусай! — приказала Лилит, голос ледяной, но дрожащий от боли.

Бела впилась зубами в шею зверя — точно в то же место, куда тот укусил её. Кровь брызнула на каменные плиты.

— НЕТ! — заревел Хагрид, выскакивая из тени. — Это невинное существо!

— Невинное? — Лилит повернулась к нему, лицо перекошено от боли, но глаза — как два лезвия. — Оно напало на меня без предупреждения. А ты — притащил его в школу, как щенка!

Она подняла палочку.

— Immobulus!

Хагрид замер, будто вкопанный. Его глаза метались в панике.

Лилит подошла к зверям. Погладила Белу по голове. Та послушно выползла к ней, оставив волчонка лежать на спине, задыхающегося, но живого.

— Мелисса, — сказала она, не повышая голоса, — отнеси Белу в гостиную. И позаботься, чтобы ей дали зелье от усталости.

Мелисса, бледная как смерть, кивнула и, дрожа, взяла змею.

Теперь Лилит повернулась к Большому залу. По шее стекала кровь. Из глаз — тоже. Но шаги её были твёрдыми. Голос — чётким, как клинок, вынутый из ножен.

— Я — Лилит Деницо Певерелл , последняя из древнего рода, признанного Министерством магии Австралии.

Я требую наказания для Рубилуса Хагрида за незаконное привлечение на территорию Хогвартса детёныша двух оборотней — существа, запрещённого к содержанию согласно Приказу №13.

Она остановилась у преподавательского стола. Все замерли. Даже Дамблдор перестал жевать.

— Согласно тому же приказу, — продолжила она, — нападение на последнего представителя древнего рода, совершённое полукровкой или маглорождённым, влечёт за собой смертную казнь. Даже если нападение было неумышленным.

Директор Диппет побледнел.

— Мисс Певерелл … вы истекаете кровью…

— Это не отменяет закона, сэр, — ответила она. — Либо вы исключаете Хагрида. Либо я лично отправлю запрос в Министерство. А там… — она сделала паузу, — …я знаю людей, которые не станут церемониться с «питомцем Дамблдора».

Диппет переглянулся с профессорами. Дамблдор молчал, но в его глазах мелькнуло что — то — не гнев, а тревога.

— Хорошо, — сказал директор. — Рубилус Хагрид исключается из Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс за нарушение правил безопасности и незаконное содержание опасного существа.

Лилит кивнула. И в этот момент ноги подкосились.

Том Реддл подхватил её раньше, чем она коснулась пола.

— Я провожу её в лазарет, — сказал он спокойно, но в голосе звенела сталь.

Никто не посмел возразить.

— — -

Он думал про себя: «Она какой — то демон». Из шеи Лилит текла кровь — сильный, непрерывный поток, но она не обращала внимания, спорила с директором Диппетом, требуя исключения для этого полувеликана. Том наблюдал за ней с холодным интересом, осознавая, что после увиденного желание обладать ею только усилилось — во всех смыслах. Уже мысленно отменяя приказ Сигнусу Блэку, чтобы тот перестал пытаться её соблазнять — сейчас она была слишком... особенной.

Он крепко сжал холодную кисть её руки, словно подавая ей молчаливую поддержку.

Шаг за шагом он поспешил к больничному крылу. Дверь перед ним бесшумно открылась — это был Малфой, словно тень следовавший за лордом.

Лазарет был тих, как гробница. Свечи в серебряных подсвечниках мерцали, отбрасывая дрожащие тени на белоснежные простыни и полки с зельями. Воздух пах лавандой, горьким корнем мандрагоры и чем — то ещё — металлическим, почти медным. Кровью. — Целитель Селви, нужна ваша помощь, — Том сдержанно обратился к женщине, вышедшей из своего кабинета. Она окинула взглядом Лилит и указала на кровать рядом. — Что случилось с мисс Певерелл ? Снова — последний слово было произнесено тихо и словно с тревогой. — Детёныш оборотней, которого привёз в Хогвартс мистер Хагрид, напал на неё, — ответил Том ровно, не скрывая своей озабоченности.Целительница ошарашенно посмотрела на него, затем на Абракса, после чего начала медленно проверять состояние девушки с помощью заклятий.

Целительница Селви металась между шкафами, её чёрная мантия хлестала по пяткам, как разгневанная змея.

— Четыре флакона кровоостанавливающего — это предел, — процедила она сквозь зубы, вытаскивая из ящика ещё одну склянку. — Дайте ей больше — и почки откажут к утру. А если повезёт — только слепота.

Но Лилит не глотала.

Я чувствовала, как зелье катилось по горлу — и тут же отторгалось. Моё тело, пропитанное ядом оборотня, отказывалось принимать чужую магию. Каждый глоток вызывал спазм, будто внутренности сжимались в кулак.

Проклятье… Не сейчас. Не перед ним.

Том стоял у подножья кровати, неподвижный, как статуя. Но я чуствувала — в его глазах мелькало то, чего он никогда не допускал: беспомощность.

— Дайте мне, — сказал он. Голос — ровный. Но в нём дрожала сталь.

Селви на миг замерла, потом протянула ему первый флакон. Том не колеблясь, выпил содержимое. Затем наклонился надо мной.

И поцеловал.

Не страстью. Не нежностью.

А необходимостью.

Его губы были холодными, но решительными. Он осторожно приоткрыл мои губы языком и влил зелье внутрь — медленно, точно, как алхимик, смешивающий яды. Я почувствовала, как магия проникает в кровь — уже не как чужеродная сила, а как часть его самого.

Он использует свою магию как проводник…

Абракс Малфой, стоявший у двери в тени, чуть не отвёл взгляд. Его пальцы сжали край мантии. Он понял: это не романтика. Это расчёт. Но и не только. В этом жесте была странная, почти болезненная забота — та, что Том позволял себе лишь тогда, когда думал, что никто не видит.

Так повторилось четыре раза.

После последнего поцелуя рана на шее наконец затянулась. Но не исчезла. На коже остался длинный, извилистый шрам — от ключицы до самой челюсти. Тёмно — розовый, с едва заметным мерцанием: след древнего проклятия и укуса существа, рождённого в лунном безумии.

Ты уязвима, — шепнул он мне в голове. И теперь все это видят.

Но я не опустила глаза.

Пусть смотрят.

Пусть боятся.

Потому что шрам — это не слабость.

Это знак.

Знак того, что я выжила.

И что следующий, кто осмелится укусить меня, получит не просто укус в ответ —

а смерть.

Том выпрямился. Его пальцы на мгновение коснулись края шрама — будто проверяя, реален ли он. Потом он отступил, словно возвращая себе маску «лучшего ученика Хогвартса».

Но я уже знала правду.

В ту ночь, в лазарете, между нами произошло нечто большее, чем передача зелья.

Мы обменялись чем — то невидимым.

Чем — то, что связало нас сильнее, чем клятвы или проклятия.

И ни один из нас не собирался отпускать другого.

И наконец — то я погрузилась в спасительную темноту.

Том мельком заметил, как целитель сняла с шеи девушки кулон и кольцо.

— Мистер Реддл, попрошу сохранить это до полного пробуждения мисс Певерелл , — сказала целительница сурово. Том кивнул и аккуратно положил украшения в карман мантии.

— Она проспит ещё некоторое время, — сообщила целительница, внимательно проверяя её состояние. — Можете не волноваться, с ней будет всё в порядке.

Том кивнул и вместе с Абраксом направился на выход из больничного крыла. Они молча шли по уже опустевшим коридорам, каждый погружён в свои мысли.

Войдя в гостиную, том ощутил, как в ноги ему бросилась знакомая змея Лилит.

~ Где моя хозяйка? ~ — прошипела она, явно взволнованная.

~ С ней всё в порядке, она в медицинском крыле, — прошипел в ответ Том.

~ Отведи меня туда, Слизерин! ~ — потребовала змея.

Том ошарашенно посмотрел на неё, пытаясь понять, как она узнала, что он наследник Слизерина. Потом покачал головой.

~ Завтра. — ответил он спокойно, поднимая змею на руки. Та с радостью обвила его шею, как обычно делала с Лилит

~ Ты пообещал, ~ — прошипела змея, положила голову ему на руку и закрыла глаза.

— Мой лорд, — тихо позвал Абракс. — Что прикажете?

— Не сейчас, Абракс, — коротко ответил Том и направился к своей комнате, оставляя за собой лёгкий след холодной решимости.

— — -

Гостиная Слизерина дышала тишиной, пропитанной сыростью и древними тайнами. Зеленоватый свет, исходящий от озера над головой, мерцал на стенах из чёрного камня, отбрасывая причудливые тени, будто сам замок наблюдал за каждым движением. Камин трещал, извергая искры, похожие на глаза затаившихся духов.

Том сидел в кресле у огня, склонившись над томом «Тайны крови и костей». Но мысли его были далеко — в лазарете, где Лилит спала под чарами, а на её шее темнел шрам, как печать судьбы.

Внезапно что — то холодное и гладкое коснулось его ботинка.

Он не вздрогнул. Не отпрянул. Просто медленно опустил взгляд.

Бела, змея Лилит, свернулась у его ног, подняв голову так, будто смотрела прямо в душу.

~ Ты ведь знаешь, где Тайная комната? ~ — прошипела она на змееязыке. Голос её был не просто речью — он звенел, как колокольчик в пустом храме.

— Нет, — ответил Том. Соврал. Как всегда. Но в этот раз — даже себе.

~ Не лги наследник Слизерина, — прошипела Бела, и в её словах прозвучала странная, почти божественная уверенность. ~ Заброшенный туалет для девочек. Скажи «Откройся» — и раковина отступит. Скажи «Ступени» — и они явятся из тьмы. Дальше… ты найдёшь путь сам. Король Змей ждёт.

Том замер.

Она знает. Она всё знает.

Он встал, отложив книгу. Огонь в камине вспыхнул ярче, будто одобряя его решение.

Через час он стоял в подземельях, где воздух был густ от сырости и запаха вековой плесени. Перед ним — огромная статуя Салазара Слизерина, лицо которого выражало вечное презрение ко всем, кто не достоин его крови.

Изо рта статуи выполз василиск — древнее, могучее создание, чьи глаза горели, как угли в кузнице смерти.

— Наследник… — прогремел он, голос его катился по камням, как гром под землёй. — Почему я чувствую на тебе ауру вырванного сердца?

Том молча достал из кармана кольцо — рубин в форме сердца, пульсирующий тусклым, но живым светом.

— Это не просто украшение, — сказал василиск, приблизившись. Его голова опустилась почти до уровня кольца. — Это осколок души, вырванный ритуалом, забытым даже тенями.

Если владелец наденет его на палец — снова сможет чувствовать. Радость. Боль. Любовь.

Но если наденет другой… — змей замолчал на мгновение, будто взвешивая каждое слово, — …тот, чьё сердце в камне, станет его рабом. Без воли. Без выбора. Навеки.

Том сжал кулак. Внутри всё горело — не от страха, а от жажды.

— Ты расскажешь, как провести ритуал?

Голова василиска резко поднялась. Глаза сузились.

— Ты хочешь обречь кого — то на эту муку? Или… себя?

— Он помолчал, и в его голосе прозвучала не угроза, а жалость. — Уходи, наследник. Если ищешь страданий — найдёшь их без моей помощи.

С этими словами великий змей скользнул обратно в темноту, и рот статуи медленно закрылся, будто навсегда запечатывая тайну.

Том остался один.

В кармане — кольцо.

В груди — пустота, которую он никогда не назовёт болью.

А в голове — слова, звучащие, как проклятие:

«Если владелец наденет его — снова сможет чувствовать…»

Он представил, как Лилит надевает кольцо. Как её глаза наполняются слезами. Как она помнит — не только приют, но и его.

И впервые за всю жизнь Том Реддл почувствовал не желание владеть,

а страх — потерять.

— — -

Тело Лилит содрогнулось — резко, будто её вырвали из глубокого сна электрическим разрядом. Через мгновение она уже сидела на больничной койке, хватая ртом воздух и судорожно кашляя, будто пыталась вытолкнуть из лёгких саму тьму.

Жива… Я жива?

Она огляделась. Да, это было знакомое крыло «больничного крыла» — с его потускневшими зелёными занавесками, запахом лаванды и слабым мерцанием заклинаний — индикаторов над каждой койкой. Сердце колотилось так, что, казалось, вот — вот вырвется из груди. Лихорадочно нащупав пульс на запястье, она замерла. Был он — ровный, уверенный… но не настоящий.

Ритуал сработал.

Облегчение накрыло её волной, и она откинулась на подушку, чувствуя, как напряжение медленно покидает мышцы. Тот обманчивый пульс, созданный древним ритуалом перед столкновением с Колдотворцем, теперь спасал её от лишних вопросов. Ведь если бы медсёстра почувствовали, что сердце ведьмы не бьётся… последствия были бы куда страшнее любого проклятия.

Лилит снова огляделась. В углу комнаты мерцали слабые следы сигнальных чар — тех самых, что она установила перед отключением. Теперь они были сняты. Кто — то был здесь.

Позже разберусь, — решила она, отмахиваясь от тревоги.

За окном уже взошла луна — полная, холодная, словно глаз самого Селены, наблюдавшей за происходящим. В палате никого не было. Только тишина, нарушаемая далёким шорохом шагов по коридору и тихим жужжанием диагностических заклинаний где — то в соседней койке.

Она прислушалась к себе. Всё вроде бы в порядке… но что — то изменилось. Не внешне — внутри. Как будто в груди завёлся второй зверь, дремлющий под кожей, терпеливо ожидающий своего часа.

Нахмурившись, Лилит с трудом приподнялась, свесила ноги с кровати и, пошатываясь, направилась к тумбочке. Там лежала её сумка — чёрная, потрёпанная, с серебряной застёжкой в виде совы. Увидев её, Лилит даже усмехнулась.

— Ну наконец — то, — прошептала она, вытаскивая сумку.

Внутри всё было на месте: флакон с «Феликс Фелицис», скрученный свиток с заклинанием маскировки, несколько флаконов с ядовито — зелёной жидкостью… и, конечно, комплект для очищения.

Я чувствую себя так, будто провела ночь в болоте.

Она направилась в ванную. Отражение в зеркале заставило её замереть.

Один глаз — серый, как утренний туман над Хогвартсом. Второй…

— Что за…?

Глаз горел ярко — красным, а склера вокруг него была чёрной, как безлунная ночь над Запретным лесом.

Это не может быть…

Рука сама потянулась к зеркалу, касаясь отражения. И в тот же миг — боль.

Не просто боль. Это был ад. Каждая кость в теле будто ломалась и собиралась заново, плоть рвалась, мышцы переплетались, а разум пытался удержать контроль, цепляясь за последние остатки человечности.

Оборотень… Тот щенок… Он укусил меня!

Воспоминание ударило, как молния: коридор Хогвартса, оскал, капли слюны, смешанные с её кровью… Она читала об этом! Оборотнями становились не только от укуса взрослого зверя — достаточно было и детёныша, если в крови жертвы не было противоядия.

— Леми! — выдавила она сквозь стиснутые зубы, голос дрожал от боли и ярости.

Перед ней вспыхнул мягкий зелёный свет, и из воздуха материализовался эльф — высокий, с длинными ушами и глазами, полными ужаса. Его имя было Леми, и он служил семье Деницо уже три поколения.

— Госпожа?! — прошептал он, увидев, как её тело извивается, пальцы удлиняются, кожа покрывается шерстью.

— Перенеси меня… на опушку Запретного леса… сейчас же! — приказала она, уже не узнавая собственного голоса.

Леми не колебался. Схватив её за плечо — или то, что ещё оставалось плечом, — он произнёс древнее заклинание перемещения.

Мир исчез.

И тут же вернулся — холодный, влажный, пропитанный запахом мха, гниющих листьев и чего — то дикого, первобытного.

На поляне стояла волчица. Высокая, мощная, с шерстью цвета ночного дыма и глазами, пылающими алым.

Её вой разнёсся над лесом — глубокий, пронзительный, полный боли и свободы. Птицы с криком взмыли в небо, листья затрепетали, даже ветер замер на мгновение.

А потом она бросилась вперёд.

Бежала без мыслей, без плана, без имени. Только инстинкт. Только луна над головой и земля под лапами. Внутри неё больше не было Лилит — только зверь, радующийся новой, дикой силе.

К рассвету, когда первые лучи солнца коснулись пожелтевшей травы у опушки, на земле лежала девушка. Обнажённая, дрожащая, с царапинами на коже и клочьями шерсти, всё ещё цепляющимися за плечи.

— Леми… — прохрипела она, едва открывая глаза. Один — серый. Второй — всё ещё красный.

Эльф уже стоял рядом, держа в руках её одежду, аккуратно сложенную и очищенную заклинанием.

— Позаботься обо всём, — прошептала она. — И… спасибо.

Леми кивнул, не говоря ни слова. Он знал: сейчас главное — вернуть её в больницу, пока кто — нибудь не заметил исчезновения. А всё остальное… всё остальное придётся решать позже.

Потому что Лилит Деницо только что стала тем, кого боялись даже тёмные маги.

Оборотнем.

И в этом мире, где луна правит ночью, а страх — днём, ей предстояло найти способ жить… или стать легендой.

¬¬ — - —

Утро застало Лилит в полузабытьи — том, что балансирует между сном и кошмаром, где тело ещё помнит боль, а разум уже пытается забыть её.

Первое, что она почувствовала — запах лаванды и слабый шепот диагностических чар над головой. Второе — тяжесть взгляда.

Она медленно приоткрыла глаза… и увидела его.

Том Реддл стоял у изножья кровати — невозмутимый, как всегда, будто высеченный из мрамора. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад, мантия без единой складки, а взгляд — пронзительный, но спокойный. Он не шевелился, не дышал слишком громко, просто был. Как часть тени, как предвестие чего — то большего.

— Он здесь… Значит, всё ещё под контролем, — мелькнуло у неё в голове.

Но прежде чем она успела что — то сказать, её обвила змеиная фигура — гладкая, тёплая, знакомая до мурашек.

~Хозяйка!!~ — прошипела Белатрикс, мягко касаясь языком щеки Лилит. Её чешуя блестела, как полированное серебро, а глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — сияли обожанием.

Лилит рассмеялась — тихо, с облегчением. Она погладила змею по голове, чувствуя, как напряжение уходит.

— Благодарю вас, мистер Реддл, — сказала она, переводя взгляд на Тома, — что позаботились о Беле.

Он лишь кивнул. Ни слова. Ни улыбки. Но она знала: это был его способ сказать «я знал, что ты вернёшься».

— Сколько я провалялась здесь? — спросила она, пытаясь сориентироваться во времени. Голова гудела, будто в ней бушевало целое стадо хиппогрифов.

— Пять дней, — ответил он коротко.

Пять дней…

— Значит, я пропустила целую учебную неделю.

Она кивнула, принимая это. Время — роскошь, которой у неё никогда не было в избытке.

В этот момент дверь распахнулась, и в палату впорхнула целительница — мисс Селви, с её вечной прической в виде аккуратного пучка и мантией цвета мятного чая.

— Мисс Певерелл ! Вы очнулись! — воскликнула она, искренне радуясь. Но затем нахмурилась, бросив взгляд на потолок. — Странно… сигнальные чары не сработали.

Лилит услышала это чётко — каждое слово, каждый вдох, даже шорох пергамента в кармане мантии целительницы.

Мой слух стал острым, как у совы. А ещё… я чувствую запах её пота. От страха? Или просто от усталости?

— Как вы себя чувствуете? — спросила Селви, подходя ближе и наклоняясь, чтобы осмотреть рану на шее Лилит.

Но едва её взгляд упал на глаза девушки, она замерла.

А потом — отпрянула.

С такой силой, что споткнулась и упала на пол, широко распахнув глаза.

Лилит нахмурилась. Не от обиды — от усталости. Она уже знала, что вызвало эту реакцию.

Один глаз — серый, как утренний туман над озером Хогвартса.

Второй — ярко — красный, с чёрной, как бездна, склерой.

Белатрикс, почувствовав напряжение, тут же подняла голову, готовая защитить хозяйку.

— Успокойся, Бела, — прошептала Лилит, одной рукой опираясь на подушку за спиной, другой — продолжая гладить змею, которая уютно свернулась у неё на коленях.

Она Певерелл а взгляд на Тома.

Интересно… Почему он не реагирует? Любой другой бы хотя бы моргнул. А он стоит, как будто видит меня впервые за эти пять дней… и последнее, что его волнует — мой глаз.

Но она знала его. Лучше, чем кто — либо. За годы наблюдений она выучила каждую его микромимику: как чуть надувается вена на лбу, когда он зол; как уголки губ почти незаметно приподнимаются, когда он доволен; как пальцы сжимаются, если он скрывает тревогу.

Сейчас — ничего. Только спокойствие.

Он знает. Или… подозревает?

Она хмыкнула и снова посмотрела на целительницу, которая уже поднялась, собралась и теперь смотрела на неё с выражением человека, решившего: «Лучше не лезть, но всё записать».

— Мисс Певерелл … — начала та осторожно.

— О, не стоит, — перебила Лилит, подняв ладонь в жесте, который в их кругу означал «хватит объяснений». — Мои глаза — побочный эффект восстановления.

Да здравствует путь лжи, — мысленно усмехнулась она. Пусть лучше думают, что я — странная ведьма из древнего рода, чем… то, чем я стала.

— Как вам известно, род Деницо обладает сильной регенеративной магией. Иногда, при тяжёлых травмах, она проявляется через изменение внешности. В моём случае — один глаз покраснел, потому что я… ну, скажем так, очень близко подошла к границе между жизнью и тем, что за ней. Но магия рода не дала изменению закрепиться полностью. Через несколько недель всё вернётся в норму.

Целительница приподняла бровь. Сомнение читалось в каждом её движении.

— Мисс Селви, — вмешался Том, голос его был ровным, как заклинание без колебаний, — подумайте сами. Лилит стояла в Большом зале, истекая кровью, и требовала исключения мистера Хагрида. Любой другой маг потерял бы сознание через минуту. А она — держалась.

Лилит чуть не вскинула бровь. Зачем он это сказал? Чтобы защитить меня? Или… чтобы проверить, насколько правдоподобна моя версия?

— Кроме того, — добавила она, обращаясь к целительнице с лёгкой усмешкой, — я не впервые на грани смерти. После каждого такого случая мои глаза менялись: краснели, белели, однажды даже стали фиолетовыми. Но всегда возвращались к прежнему цвету. Это… семейная особенность.

Мисс Селви глубоко вздохнула, затем наложила диагностическое заклинание. Золотистые нити света окутали Лилит, скользнули по коже, проникли в вены, проверили магическое ядро.

— По чарам вы полностью в порядке, — наконец признала она. — Никаких следов тёмной магии, проклятий или… неестественных трансформаций.

Ещё бы, — подумала Лилит. Ритуал маскировки держится крепко. А то, что внутри… это не магия. Это — природа.

— Могу ли я уже покинуть больничное крыло? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала надежда. Но не получилось.

— Да, — кивнула целительница. — Но приходите на контрольный осмотр через три дня. И… берегите себя, мисс Певерелл .

Лилит улыбнулась — настоящей, тёплой улыбкой, которую редко показывала кому — то.

— Обязательно.

Она аккуратно выбралась из — под одеяла, взяла вещи со спинки стула (чистые, сложенные, даже мантия была выглажена — спасибо, Леми) и направилась в ванную.

За её спиной Том Реддл всё ещё стоял. Молча.

Но когда дверь закрылась, он тихо произнёс:

— Ты не одна, Лилит.

Она не ответила. Но в зеркале, даже сквозь пар, ей показалось — её красный глаз на мгновение вспыхнул, как уголь перед пламенем.

— — -

Том ждал её в больничном крыле Святого Мунго, словно статуя, высеченная из чёрного мрамора — неподвижный, безмолвный, но полный скрытой энергии. Воздух вокруг него казался плотнее, будто сама реальность затаила дыхание в ожидании его следующего шага.

В его уме бушевала буря — не хаотичная, нет. Это была мысль — охотник, методично выслеживающая следы того, что он не мог объяснить.

Пять дней.

Пять дней, пока она лежала между жизнью и чем — то… иным. Пять дней, когда он, Том Реддл — тот, кто контролирует всё, — оказался бессилен.

Она была так близка к гибели. А я — рядом. И ничего не смог сделать.

Эта мысль резала острее любого клинка. Не из — за сострадания — нет, сострадание было слабостью. Но потому что она — Лилит Деницо Певерелл — не имела права исчезнуть. Не сейчас. Не до того, как он поймёт, кто она на самом деле.

Он вспоминал её лицо в ту ночь: бледное, почти прозрачное, губы, шепчущие заклинания сквозь кровь, глаза, полные не страха, а ярости. Даже умирая, она не просила помощи. Она боролась.

И теперь — этот взгляд. Один глаз — серый, как старинный пергамент. Второй — алый, с чёрной склерой, будто вырезанный из кошмара.

Это не следствие регенерации. Это знак. Перемены. Пробуждения.

Он знал: она лжёт. Её история про «семейную особенность» была мастерски соткана — убедительно, логично, даже с отсылками к древним родам. Но Том чувствовал ложь, как змея чувствует тепло крови. Она вибрировала в воздухе, едва уловимая, но настоящая.

И это возбуждало его.

Не страстью — нет, страсть была для глупцов. Но интеллектуальным влечением. Желанием разгадать головоломку, которая смотрит тебе в глаза и улыбается, зная, что ты ещё не видишь всех кусочков.

Его взгляд скользнул к карману мантии. Там, завёрнутое в шёлковую ткань, лежало кольцо с красным камнем — тёмное наследие Хоры.

«Сердце. Осколок сердца.»

Слова василиска, прошептанные в глубинах Тайной комнаты, не давали покоя. Он тогда не придал им значения. Но теперь… теперь они возвращались, как эхо, отражаясь в каждом взгляде Лилит, в каждой её паузе, в том, как Белатрикс — её змея, её тень — теперь смотрела на хозяйку не просто с преданностью, а с почитанием, будто перед ней стояло не человек, а нечто большее.

Она влияет на мир вокруг себя. Не магией — присутствием. И я… я тоже под её влиянием?

Мысль эта была почти оскорбительной. И всё же — он не отвергал её. Напротив. Он принимал её. Потому что если даже он, Том Реддл, не может остаться равнодушным — значит, она действительно обладает силой. Той, что не измеряется заклинаниями или артефактами. Той, что рождается в крови и лунном свете.

Она не жертва. Она — событие. Переломный момент. И я должен быть тем, кто направит его.

Он не хотел её спасать. Он хотел понять. А поняв — использовать. Или… подчинить. Возможно, даже разделить с ней эту новую, дикую суть, что проснулась в ней после укуса.

Оборотень? Или нечто иное? Что, если укус лишь пробудил то, что уже спало в её крови?

Род Деницо… древний, почти забытый. Говорили, они вели род от самого дьявола. Может, в этом и кроется ответ?

Он представил, как она выйдет из ванной — собранная, уверенная, с маской холодного спокойствия на лице. Но он уже видел трещины в этой маске. Видел, как её пальцы дрожат, когда она думает, что никто не смотрит. Как её дыхание учащается при звуке волчьего воя вдали.

Она боится. Но не смерти. Она боится того, во что превращается.

Именно это делало её интересной. Не сила сама по себе — а борьба с ней.

Том медленно сжал кулак. В его глазах, обычно холодных, как лёд в Подземельях Хогвартса, мелькнула искра — не тепла, но решимости.

Никто не вмешается. Ни Дамблдор со своими подозрениями. Ни её слуга — эльф. Ни даже её собственная гордость.

Он будет наблюдать. Анализировать. И когда придет время — заговорит с ней не как с сокурсницей, а как с равной.

Потому что Лилит Деницо Певерелл больше не была просто ведьмой.

Она стала загадкой, достойной самого Тома Реддла.

И он всегда находил ответы.

Даже если для этого приходилось ломать мир.

— — -

В тусклом свете больничного крыла, где даже заклинания — индикаторы мерцали устало, будто выдохлись за эти пять дней, Лилит стояла, словно сошедшая с гравюры эпохи Возрождения — только вместо пера и чернил — магия и кровь.

Её костюм был шедевром молчаливой власти: чёрные брюки с высокой талией и лёгким клёшем книзу обрисовывали силуэт, одновременно строгий и соблазнительный. Жилет — блейзер, плотно облегающий стан, не имел ни одной лишней складки — будто сшит по мерке её решимости. На груди, там, где у других были бы лацканы, сияла золотистая эмблема — древний символ, напоминающий сплетённую тройную спираль, но искажённую, будто виденную сквозь трещину в зеркале. Ни один том в библиотеке Хогвартса не дал бы ему названия.

Поверх всего этого струилась накидка — не просто ткань, а тень, сотканная из полумрака и старинных чар. Она не скрывала Лилит — она объявляла её присутствие. Каждый шаг становился плавным, почти гипнотическим, будто сама реальность уступала ей дорогу.

На руках — чёрные кружевные перчатки, тонкие, как паутина, мерцающие при каждом движении. На шее — бархатный ободок, подчёркивающий изгиб горла, а на нём — заколка в виде миниатюрного меча, остриё которого увенчивала капля рубина, глубокого, как застывшая кровь.

Серебристое ожерелье, сплетённое в виде змеи, извивалось по её груди, завершаясь кулоном из чёрных камней, поглощающих свет. В этом образе было что — то первобытное, древнее — будто она не просто носила одежду, а облачалась в наследие.

Она вошла обратно в больничное крыло, где Том Реддл сидел у её койки, а Белатрикс — её змея — фамильяр — уютно свернулась у него на коленях, позволяя гладить себя по чешуе.

— Я вижу, ты подружился с моим фамильяром, — произнесла Лилит, не глядя на него. Голос — ровный, без тени эмоций. Она уже собирала вещи: аккуратно складывала книги, флаконы, перо в кожаный чемодан с серебряными застёжками.

— Есть такое, — бросил Том, не отрывая взгляда от змеи.

Лилит замерла.

Он… пошутил?

Она не повернулась, но брови её чуть приподнялись — едва заметно, как трещина во льду. Такого от Тома она не ожидала. Он никогда не позволял себе ничего, что можно было бы назвать «неформальным».

Повернувшись, она поманила Белу. Та мгновенно соскользнула с колен Тома и, извиваясь, заползла хозяйке на шею, устроившись, как живой воротник.

Том встал. Подошёл вплотную. Его взгляд опустился на шрам на её шее — тонкий, алый след, ещё не успевший побледнеть.

— Он таким и останется? — спросил он тихо, проводя кончиком пальца по рубцу.

Лилит прищурилась. Не от боли — от настороженности.

Он слишком близко. Слишком… лично.

Она сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию — не физическую, а ту невидимую границу, за которую никто не имел права переходить.

— Без понятия, — ответила она холодно. Щёлкнула пальцами — чемодан уменьшился до размера спичечного коробка и влетел в карман накидки.

Том наблюдал за ней. В его глазах — не удивление, а оценка. Как будто он только что получил новую карту в своей игре.

~Бела, у кого мой кулон?~ — прошипела Лилит на парселтанге, не глядя на Тома.

Тот замер.

Он знал, что она может говорить со змеями. Догадывался давно. Но она никогда не подтверждала этого. Никогда не использовала язык змей при свидетелях. А сейчас — при нём. Сознательно. Вызов?

~У Наследника Слизерина,~ — прошипела Белатрикс, обвиваясь плотнее.

Том на мгновение замер. Потом — понял.

Она знает. Она всегда знала.

Его взгляд поднялся к её глазам: один — серый, как утренний туман над озером; второй — алый, с чёрной склерой, будто вырезанный из кошмара. Большинство бы дрогнуло. Но Том лишь чуть приподнял уголок губ.

— Где моё кольцо Марволо? — спросила Лилит, голос стал твёрже.

— У меня в комнате, — ответил он, уже готовый к этому вопросу.

Она прищурилась. Затем, не произнося заклинания вслух, прошептала на древнеэфиопском:

— የልብ ተግባር. («Сердце действует».)

Кольцо, висевшее на серебряной цепочке в его сундуке, мгновенно материализовалось в её ладони.

Том смотрел на неё — не с гневом, не с завистью, а с интересом, почти одобрением. Потом равнодушно пожал плечами и направился к выходу.

Лилит, не говоря ни слова, растворила кольцо в воздухе — на самом деле переместив его в уменьшенный чемодан. И последовала за ним.

* * *

Они вошли в Большой зал Хогвартса вместе — он, как тень, она, как пламя, заключённое в чёрный шёлк.

Как только Лилит переступила порог, сотни голов повернулись к ней. Шёпот прокатился по залу, как волна. Кто — то испуганно ахнул. Кто — то — зашептал заклинание защиты.

Она шла, не обращая внимания. Её взгляд скользил мимо Гриффиндора, где Уизли чуть не выронил кружку с тыквенным соком, мимо Пуффендуя, где студенты прятались за учебниками, — пока не увидела профессора Слизнорта, спешащего к ней сквозь толпу.

— Мисс Певерелл ! — воскликнул Гораций, его глаза блестели от искреннего беспокойства. — Как вы себя чувствуете?

— О, профессор, всё в порядке, — ответила она легко, но мысленно уже готовилась к реакции на её глаз.

Но Слизнорт, к её удивлению, не отпрянул. Он лишь прищурился, изучая её лицо с профессиональным любопытством.

— А что случилось с вашим глазом? — спросил он, не скрывая интереса.

— Побочный эффект наследия рода Деницо, — сказала она, улыбаясь уголком губ. — После того как я оказалась на грани жизни и смерти, магия рода исцелила меня… но временно изменила цвет одного глаза. Это уже проверила целительница Селви.

Слизнорт приподнял бровь, но кивнул.

— Поразительно. Ваш род всегда славился… нетипичными проявлениями магии.

Он на мгновение замолчал, затем добавил тише:

— Мисс Певерелл … дверь моего кабинета всегда открыта для вас. Особенно сейчас.

— Благодарю, профессор, — ответила она, и на этот раз улыбка была почти настоящей.

Слизнорт кивнул и вернулся к столу преподавателей, оставив за собой лёгкий шлейф лавандовой одеколонки и тревоги.

Лилит сделала несколько шагов и села за стол Слизерина — между Мелиссой и Друэллой. Те молча кивнули, не задавая лишних вопросов. В их мире слабость не обсуждалась — она либо преодолевалась, либо устранялась.

А за соседним столом Гриффиндора всё ещё шумели, как улей, в который бросили камень.

Но Лилит уже не слушала.

Она смотрела в окно, где за стеклом медленно опускалась луна — и где — то в глубине леса, в тишине, зверь, рождённый в её крови, ждал следующей ночи.

— Боже, Лилит, мы так за тебя переживали! — воскликнула Мелисса, бросаясь к ней с объятиями.

Лилит ответила тёплой улыбкой — идеальной, безупречной. Только она знала, что за этой маской — пустота. Улыбка была частью доспеха, не чувством.

— Да, Лилит, — подхватила Друэлла, осторожно обнимая её, будто боялась сломать. — Ты всех ошарашила. Стояла посреди Большого зала с раной на шее, как будто ничего не случилось…

— А чего такого? — вмешалась Доротея, сидевшая чуть поодаль, с вызовом в голосе. — Она же простояла полчаса, споря с директором, как будто ей не больно было.

Лилит медленно повернула голову. Её взгляд — особенно тот, что исходил из алого глаза с чёрной склерой — был как удар хлыста.

Доротея замолчала. Губы её дрогнули, потом плотно сжались.

А Лилит… улыбнулась. Не тепло. Дьявольски.

Она элегантно взяла серебряный чайник, налила себе чашку кофе и, не отводя взгляда, произнесла сладко, почти ласково:

— Моя дорогая… если ты не способна отстаивать себя и всё возлагаешь на плечи своей матери, это ещё не значит, что так делают все.

Она отпила, будто ничего не произошло.

Доротея побледнела. Потом покраснела. Глаза её наполнились слезами.

— Да как ты…! — выдохнула она, но дальше слов не последовало.

Потому что Лилит посмотрела на неё. По — настоящему.

— Если хочешь продолжить этот разговор, — сказала она ледяным тоном, — приходи в гостиную Слизерина. Восемь вечера. И не забудь: здесь не детский сад.

Это был взгляд, которым Том Реддл одаривал тех, кто переступал черту. Холодный. Окончательный.

Доротея, дрожа, попыталась ответить — но вдруг отшатнулась так резко, что упала со скамьи. Её юбка задралась, обнажив ноги — неуклюжие, покрытые тёмными волосами, с лёгкой кривизной. В зале пронёсся шёпот.

Лилит даже не дрогнула.

Конечно, — подумала она. Типичный результат смешанного происхождения. Магл и маг — две разные природы. Их союз не даёт гармонии, а порождает дисбаланс. Даже в чистокровных семьях, где один родитель — сквиб, дети часто рождаются с внешними или магическими изъянами.

Её взгляд скользнул к Тому.

Ирония в том, что он сам — плод такого союза. Его мать — Меропа Гонт, чистокровка до мозга костей. Его отец — Том Реддл — старший, сквиб, потомок проклятой ветви Слизерина, где магия угасла, как свеча в бурю. Но кровь Меропы оказалась сильнее. И вот он — Том Реддл, самый могущественный ученик Хогвартса за последние столетия.

Она едва заметно хмыкнула.

А Дамблдор? Он называет это «любовью». Нет. Это — генетическая ошибка. И чем больше таких браков, тем быстрее магический мир начнёт вырождаться. Особенно если позволить грязнокровкам верить, что их кровь равна нашей.

Доротея уже поднялась, поправила одежду, склонила голову в немом извинении — и, не выдержав взглядов, выбежала из зала.

Вальбурга лишь поджала губы. Мелисса и Друэлла продолжили завтрак, как будто ничего не произошло. В их мире слабость не прощалась — её просто игнорировали.

— Лилит, — раздался голос на русском.

Она повернулась. Антон — или, как его звали в кругу, Тони — смотрел на неё с лёгкой тревогой.

— Ты пойдёшь сегодня в Хогсмид? — спросил он.

Лилит задумчиво склонила голову, окинув взглядом всю компанию — своих, тех, кто знал правила игры.

— У меня сегодня дела, — ответила она и уже собиралась обратиться к Вальбурге, когда за спиной той возник он.

Парень в мантии Гриффиндора. Пятый — шестой курс. Непослушные чёрные волосы, лицо, полное благородной ярости, и глаза — зелёные, как листья в летнем лесу, но сейчас горящие гневом.

Он смотрел прямо на Лилит.

— Лилит, как ты смеешь обижать Доротею Блэк?! — выпалил он, голос дрожал от негодования.

Лилит медленно подняла бровь. Ни тени удивления. Только холодное любопытство.

— Во — первых, молодой человек, — сказала она, голос стал мягче, но опаснее, — соблюдайте правила приличия. Я не знаю вас. Следовательно, вы обязаны представиться, прежде чем обращаться ко мне. И — исключительно на «вы», по фамилии.

— Она сделала паузу, затем добавила с лёгкой издёвкой: — И какое вы имеете отношение к мисс Блэк?

Парень не дрогнул под её взглядом — к её удивлению. Но когда Белатрикс, свернувшаяся на плече Лилит, подняла голову и зашипела, его лицо исказилось.

— Приношу свои извинения, — процедил он, склоняя голову. — Я Флимонт Поттер. Наследник рода Поттер. И… жених Доротеи Блэк.

Лилит едва заметно усмехнулась.

Поттер. Конечно. Золото, слава, и эта проклятая «добродетель» в крови. И всё же — чистокровный род. Хоть и несколько разбавленный сентиментальными браками.

— Поттер, значит, — протянула она. — Долохов, — обратилась она к высокому блондину за соседним местом, — приведи нашего нового друга в гостиную Слизерина сегодня в восемь вечера.

Не дожидаясь ответа, она поднялась. Чёрная накидка мягко колыхнулась за спиной, как крыло ворона.

Она направилась к выходу. За ней следили десятки глаз — но одно присутствие она чувствовала особенно остро.

Серые глаза. Холодные. Внимательные.

Том.

Он не сказал ни слова. Но она знала: он всё видел. И, возможно, даже одобрил.

* * *

Лилит шагала на восток от Хогвартса, её чёрная накидка колыхалась в утреннем ветру, как крыло ворона. За спиной, почти бесшумно, следовали двое — Розье и Долохов. Она знала об их присутствии, но не собиралась признавать его. Некоторые вещи делались в одиночку. Или почти.

У самой опушки Запретного леса она остановилась. Белатрикс, свернувшаяся на её плече, тихо зашипела, чувствуя запах дичи.

— Останься здесь, — прошептала Лилит на парселтанге. — Поохоться. Но не уходи далеко.

Змея скользнула в траву и исчезла.

И тут же из — за деревьев показалась фигура — огромная, неуклюжая, с косматой бородой и глазами, полными растерянности.

Рубиус Хагрид.

Лилит замерла. Её взгляд стал ледяным.

— Выходите, — сказала она, не поворачиваясь.

Из — за угла хижины лесника вышли Розье и Долохов. Антонин старался не смотреть ей в глаза — он знал, что рассказы его старшего брата о «тех ночах» были не преувеличением.

— Что он здесь делает? — спросила Лилит, поворачиваясь к ним. На лице — ни тени эмоций. Но в глазах… алый пылал, как уголь перед взрывом.

— Профессор Дамблдор договорился, чтобы он остался в качестве лесничего, — ответил Розье, стараясь говорить ровно.

Лилит смотрела на них несколько секунд. Потом — рассмеялась. Коротко. Безрадостно.

— Ну что ж. Я предупреждала.

Она развернулась и пошла к воротам. Как только переступила порог, исчезла — будто растворилась в воздухе.

Долохов выдохнул, будто его только что выпустили из тисков. Розье молча направился обратно к замку. Антонин последовал за ним.

Надо доложить Тому.

* * *

В начале Хогсмида, где улица расширялась перед «Тремя метлами», внезапно возникла процессия.

Тринадцать фигур в чёрных мантиях, без единого звука, двигались за ведущей — девушкой с длинными чёрными волосами и глазами, один из которых горел алым, а второй — серым, как утренний туман. На её мантии красовалась нашивка: слева — символ Древнего Круга (треугольник, круг, линия — знак магического равновесия), справа — силуэт Жнеца, держащего косу. Эмблема Ордена Скрытых, тайного союза древних родов.

Все в Хогсмиде замерли. Даже гномы в витринах «Зонко» перестали вертеться.

Группа пятикурсников Слизеринцов, увидев Лилит, вопросительно посмотрела на своего лидера. Тот покачал головой.

Не сейчас. Не с ней.

— Она действительно притащила сюда австралийцев? — прошептал Лестрейндж, глядя на вышивку на мантиях.

— Не только, — процедил Малфой. — Россия. Франция. Китай. Япония. Румыния. Южная Корея. Африка. Бразилия. Канада. Албания. Индия. Австралия. И… кто — то ещё в пути.

Розье присвистнул.

— У неё что, везде связи?

— Похоже, — ответила Мелисса.

Малфой медленно перевёл взгляд на Тома, стоявшего чуть в стороне, с бокалом тыквенного сока в руке.

— Другими словами… она нам нужна. В любом случае.

Том лишь кивнул. Но в его глазах мелькнуло не одобрение — расчёт.

* * *

Лилит уже стояла у колонны — грифона, охраняющей вход в башню директора. Её голос, чёткий и холодный, как клинок, прозвучал в тишине:

— Требую аудиенции с директором Диппетом.

Грифон, будто услышав приказ, нехотя отступил. Спиральная лестница раскрылась.

За ней, как тени, вошли двенадцять представителей.

Кабинет Армандо Диппета — всегда аккуратный, с ароматом лаванды и старых книг — внезапно стал тесным. Директор, обычно невозмутимый, нахмурился, увидев столько чужих мантий.

Лилит обернулась и, с театральной грацией, начала представлять гостей:

— Директор Диппет, позвольте представить вам делегацию Международного Совета Древних Родов.

Она указала на стройную женщину с серебряной прядью в чёрных волосах:

— Анна Петровна Волкова, Россия.

На элегантного мужчину с тростью и насмешливым взглядом:

— Жан — Люк Делакруа, Франция.

На молчаливого юношу в шёлковой рубашке с вышитым драконом:

— Ли Вэй, Китай.

И так далее — каждый представитель кланялся по обычаю своей страны. Последним был Джек Ричардсон из Австралии, который просто махнул рукой и сказал:

— Привет, начальник.

Диппет взмахнул палочкой — появились тринадцать кресел. Гости сели. Тишина легла на комнату, как пепел после пожара.

— Что привело вас сюда? — спросил Диппет, стараясь сохранить достоинство.

— Мисс Лилит Певерелл , наследница домов Деницо и Певерелл , подала официальное заявление, — начал Джек, — о нападении, совершённом в стенах Хогвартса. Мы не можем игнорировать угрозу, исходящую от несовершеннолетнего полувелканa, допущенного к работе с детьми.

— Он был исключён! — вмешался Диппет.

— Но затем принят на должность лесничего, — холодно добавила Анна Петровна. — Без согласования с Министерством, без проверки, без даже элементарного допроса.

— Это ребёнок! — воскликнул Диппет.

— Именно, — кивнул Ли Вэй. — И потому его действия особенно опасны. Нет контроля. Нет понимания последствий.

В этот момент дверь распахнулась. В кабинет ворвался Альбус Дамблдор.

— Что происходит?! — спросил он, переводя взгляд с Лилит на делегацию.

— Мисс Певерелл подала заявление в двенадцать стран… — начал Диппет.

— Тринадцать, — поправила Лилит, закидывая ногу на ногу. — Представитель Британии в пути.

Дамблдор повернулся к ней, глаза горели.

— Чего вы добиваетесь? Вы же сами потребовали исключения Хагрида! Его исключили! А теперь — это шоу?

— Это не шоу, мсье Дамблдор, — вмешался Делакруа. — Это расследование. Вы позволили несовершеннолетнему, обвинённому в нападении с применением магического зверя, остаться в школе. Это нарушение не только британских, но и международных магических норм.

— Он не знал! — вырвалось у Дамблдора. — Это был детёныш! Испугался! А вы требуете казнить ребёнка?!

Лилит медленно встала. Откинула ворот платья — и все увидели шрам на шее: глубокий, зазубренный, с едва заметным оттенком серебра.

— Детёныш двух оборотней, — сказала она. — Который чуть не убил меня. А вы называете это «испугался»?

Тишина.

Потом заговорили представители — не по очереди, а как один голос:

— Мы забираем Хагрида в Австралию для расследования.

— Вы, мистер Дамблдор, будете вызваны как свидетель.

— И как ответственный за нарушение протоколов безопасности.

— Но я не знал! — простонал Дамблдор.

— Вы знали, что он пронёс зверя, — сказал Регулус Блэк, входя из камина в зелёном пламени. — Проверка багажа — ваша обязанность как заместителя директора. А потом вы дали ему работу. Это не неведение. Это преступная халатность.

Дамблдор побледнел. Он понял: его карьера рушится. И не только карьера.

— А что насчёт вашего прошлого, мистер Дамблдор? — тихо спросил Джеймс Маккензи из Канады. — Ваша сестра… Ариана… Гриндевальд…

Дамблдор замер. В глазах — ужас.

Лилит улыбнулась. Не злорадно. Триумфально.

Она не просто мстила. Она переписывала правила игры.

* * *

Позже, за ужином в Большом зале, Мелисса смотрела на Лилит с наигранной заботой.

— Где ты была? Я волновалась.

— В кабинете директора, — ответила Лилит, не отрываясь от тарелки. — Обсуждали дела.

— Какие дела?

— Не твоё дело.

Мелисса сжалась. В Слизерине такие вопросы не задавали дважды.

Антонин, сидевший напротив, бросил:

— Доротея и Флимонт придут после ужина.

— Хорошо, — кивнула Лилит. Пусть приходят. Пусть узнают, что значит бросать вызов Древнему Роду.

Том и Малфой вошли вместе. Том — молчаливый, как всегда. Малфой — с лёгкой усмешкой.

— Нашла что — то поинтереснее тыквенного сока? — спросил он, кивая на её стакан.

Лилит подняла его. Жидкость внутри — тёмная, янтарная.

— Бурбон. Ты же знаешь: я не терплю слабости. Даже в напитках.

— Ты всегда была непредсказуемой, — сказал Малфой.

— Именно поэтому я выживу, — ответила она, подмигнув.

Том молчал. Но когда их взгляды встретились, Лилит увидела то, что другие не замечали: желание. Не страсть — стремление. Он хотел её не как женщину, а как союзника. Возможно, даже как равную.

А она?

Она играла. И пока никто не знал, по чьим правилам.

* * *

Эта ночь стала поворотной.

Не только для Хагрида.

Не только для Дамблдора.

Для всего магического мира.

Потому что Лилит Деницо Певерелл больше не пряталась.

Она вышла из тени — и заняла своё место за столом тех, кто делает историю, а не наблюдает за ней.

— — —

P.S. Использованные древнерусские заклятия — вымышленные, но вдохновлённые славянской мифологией:

«Щит Предков» — защита через связь с родом;

«Жезл Перуна» — отражение агрессии через справедливость;

«Да взыщет земля грехи ваши» — призыв стихии к наказанию;

«Да очистит огонь душу вашу от лжи» — духовное испытание, а не физическое.

В гостиной Слизерина царил густой полумрак, будто сама тьма из каменных сводов просачивалась в комнату, поглощая последние отсветы дня. Воздух, обычно наполненный сдержанными разговорами и шелестом страниц, был звеняще пуст и тяжел. После утреннего инцидента старшекурсники быстро и без лишних слов «попросили» всех младших удалиться. Остались лишь избранные — часть пятого курса и те, кто уже давно перестал быть просто студентами.

Я сидела в глубоком кресле напротив камина, уставившись в хаотичный танец языков пламени. От их жаркого дыхания по коже бежали мурашки. Рядом, на темном ковре, растянулась Бела — огромная, как бревно, чёрная змея. Её медленное, размеренное дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину. Я чувствовала её спокойную, хищную силу, создававшую вокруг меня незримый, но ощутимый барьер.

Никто не решался заговорить со мной. Все понимали: сейчас я погружена в мысли, и любое неверное слово может стать искрой, от которой вспыхнет порох. Тишина была хрупкой и напряжённой, как натянутая струна.

Внезапно за моей спиной скрипнуло дерево — портрет отъехал в сторону. По лестнице донеслись чёткие, уверенные шаги, от которых по спине у многих пробежал холодок. Они шли.

Как и ожидалось, в гостиную вошли Том Реддл, Долохов, Розье, Лестрейндж, Сигнус Блэк, Малфой и, конечно же, Мелисса, ведомая под руку Друэллой.

Я даже не обернулась, продолжая задумчиво вертеть в пальцах кольцо с алым, будто живым, сердцем. Моё лицо, как я знала, было непроницаемой маской. Но уголком глаза я уловила движение. Взгляд Тома, холодный и цепкий, будто взгляд аксолотля, мгновенно нашел кольцо. Его глаза потемнели, в их глубине вспыхнула та самая, знакомая мне искра жадного желания. Он хочет его. В этом огоньке читалось всё: кольцо станет ключом, рычагом, ошейником… Но заполучить его будет не так — то просто.

Группа проследовала к камину и расселась на диванах. Том, не скрывая вызова, занял кресло, идентичное моему, прямо напротив. Будто мы два монарха, разделённые пылающим королевством очага.

— Ли, что ты собираешься делать с Доротеей? — голос Друэллы прозвучал нарочито мягко, но в нём слышался стальной интерес. Забавно: пока я была в больничном крыле, моё имя в их устах съёжилось до короткого «Ли». Мне было абсолютно плевать.

— Объясню, как следует вести себя, если уж тебе выпала честь носить змею на мантии, — мой голос прозвучал холодно и ровно, будто я комментировала погоду. Я не отрывала взгляда от огня. — Белатрикс.

Змея подняла массивную голову. Её жёлтые, вертикальные зрачки уставились на меня. Я поманила пальцем. Бела пришла в движение — плавно, беззвучно, гипнотически скользя по ворсу ковра. Когда она оказалась на подлокотнике кресла, я показала ей кольцо. Чёрный раздвоенный язычок коснулся металла. И в следующее мгновение кольцо растворилось, словно его и не было. А на чешуйчатой голове змеи проступил тончайший узор — корона, увенчанная тем же алым сердцем. Печать верности.

Бела сползла вниз и вернулась на своё место у огня, свернувшись тёмным бархатным клубком.

— Певерелл , — хрипловатый голос Лестрейнджа нарушил заклинание тишины.

Я лишь приподняла бровь, давая ему право продолжить.

— Это из — за тебя Дамблдора и Хагрида отправили в Австралию?

Моя губы сами собой растянулись в хищной, беззвучной улыбке. Я кивнула, наслаждаясь тем, как он побледнел, увидев мою улыбку, искажённую игрой теней, и как в отсветах пламени мой правый глаз на секунду вспыхнул кровавым рубином на фоне угольной склеры. Он сглотнул и больше не проронил ни слова, внезапно осознав глубину пропасти, в которую заглянул.

Я лишь фыркнула и Певерелл а взгляд на пустую раму портрета Салазара Слизерина. Как все знали, основатель являлся на нём лишь когда хотел. Сейчас он отсутствовал, наблюдая, быть может, откуда — то из вечности.

Том Реддл не сводил с меня глаз. Я увидела, как его пальцы слегка сжались на подлокотнике, когда кольцо исчезло. Разочарование, жгучее и острое, мелькнуло в его взгляде. Он понял. Магия фамильяра. Только связанное магической клятвой существо могло принять на хранение вещь хозяина. Вернуть её мог лишь он или само существо по его воле. Даже смерть фамильяра не отдавала трофей — он просто возвращался к владельцу. Игра усложнилась.

Портрет снова отъехал. В гостиную вошла Вальбурга Блэк, с ледяным и высокомерным видом. За ней, робко переступая, следовала Доротея Блэк. Рядом с ней, выпятив грудь, шагал Флимонт Поттер. При виде сестёр лицо Сигнуса Блэка стало подобно резной маске из чёрного мрамора — красиво, бесстрастно и мёртво. В нашей семье… в его семье, чистоту крови часто сохраняли весьма прямолинейными методами.

Услышав их шаги, я прищурилась. Уголки моих губ поползли вверх. Все, кто увидел эту улыбку, невольно поёжились, будто от внезапного сквозняка. Старшекурсники, слуги Тома, замерли, помня чёткий приказ: не вмешиваться.

— И где же Певерелл ? — раздался самодовольный голос Поттера. — Неужто испугалась и сбежала в свою нору?

Лица Слизеринцев стали абсолютно бесстрастными. Они сделали вид, что ослышались, уставившись в пространство с видом людей, поглощённых созерцанием фресок.

— Том, почему эта выскочка тут командует? — взвизгнула Доротея, умоляюще устремив взгляд на Реддла. — Она же никто по сравнению с тобой!

Я задумчиво посмотрела на потолок, где резные змеи обвивали балки, а потом улыбнулась ещё шире. В животе приятно защемило от предвкушения.

Том не ответил. Его взгляд, тяжёлый и аналитический, был прикован ко мне. Он ломал голову, выстраивал теории, но я оставалась для него книгой, написанной на незнакомом языке.

Вальбурга, будто не замечая ни меня, ни сестры, прошла и села на диван, демонстративно отвернувшись. Дистанция между сёстрами была так велика, что, казалось, их разделяет не комната, а целое море.

— Дороти, пойдём. Здесь просто тратят время, — сказал Поттер, беря её за руку и направляясь к выходу.

Когда они были в шаге от проёма, портрет с грохотом захлопнулся.

Не удивительно. Это сделала я, просто подняв руку и медленно сжав кулак.

Я неспешно поднялась с кресла. Мои шаги по старому ковру были беззвучны. Подойдя к портрету Слизерина, я сделала вид, что изучаю потёртую краску на холсте.

— Когда ты, Поттер, ступаешь в логово змеи, ты не уходишь, пока глава гнезда тебе не позволит, — прозвучал мой голос, спокойный и чёткий. Я обернулась. Мои глаза, устремлённые на них, светились в полумраке, как два драгоценных камня. — Разве не знал?

Доротея побледнела, наконец — то разглядев меня в тени. Её наигранная ярость сменилась первобытным страхом.

— Милая Доротея, — начала я, и мой голос стал сладким, как сироп, и таким же липким. — Позволь мне прояснить для тебя вопрос о крови. Он же так важен для нашей большой, дружной семьи, не правда ли?

Я улыбнулась, и эта улыбка не обещала ничего хорошего.

— Видишь ли, в магическом мире есть маги и маглы. Два мага рождают мага. Два магла — только магла. Сквиб — это маг, которого магия отвергла. От сквиба и магла маг не родится. А вот от двух сквибов — может, ибо в их жилах всё ещё течёт кровь древних родов. Но… от мага и магла рождается грязнокровка.

Гостиная затаила дыхание. Том замер, впитывая каждое слово, выискивая в нём скрытые смыслы. Малфой замер, предвкушая развязку. Даже непроницаемый Долохов слегка наклонился вперёд.

— И вот к чему я клоню, дорогая, — продолжила я, и теперь мой взгляд был пристальным, как игла. — Ты, Доротея Блэк, — плод связи чистокровной Блэк и магла. Твоя мать… обманула своего мужа. Семья решила сохранить лицо и тайну. Отсюда твои кривые ноги, что ты прячешь под юбками, лёгкое косоглазие, которое ты маскируешь чарами, и… жалко маленький магический резерв. Как у прудика после засухи.

Доротея стояла, будто её ударили обухом по голове. Её рот открывался и закрывался, но звука не было. В её глазах плавал ужас, стыд и безумие.

Флимонт Поттер встрепенулся, его лицо покраснело от негодования.

— Да какая разница?! — выпалил он, и его голос прозвучал грубо и глупо на фоне натянутой тишины.

Мои брови изящно поползли вверх.

— Неужели? — протянула я, слегка склонив голову. — А я — то думала, наследник столь древнего рода будет лучше знать свою историю.

На лице Поттера отразилось искреннее недоумение.

— Ах, да, — с наигранным сожалением вздохнула я. — Ты же не в курсе. У Певерелл ов было три брата. Старший создал Бузинную палочку, что ныне у Грин — де — Вальда. Средний — Воскрешающий камень, он у потомка Слизерина. А младший… младший создал Мантию — невидимку. Ту самую, что пылится у вас на чердаке. Один породил род Певерелл ов, второй — Слизеринов, третий — Поттеров. Так что, Флимонт, не знать своих корней — не просто стыдно. Это опасно.

Тишина стала оглушительной. Том Реддл едва заметно кивнул, восхищаясь элегантностью моего удара. Малфой подавил усмешку. Вальбурга не шелохнулась, но её плечи напряглись.

Доротея, наконец, взорвалась. Унижение, ярость и страх слились воедино.

— Ты лжёшь! — её голос сорвался на визг. — Ты просто завидуешь! Ты — отброс с трущоб, у тебя нет рода, нет имени! Выскочка, которой просто повезло!

Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Все ждали моего ответа. Том замер, как хищник перед прыжком. Малфой почти потирал руки.

Я позволила себе лёгкую, презрительную усмешку.

— Зависть — чувство для тех, кто чего — то лишён, дорогая. А у меня есть всё, что мне нужно.

— Ты сумасшедшая! — закричала Доротея, теряя последние остатки самообладания. Ты играешь в богиню! Но ты всего лишь чудовище!

В этот момент что — то во мне щёлкнуло. Улыбка исчезла. Воздух вокруг меня сгустился, стал тяжёлым, заряженным статикой. Я почувствовала, как холодная волна гнева накатывает изнутри.

— Ты… посмела? — мой шёпот был громче любого крика. Он шипел, как раскалённый металл в воде.

Доротея, ослеплённая яростью, вскинула палочку.

— ЭКСПЕЛИАРМУС!

Взрыв оглушил тишину. Моя палочка даже не дрогнула в руке. Я лишь отклонила корпус на сантиметр, и сокрушительный поток энергии пролетел мимо, врезавшись в стену с глухим стуком, оставив паутину трещин в древнем камне.

— Ты недостойна даже держать в руках то, что дала тебе природа, — сказала я, и мой голос звучал, как скрежет льда. В глазах бушевала гроза.

Том наблюдал, зачарованный. Долохов побледнел. Малфой затаил дыхание.

— РЕДУКТО! — выкрикнула Доротея, отчаянно пытаясь что — то сломать, разрушить.

Я позволила энергии заклинания рассеяться у моих ног, будто это был просто туман. Её магия была слабой, неряшливой. Жалкой.

— КРУЦИО! — её голос сорвался от отчаяния.

Непростительное проклятие. Глупая, отчаянная попытка. Я сделала шаг навстречу. Мои пальцы сжались, и из ладони вырвалась волна леденящего, чёрного сияния.

— Mors volat! — прошипела я на мёртвом языке, языке, который знала лишь я. Слова сами складывались на губах, неся в себе холод смерти.

Невидимая коса пронеслась по воздуху. Доротея вскрикнула, схватившись за грудь, будто её сердце пронзили ледяной иглой. Её лицо исказила гримаса невыносимой боли.

— СТУПЕФАЙ! — она выкрикнула уже почти бессмысленно, шатаясь.

Я взмахнула рукой.

— Umbra!

Непроглядная тьма, живая и плотная, обволокла меня на мгновение, поглотив её жалкий огонёк заклинания. Когда тень рассеялась, я стояла на том же месте, недвижимая и холодная.

Дуэль превратилась в избиение. Она металась, сыпала чарами, которые я отражала одним движением, одним словом. Я двигалась плавно, как тень, будто заранее знала каждый её шаг. Наконец, она рухнула на каменный пол. Её мантия была порвана, лицо покрыто ссадинами и кровоподтёками.

Я подошла и встала над ней, глядя сверху вниз. Ярость во мне улеглась, сменившись ледяным презрением.

— Глупая девочка, — произнесла я тихо. — Ты играла не в ту игру.

Я наклонилась так, что мои губы почти коснулись её уха, и прошептала:

— И никогда не будешь. Никогда.

Флимонт Поттер стоял, окаменев. Ужас сковал его. Он видел, как его невеста, его гордая чистокровная невеста, лежит в грязи и крови, поверженная кем — то, кого он считал грязнокровной выскочкой. Его честь, его гордость — всё было растоптано. Страх боролся в нём с яростью, и я видела, как побеждает последняя.

— Ты… ты не имеешь права! — он выкрикнул это, и голос его дрожал не только от страха, но и от бессильной злобы. — Она моя невеста!

Все взгляды устремились на него. Я медленно повернула голову.

— Ты думаешь, что можешь что — то изменить? — мой голос был спокоен. — Ты думаешь, что можешь её защитить?

— Я должен! — он вытащил палочку. Лицо его было бледным, но решительным. — Ты заплатишь!

В воздухе запахло грозой. Розье, Лестрейндж, Блэк — все замерли в ожидании. Мелисса съёжилась. Старшекурсники просто молчали, зная, чем это закончится.

— Тогда попробуй, — я усмехнулась и приняла стойку. Лёгкую, почти небрежную.

Флимонт Поттер нервно сглотнул. Его сердце колотилось где — то в горле. Он знал, что шансов нет. Но отступать было поздно. Он вскинул палочку.

— ЭКСПЕЛИАРМУС!

Я взмахнула рукой, будто отмахиваясь от комара.

— Teratis dichos!

Воздух вокруг меня затрепетал. Поттер инстинктивно отпрыгнул, почувствовав невидимую угрозу.

— СТУПЕФАЙ!

Я просто подняла руку.

— Sphagi lavra!

Невидимая сила с силой пригвоздила его к полу. Он рухнул на колени с глухим стоном.

— ИНКАРЦЕРОС!

Верёвки взметнулись из кончика его палочки. Я позволила им приблизиться, а затем просто прошептала:

— Flux eleutheros.

Магия связывающего заклинания рассыпалась прахом. Он бился, как рыба на берегу, сыпал чарами: «Конфринго!», «Эверте статум!». Я парировала их одним словом, одним жестом. Это было даже не дуэль. Это был урок. Жестокий и беспощадный.

Наконец, обессиленный, с разбитым лицом, он поднял на меня взгляд, полный ненависти и отчаяния.

— КРУЦИО!

Он бросил в меня всё, что у него осталось. Всю свою боль. Я встретила проклятие неподвижным взглядом.

— Apo eclipsis.

Проклятие коснулось созданного мной щита и рассыпалось, как гнилая ткань. Поттер рухнул лицом вниз, его тело обмякло.

Я стояла над ним.

— Хотел защитить? — спросила я тихо. — Но ты слаб. Слаб и слеп.

Я наклонилась и коснулась его виска холодными пальцами.

— Ili anti imas.

Его тело вздрогнуло и замерло. Дыхание прервалось.

— Позаботьтесь о них, — холодно бросила я старшекурсникам.

В тишине, что воцарилась, был слышен только треск поленьев. Эван Розье не мог отвести взгляд от бездыханного тела. Лестрейндж смотрел на меня с новым, животным интересом. Сигнус Блэк был бледен. Даже надменный Малфой не мог скрыть дрожь в руках.

— Мисс Певерелл , — голос был твёрдым, но в нём слышалась напряжение. Барти Крауч — младший, староста Слизерина, вышел вперёд. Он старался держаться прямо, но я видела, как дрожит его сжатый кулак.

— Вы что — то хотели, Барти? — спросила я, мило улыбаясь, будто мы обсуждали расписание занятий.

— Что… что будет с Поттером? — он избегал моего взгляда.

Я пожала плечами. Видя, как бледнеют лица вокруг, не выдержала и рассмеялась. Мой смех, звонкий и леденящий душу, отозвался эхом в каменных стенах.

— С ним? Ничего. Это проклятие из библиотеки Певерелл ов. Если в жилах есть хоть капля нашей крови — оно не убивает. Увы.

Как по команде, тело Поттера окутала струящаяся черная дымка. Он вздрогнул, судорожно вдохнул и закашлялся, выплёвывая на камень тёмную кровь. Его глаза, полные ужаса, метались по комнате.

Крауч больше не задавал вопросов. Он молча подошёл к Доротее, проверил её раны, исцелил самые серьёзные и, левитируя её тело, двинулся к выходу, кивком приказав ошеломлённому Поттеру следовать за собой. На его лице читалась решимость — замять это дело любой ценой, вычеркнуть моё имя из любых отчётов. Он был полезным пешкой, и я пока не собиралась его жертвовать.

Я вернулась в своё кресло и устроилась в нём, будто ничего не произошло.

— Денницо, — голос Тома был сух, как осенний лист.

— Чего тебе, Марволо? — я не смотрела на него, доставая из складок мантии свою палочку из красного дерева. Она была тёплой на ощупь.

— Что это был за язык? — спросил он бесстрастно.

— Мёртвый, — коротко ответила я, любуясь игрой огня на полированной поверхности палочки.

Он выгнул бровь. Интерес в его глазах вспыхнул ярче пламени в камине.

— Предлагаю дуэль, — заявил он. — Если выиграю я — ты подчинишься мне. Безоговорочно.

Я медленно повернула к нему голову. Склонила её набок. И оскалилась. В правом глазу что — то дрогнуло — белок начал чернеть, а радужка наливаться густой кровью, пока не слилась в цвете с левым, вечно алым. Преображение было пугающим.

— А если выиграю я? — мой голос стал низким, хриплым, будто доносился из — под земли. — Что я получу?

Он замер, обдумывая. Потом поднялся, подошёл ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от него холод. Наклонился к самому уху. Его шёпот был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как клинок. Я закинула голову и рассмеялась — жутким, безрадостным смехом, от которого по спине у многих пробежали мурашки.

— По рукам, Марволо, — выдохнула я, когда смех утих. — Завтра. Запретный лес. На рассвете. Свидетели — Малфой и Долохов.

Он кивнул, и в его глазах вспыхнуло то самое, опасное пламя амбиций. Он вернулся на своё место.

— Лилит, — нарушил тишину Сигнус Блэк, его любопытство пересилило осторожность. — Что за сердцевина в твоей палочке?

Я задумалась, раскрывать ли карты. Потом улыбнулась.

— Яд василиска. И волос Мерлина. Хотя «волос Мерлина» — это мой собственный волос. Он навеки привязывает палочку к хозяину. Если я умру — она разрушится. Она создана только для Тёмных искусств.

— Как можно поместить яд в палочку? — не удержался Эван Розье, его восхищение затмило страх.

Я усмехнулась. Взмахнула рукой. Палочка зависла в воздухе и разобралась на три части: деревянную основу, тонкий чёрный волос и крошечную, идеально круглую бусину угольного цвета.

— Яд был стабилизирован и сжат, — объяснила я, указывая на бусину. — Это ловушка. Если палочку возьмёт чужой — мне стоит лишь подумать, и яд сделает своё дело.

Воцарилась пауза. Малфой, почувствовав, что атмосфера немного разрядилась, решился на вопрос, мучивший его, судя по всему, всё это время.

— Лилит, — начал он осторожно, следя за моей реакцией.

Я лишь подняла бровь, собирая палочку обратно одним плавным движением.

— Как… как тебе подчинилось столько людей в других странах? — спросил он шёпотом.

Мелисса Фоули невольно поёжилась. Я видела, как она старается стать невидимкой. Она была здесь благодаря своим целительским талантам и помолвке с Малфоем. Смотрела на меня с ужасом и… да, с интересом. Друэлла и Вальбурга могли бы дать бой. Мелисса — нет. Она была полезным инструментом, но не воином.

Я снова закинула голову, глядя на резных змей на потолке.

— Фамилия Певерелл кое — что значит не только здесь. И… фамилия Деницо тоже. Хотя неясно, Деницо — это второе имя или фамилия. — я весело подмигнула, а потом закусила губу, решая, сколько можно сказать. Чем меньше они знают, тем лучше.

Я уже собралась говорить дальше, как вдруг острая, разрывающая боль пронзила мой череп. Из левого, тёмно — серого глаза потекла тонкая струйка крови, горячая и солёная на губах.

Бела у камина взметнулась и зашипела от боли, извиваясь и спеша ко мне. Я протянула руку, и на ладони материализовалось то самое кольцо.

— Хозяйка, они используют осколок, — прошипела она, обвивая моё запястье.

Я поднесла кольцо к глазу. В отражении, будто сквозь туман, увидела три смутных силуэта в тенях.

— Да, Белла. Значит, пора собирать остальные.

Не сказав больше ни слова, я резко поднялась и вышла из гостиной, оставив за собой гробовую тишину и десятки пар глаз, полных страха, ненависти и неутолённого любопытства. Игра только начиналась.

Тишина в гостиной Слизерина легла, как пепел после пожара. Только дрова потрескивали в камине, да тени, отбрасываемые пламенем, извивались по стенам, будто пытались укрыться от того, что только что произошло. Кровь из глаза. Шипение змеи. Слово — «осколок».

Я сидел в кресле, наблюдая за ними. За своими. За теми, кто называет себя элитой, но дрожит при виде силы, которую не может понять.

Первым нарушил молчание Том. Его голос был тих, но резок, как лезвие, проведённое по стеклу.

— «Осколок»… Белла, — произнёс он, скорее себе, чем кому — то другому. — Весьма любопытно. Похоже, у нашей Денницо есть секреты, старше самого Хогвартса.

Абраксас Малфой, бледный, как пергамент, сжал подлокотники кресла.

— Том, что это было? С ней что — то не так? Это… это может разрушить всё. Наши планы. Нашу позицию.

Лестрейндж сплюнул в огонь — жест, полный раздражения и нетерпения.

— Да чёрт возьми! Она слабеет? Может, это наш шанс? Если её держит что — то извне…

— Не слабость, — перебил Долохов, не отрывая взгляда от камина. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась хищная настороженность. — «Осколок» — не болезнь. Это цель. И если она использует нас как прикрытие… мы должны знать, зачем.

Эван Розье покачал головой, всё ещё не веря своим глазам.

— Кровь… из глаза? И эта змея, которая говорила… Это было… невероятно. Поттер ведь… он был мёртв. А потом — ожил. Как?

Сигнус Блэк, скрестив руки на груди, проговорил сухо:

— Слабость в наших рядах сейчас — смертный приговор. Особенно если она сама не контролирует то, что в ней пробудилось.

Мелиса Фоули, прижавшись к спине Абраксаса, прошептала, почти плача:

— Мне страшно… Я никогда не видела ничего подобного.

Друэлла и Вальбурга обменялись взглядом — коротким, но полным понимания.

— Что бы это ни было, — сказала Друэлла, — нам нужно быть готовыми. Если это начало чего — то большего…

— …то сила решит, чья сторона выживет, — закончила Вальбурга, сжимая кулаки.

Они боятся её, — подумал я. Не уважают. Не восхищаются. Просто боятся.

И в этом — их слабость. И её сила.

Том молчал. Он смотрел на них — на своих последователей, на тех, кто клянётся ему в верности, но не осмелится бросить вызов Лилит. Ни один не понял: она не враг. Она — испытание.

Когда все ушли, он остался один. Откинулся в кресле, закрыл глаза.

«Сердце. Осколок сердца.»

Слова василиска в Тайной комнате. Слова Долохова о кольце.

Если кольцо — её сердце… и оно расколото… тогда она не просто ищет части. Она собирает себя.

Но что, если при сборке что — то изменится? Что, если та, кем она была, уже не вернётся?

Он вспомнил, как она шипела на парселтанге. Как называла его «Марволо» — имя, которое он сам похоронил. Как её глаза горели алым, когда она сражалась. Как Поттер упал, словно его душу вырвали из тела… а потом — вернули.

Том сжал челюсти. Его тело отреагировало — не на страх, не на гнев. На тягу. Глубокую, первобытную. Он хотел её. Не как женщину. Как ключ. К власти, которую даже он не мог пока представить.

Он провёл рукой по волосам, пытаясь унять пульс в висках.

И вдруг — вспышка.

У камина, на полу, лежала шкатулка. Чёрное дерево, серебряная змея, обвившая крышку. Открыта. Изнутри сочился свет — не белый, не золотой, а тёмно — алый, как лава под кожей.

Том встал. Подошёл. Протянул руку.

Едва его пальцы коснулись серебра — шкатулка взревела.

Вихрь тьмы вырвался из неё, закрутившись по комнате. Книги слетели с полок, портреты завыли, пламя в камине погасло. А потом — тишина.

Шкатулки не было.

На полу — выжженный круг. В воздухе — запах крови, пепла и древнего языка, на котором молились до появления маглов.

Том стоял в центре круга. Лицо — без эмоций. Но в глазах — триумф и тревога.

Он понял.

Лилит не просто искала осколки.

Она пробудила нечто.

Нечто, что было спрятано не в мире — в ней.

И теперь это нечто требовало завершения.

Он тихо рассмеялся. Без радости. Без тепла.

— Денницо… — прошептал он в пустоту. — Ты играешь с огнём, который сама же и зажгла.

И я не думаю, что этот огонь позволит тебе просто… уйти.

Где — то в глубине замка, в своей спальне, Лилит почувствовала, как один из осколков проснулся.

И улыбнулась.

Он медленно повернулся и, в последний раз взглянув на пустую гостиную, вышел, оставив за собой лишь призрачный отголосок темной магии и невысказанные угрозы. Этот вечер изменил все. И Том Реддл знал, что его игра с Лилит только начинается.

Тем временем Лилит стояла возле зеркала и накладывала заклятие изменявшее цвет глаза.

— так намного лучше. Удовлетворено проговорила она наблюдая за изменением своего глаза. Теперь они одинаковые.

* * *

Воскресное утро окутало Хогвартс дремотной, медовой тишиной, но для меня режим был незыблем. Я проснулась раньше соседок, когда в нашем подземном спальном помещении царил лишь сизый полумрак, пробивающийся сквозь толщу озёрной воды за окнами. Бодрящий холодный душ развеял последние остатки сна. Я надела длинную клетчатую юбку, струящуюся как тень, и зелёную рубашку с рукавами — клеш — они изящно ниспадали, открывая запястья. На шее, на тонкой серебряной цепочке, лежало знакомое кольцо — прохладный и тяжёлый груз прошедшей ночи. Подойдя к кровати, я ласково провела пальцами по гладкой чешуе Белы. Змея, ощутив прикосновение, проснулась мгновенно и беззвучно. Она грациозно обвилась вокруг моей шеи, став живым, тёплым ожерельем и частью моего доспеха.

Я покинула спальню бесшумно, как призрак. Гостиная Слизерина встретила меня пустотой и запахом холодного пепла. Лишь потухший камин хранил свидетельство ночных событий — на полу, на дорогом восточном ковре, чёрнел идеально ровный круг. Он не был простым пятном от копоти. Воздух над ним слегка дрожал, искажая свет, будто пространство там всё ещё болело. Моё сердце упало, когда я увидела это. Этот круг пах не просто тёмной магией — он пах артефактом. И он был здесь, в сердце нашего факультета.

Я уже было направилась в сторону выхода, пытаясь в уме перебрать возможных недругов, достаточно безрассудных для такого, но внезапно резко остановилась. Мысли сложились в ясную, пугающую картину. Развернувшись, я почти побежала обратно в гостиную.

— Белла, — мой шёпот был резок и полон приказа. — Иди к Марволо. Разбуди его. Скажи, что дело срочное и касается чести Слизерина. Если будет упрямиться… напомни ему, что репутация всего факультета сейчас висит на волоске.

Змея молча соскользнула с шеи и юркнула в темноту коридора, ведущего к мужским спальням. Я же опустилась на корточки перед зловещим кругом, ощущая, как от него веет ледяным покалыванием даже сквозь подошвы туфель.

— Домовые эльфы не убрали бы это, даже если бы их жизнь зависела, — прошептала я, проводя ладонью в сантиметре от поверхности. Энергия, исходящая от круга, была сложной, многослойной — как печать и маяк одновременно.

Вскоре послышались шаги. Том спускался по лестнице, его лицо было бледным от раннего пробуждения, а на шее, как пародия на моё украшение, обвивалась Бела. Недовольство кристаллизовалось в его холодном взгляде.

— Что ты хотела, Деницо? — его голос был ровным, но в нём дремала сталь.

Я встала, обводя взглядом пустую гостиную, проверяя каждую тень.

— Этот круг — не просто след. Его выжгла чёрная магия высокого уровня, возможно, с помощью артефакта. — Я указала на него. Том бросил беглый взгляд, и я увидела — отсутствие удивления. Он знал. Меня это насторожило куда больше самого круга. — Если бы это было просто повреждение, эльфы бы уже всё устранили. Но они не могут. Это значит, профессора скоро нагрянут с проверкой. И они будут рыться в наших вещах, ища тёмные артефакты.

Я Певерелл а на него тяжёлый взгляд.

— Если найдут хоть один — исключение. Минус сотни очков с факультета. Репутация Слизерина будет втоптана в грязь.

— И что ты предлагаешь? — спросил Том, не отрывая пронизывающего взгляда. Он изучал меня, словно пытался разгадать мою истинную игру.

— Ты собираешь парней. Я — девушек. Всё, что пахнет хоть каплей запрещённого, — сюда. Я спрячу.

Он кивнул, одно резкое движение головы, и растворился в темноте коридора. Я направилась к женскому крылу.

Спустя десять минут гостиная напоминала склад контрабандистов. На ковре громоздилась внушительная груда предметов: потёртые шкатулки с дурной аурой, тёмные кристаллы, манускрипты в переплёте из человеческой кожи, странные амулеты. Воздух гудел от сконцентрированной негативной энергии. Я стояла перед этой горой, и моё лицо было каменным.

— Если из — за чьей — то безделушки факультет получит пятно, — мой голос разрезал тишину, холодный и острый, — виновника ждёт такая «сладкая» жизнь, что он будет молить о смерти.

В гробовой тишине прозвучало всеобщее, немое согласие. Я протянула руку над грудой и произнесла на древнегреческом, языке, который звучал как шелест крыльев ночных птиц:

— «Σκιές, καλύψτε το, κρύψτε το από παντού, αποτρέψτε κάθε βλέμμα και κατάρα. Αφήστε το να εξαφανιστεί, όπως η νύχτα καλύπτει την ημέρα» (Тени, укройте это, скройте это от всех, отвратите любой взор и проклятие. Пусть оно исчезнет, как ночь покрывает день).

Предметы окутала густая черная дымка. Они словно погрузились в саму тьму, растворились без следа, оставив после лишь лёгкий запах озона и пустой ковёр.

— Лилит, — осторожно начал Малфой, — а круг? Что скажем о нём?

Я посмотрела на чёрное пятно у камина, на этот немой вопрос, обращённый ко мне лично.

— Я разберусь. Том, позаботься о Белле.

Не дожидаясь ответа, я вышла, оставив за собой море встревоженных взглядов. У меня был план, но сначала — разговор с директором. А потом — жёсткий разговор с Томом. Его спокойствие при виде круга не давало мне покоя.

* * *

Я шагала по утренним коридорам Хогвартса, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, рисовали на каменных плитах длинные золотые полосы. Мои шаги были быстрыми и чёткими. Нужно было действовать на опережение. Достигнув кабинета директора, я остановилась перед каменным грифоном.

— Директор Армандо Диппет, я прошу аудиенции, — сказала я твёрдо.

Статуя ожила и отъехала в сторону. Поднявшись по винтовой лестнице, я постучала в тяжёлую дубовую дверь.

— Войдите, — прозвучал спокойный голос.

Армандо Диппет сидел за своим массивным столом, заваленным бумагами. Его взгляд, усталый и проницательный, встретил меня.

— Добрый день, директор, — я позволила на своём лице появиться слабой, слегка виноватой улыбке.

— Добрый день, мисс Певерелл , — он жестом указал на кресло. — Чему обязан визиту?

Я села, сделала паузу, собираясь с мыслями, и начала — голосом тихим, с дрожью, которую я тщательно вымеряла:

— Вы знаете мою историю, сэр. До Хогвартса я была… в плену у одного ковена. Хотя директриса Колдотворца освободила меня, некоторые из них до сих пор не оставили надежды вернуть меня. Вчера вечером, — я сглотнула, делая вид, что борюсь с волнением, — когда я была одна в гостиной, появилась шкатулка. Я почувствовала знакомую магию… хотела обезвредить, но защитные чары Хогвартса среагировали быстрее. Они уничтожили её, но остался… след. Чёрный круг. И шлейф подчинительной магии.

Я подняла на него глаза, широко раскрыв их, стараясь наполнить их искренним страхом.

— Они знают, где я. Они пытались подчинить мою волю, чтобы я сама вышла за пределы школы. Но, видимо, не рассчитали силу барьера.

Диппет наблюдал за мной, его пальцы были сложены домиком. Я видела, как он ищет ложь, но я говорила правду — просто не всю.

— И зачем вы пришли ко мне с этим, мисс Певерелл ? — спросил он наконец.

— Вы всё равно узнаете, сэр. Эльфы уже доложили вам о круге, я уверена. — Я опустила взгляд на свои руки, сжатые на коленях. — Я не хочу, чтобы из — за меня, из — за моих прошлых проблем, пострадал весь Слизерин. Мысль о тотальной проверке… она пугает не только меня. Это подорвёт дух факультета.

Диппет тихо хмыкнул. Он — то знал, что я далека от невинной овечки. Он помнил и Хагрида, и Дамблдора, и тринадцать иностранных представителей в моём следствии.

— Честно говоря, я действительно планировал провести внеплановую проверку, — признался он. — Но, учитывая ваши обстоятельства… Откажусь от этой идеи. И усилю защитные барьеры.

На моём лице расцвела искренняя, солнечная улыбка облегчения.

— Благодарю вас, сэр! Вы не представляете, как это важно!

— А теперь, мисс Певерелл , — он поднялся, и его лицо смягчилось, — не стоит пропускать завтрак. Проголодались?

— Ужасно, — призналась я, вставая.

Мы вышли из кабинета и направились к Большому залу. Диппет вёл светскую беседу, расспрашивая о различиях между Хогвартсом и Колдотводцем. Я отвечала охотно, смешивая правду с вымыслом, играя роль впечатлительной ученицы, впечатлённой «академичностью» Хогвартса. Он слушал, кивал, и в его глазах читалась лёгкая, усталая улыбка. Он не верил мне до конца, но играл по моим правилам — пока что.

* * *

Большой зал гудел, как растревоженный улей, и весь этот гул исходил от стола Гриффиндора. Их алые с золотом мантии казались сейчас цветами ярости.

— Это она! Лилит! — неслось со всех сторон.

— Из — за неё Хагрида сослали!

— И Дамблдора! Его с вчерашнего дня никто не видел!

— А Флимонт Поттер в больничном крыле! Все говорят, это она!

Среди этого хаоса выделялся визгливый голос рыжеволосой Прюэтт:

— Пока эта… эта тварь не появилась, всё было нормально!

— Успокойся, Прю, — попыталась вставить слово кареглазая Флинт.

— Успокоиться?! — фыркнула Прюэтт. — Ты с ума сошла?

— Девочки, — строгий, низкий голос заставил их замолчать. Минерва Макгонагалл, её тёмные волосы собраны в тугой пучок, смотрела на них через очки холодными, зелёными глазами. — Не стоит выносить сор из избы и устраивать спектакль.

— Ты говоришь как слизеринка! — огрызнулась Прюэтт.

— В данном случае, возможно, они правы, — невозмутимо ответила Минерва, наливая себе сок. Её тон обладал магическим свойством усмирять истерики, и стол Гриффиндора на мгновение притих.

Тишина длилась ровно до того момента, как массивные двери зала раскрылись, чтобы впустить нас с директором. И снова поднялся ропот.

— Ну как тут молчать?! — вскрикнула Прюэтт, увидев меня.

Минерва закатила глаза.

— И не говори… — пробормотала Флинт.

— И не зря, — сухо парировала Макгонагалл, и в её голосе сквозила тень чего — то, похожего на понимание.

Я же прошла к столу Слизерина, будто не замечая этого шторма. Сев на своё место, я взяла кубок с тыквенным соком и встретилась взглядом с Томом, сидевшим напротив.

— Насыщенное утро, — прошептала я, больше для себя.

— Ты умеешь создавать атмосферу, Деницо, — усмехнулся он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта. — Не перестаю восхищаться.

— Не я создаю. Оно само ко мне липнет, — отпила я глоток. — Как, например, вчерашний «подарок» у камина. О котором ты так ничего и не сказал.

Том слегка наклонился вперёд.

— Всему своё время. А пока… — он едва заметно кивнул в сторону гриффиндорского стола, — …наслаждайся своей славой.

Я обернулась. На меня смотрели — с ненавистью, страхом, любопытством. Я привыкла. Моя репутация была моим щитом и моим клеймом одновременно.

— Пусть болтают. Главное, что знаем мы, — сказала я, возвращаясь к еде. — И что Диппет теперь не полезет с обыском.

— Рискованно было ему рассказывать, — заметил Том.

— Рискованнее было бы молчать и дать ему всё найти, — я подняла бровь. — Ты хочешь, чтобы тебя с твоей коллекцией вышвырнули на улицу?

— Нет. Но я предпочитаю не оставлять следов. А не закапывать их под горой слов.

— Слова, Марволо, иногда — лучшая лопата, — улыбнулась я. И в этот момент с гриффиндорского стола донёсся громкий, неосторожный возглас:

— Истинная слизеринка!

Автор фразы, рыжеволосый Уизли, мгновенно покраснел, осознав, что навлёк на себя всеобщее внимание. Его приятель, тёмноволосый Берк, сокрушённо хлопнул его по плечу.

Со стола Слизерина грянул хохот. Долохов смеялся громче всех. Я даже не повернула голову, лишь продолжила есть, давая понять своим, что всё под контролем. Успокоенные, Слизеринцы с новым рвением набросились на еду.

Я вяло помешивала овсянку, размышляя. Врагов за пятнадцать лет я нажила предостаточно. Но и тех, кто слушался, тоже. Иногда достаточно было показать статус последней Певерелл и Деницо. Иногда — щедро заплатить. А иногда… иногда приходилось применять силу. В этой жизни всё решалось, главное — выбрать правильный инструмент.

Именно в этот момент в зал влетел мой чёрный орёл. Его мощные крылья рассекли воздух, на лапе болталась знакомая сумка. Он спикировал к нашему столу, и я протянула ему кусок бекона, прежде чем снять почту. Орёл, свободный и дикий, никогда не сидел в совятне. Он был охотником, а не почтовой птицей. И он всегда возвращался.

Закончив с угощением, он взмыл в воздух, сделал круг и, будто нечаянно, пролетел прямо над головой рыжеволосой Прюэтт. Произошло неизбежное. Визг, который она издала, мог разбить стекло. Пока вся её компания в ужасе отпрянула, а зал взорвался смехом, орёл уже исчез в высоком оконном проёме.

А я, не обращая внимания на переполох, уже вскрывала конверты. Два — чёрный и зелёный — убрала в сумку не глядя. Третье, обычное, было от австралийского представителя. Я быстро пробежала глазами текст. Хагрида отправили на исправительные работы в Румынию, на ферму драконов. «Он там и останется, счастливый дурак», — мелькнула мысль. А вот с Дамблдором вышло хуже. Штраф, лишение постов, запрет когда — либо становиться директором Хогвартса… но не тюрьма, не позор. Недостаточно.

Я закусила губу, чувствуя, как внутри закипает знакомая, холодная ярость. «Не удалось найти доказательств его связи с Грин — де — Вальдом, убийства сестры… — думала я, машинально гладя Белу, свернувшуюся у моей тарелки. — Что нельзя найти… можно создать».

В этот момент, должно быть, выражение моего лица было не самым адекватным. Слизеринцы, сидевшие в пределах досягаемости, невольно отодвинулись. Я поймала взгляд Тома. В его глазах читался немой вопрос и то самое, жгучее любопытство ко всему, что было связано с силой и тайной. Я улыбнулась ему — медленной, хищной улыбкой, за которой стояли горы непрочитанных писем и океаны не начатых ещё игр. Завтрак только заканчивался, а день обещал быть долгим. Очень долгим.

После завтрака, когда пыл Гриффиндора поутих, превратившись в сдержанное, но ядовитое шипение, я направилась прямиком в библиотеку. Её прохладная, напоенная запахом старой бумаги и магии тишина всегда была моим убежищем. Слишком много вопросов висело в воздухе, словно невидимые паутины, и требовали систематизации. Я выбрала самый дальний столик, скрытый в нише между высокими стеллажами с трактатами по древнейшим обрядам. Передо мной громоздилась стопка фолиантов: «Несокрушимые барьеры: от элементарных щитов до залов Нурменгора», «Тёмные артефакты эпохи Мерлина: классификация и нейтрализация», «Магия подчинения и воли: этический и практический аспект».

Мои пальцы, почти белые на фоне пожелтевшего пергамента, быстро скользили по строкам. Я искала ключи. Ключи к тому кругу у камина, к той шкатулке, что была скорее ловушкой, чем посылкой. И, конечно, к загадочному спокойствию Тома. Знание было оружием, и я намеревалась вооружиться до зубов.

Тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц и моим собственным дыханием, разрезали шаги. Лёгкие, нервные и тяжёлые, уверенные. Не отрываясь от описания ритуала «Печати семи скорбей», я подняла взгляд. К моему столику приближались Мелиса и Абраксас Малфой. Мелиса выглядела, как всегда, — будто птичка, заблудившаяся в хищном лесу. Абраксас же нёс свою фамилию, как плащ: с надменной прямотой, граничащей с глупостью.

— Лилит, мы тебя нашли! — выдохнула Мелиса, опускаясь на стул с таким облегчением, будто только что избежала встречи с призраком Плаксы. — Мы… мы волновались. После всего этого.

Абраксас присел рядом, его холодные серые глаза изучали меня с неприкрытым любопытством.

— Да, особенно после того, как твой пернатый друг устроил… мм… воздушное представление для мисс Прюэтт. Весь зал до сих пор под впечатлением.

Я лишь чуть приподняла бровь, не отрывая пальца от строчки, описывающей побочные эффекты неправильного наложения печати.

— Это была демонстрация последствий. Не более. И, кажется, сообщение было получено.

— Несомненно, — парировал Абраксас, его взгляд скользнул по переплёту книги. — Что изучаешь? Выглядит… мрачно.

— То, что не должно интересовать посторонних, — я равнодушно захлопнула фолиант. Гулкий звук прокатился по тихому углу библиотеки.

— Ходят слухи, — начал Абраксас, скрестив руки на груди, — что за тобой охотится целый ковен. Дикая история.

Я фыркнула, откидываясь на спинку стула и зеркально повторяя его позу.

— Слухи обычно отстают от реальности лет на пять, Малфой. Это уже не охота. Это… затянувшееся недоразумение.

Мелиса молча наблюдала, её взгляд метался между нами, словно предчувствуя надвигающуюся бурю.

— Забавно, — проговорил Абраксас, и в его голосе зазвучали опасные нотки. — Но я никогда не слышал о твоих родителях, Певерелл . Ни единого упоминания в достойных кругах.

Мелиса резко, почти незаметно, дёрнула его за рукав, её глаза расширились от ужаса. Он проигнорировал её.

Слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как что — то холодное и острое пронзило меня изнутри. Моё лицо, я знала, на мгновение исказилось, прежде чем я натянула на него привычную маску равнодушия.

— Моя родословная, — проговорила я, и каждый звук был отточен, как лезвие, — это моё личное дело. Не твоё.

— А почему бы и нет? — он приподнял бровь с вызывающей невинностью. — Может, потому, что твои предки были не магами, а…

Он не успел договорить. Мелиса отчаянно щипнула его за руку. Он вздрогнул и бросил на неё раздражённый взгляд.

— Закончи мысль, Малфой, — мой голос стал тише, опаснее. Воздух вокруг нас сгустился. — Маглами? Ты хотел сказать — маглами?

В этот момент лицо Абраксаса исказила гримаса удушья. Его пальцы непроизвольно впились в горло, где сжималось невидимое, леденящее кольцо моей магии. Он закашлялся, пытаясь вдохнуть, и в его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Я держала его на грани всего секунду, но этой секунды хватило.

И тут к нашему столику, словно разъярённая фурия, подлетела Прюэтт. Её знаменитые рыжие волосы были скомканы и, кажется, всё ещё слегка влажны от энергичных попыток отмыться. На её лице пылали пятна стыда и бешенства.

— А вот и ты! — выкрикнула она, её голос задрожал от неконтролируемой ярости. Она даже не заметила состояние Малфоя. — Довольна? Довольна своим… своим пернатым уродцем?!

Я медленно Певерелл а взгляд с Абраксаса, который, отдышавшись, смотрел на меня теперь с совершенно иным выражением — смесью шока и заново разгоревшегося интереса. Я расслабила хватку, магия рассеялась.

— Мисс Прюэтт, — сказала я спокойно. — Кажется, вы познакомились с Орлом. Надеюсь, знакомство было… запоминающимся?

— Запоминающимся?! — она чуть не взвизгнула, привлекая взгляды нескольких старательных пуффендуйцев. — Он… он обделался мне на голову! При всём честном народе! Я стала посмешищем!

— О, не всего честного народа, — я обвела взглядом нашу небольшую группу и нескольких Слизеринцев, притихших за соседними стеллажами. — Некоторые оценили иронию ситуации.

— Ты чудовище! — её голос сорвался. Слёзы навернулись на глаза, но она яростно смахнула их. — С тех пор как ты здесь, всё летит в тартарары! Хагрид, Дамблдор, теперь это!

— Не преувеличивайте, — парировала я, вставая. Теперь я смотрела на неё сверху вниз, и тень от высоких стеллажей легла на её лицо. — Я лишь отвечаю на враждебность. Ваш факультет устроил мне обструкцию ещё до того, как я произнесла хоть слово. Я просто… возвращаю долги.

— Это несравнимо! — в её голосе прозвучала настоящая обида. — Ты унизила меня публично!

— А публичные обвинения в том, что я чуть ли не воплощение зла, — это не унижение? — мой голос стал ледяным. — Вы судите, не зная. Распространяете слухи. Переходите личные границы. И ждёте, что я буду вежливо улыбаться? Вы ошибаетесь в том, с кем имеете дело.

— Ты сама перешла все границы! — она выкрикнула, но в её тоне уже слышалась неуверенность. — Ты принесла сюда тьму!

— О, тьму? — я усмехнулась, и эта улыбка не обещала ничего хорошего. — Возможно, я просто принесла сюда правду. А правда, мисс Прюэтт, часто бывает неудобной и некрасивой. Вы просто слишком привыкли к сказкам.

— Я… я ничего не понимаю! — она отступила на шаг, её взгляд упал на мрачные гримуары на столе. — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше!

— «Как раньше» уже не будет, — тихо, но чётко произнесла я, делая шаг вперёд. Она отпрянула. — Пока вы не перестанете лезть в мои дела и натравливать на меня толпу, — я наклонилась чуть ближе, и мой шёпот был слышен только ей, — пока вы не оставите меня в покое, я буду отвечать. И мой ответ вам не понравится. Поверьте.

Прюэтт побледнела. Страх, наконец, пересилил гнев. Она беспомощно обвела взглядом Мелису и Абраксаса, но не нашла поддержки.

— Ты… ты пожалеешь, — выдохнула она уже без прежней убеждённости.

— Это мой риск, — отрезала я, разворачиваясь к столу. — А теперь, если вы не хотите, чтобы мои будущие демонстрации стали ещё более… наглядными, советую удалиться.

Прюэтт, бросив на меня последний, полный беспомощной ненависти взгляд, развернулась и почти побежала прочь, её шаги гулко отдавались в тишине. Я вздохнула и повернулась к оставшимся.

— Кажется, мы исчерпали лимит драмы на сегодня, — сказала я сухо. — На этом, полагаю, всё.

Я взяла самую важную книгу, сунула её в сумку, а остальные аккуратно вернула на полки. Не оглядываясь, я вышла из библиотеки, оставив Мелису и Абраксаса наедине с тяжёлым молчанием.

— Ты совсем с ума сошёл, Абраксас? — прошипела Мелиса, едва я скрылась из виду. — Том же строго — настрого запретил лезть в её прошлое!

— Я помню, — пробормотал он, всё ещё потирая шею, на которой не осталось и следа, но память о хватке была жива. Его глаза блестели не страхом, а азартом. — Но теперь я знаю. Она не просто опасна. Она… непредсказуема. И сильна. Интересно, на что ещё она способна?

— Я не хочу этого узнавать! — Мелиса содрогнулась. — Я хочу просто дожить до выпуска и выйти замуж вдали от всех этих интриг, тёмной магии и разбитых сердец!

Абраксас лишь усмехнулся, глядя в ту сторону, куда я ушла.

— Боюсь, с её появлением тихая жизнь для нас всех кончилась, дорогая.

* * *

Я стояла на Астрономической башне, и ночной ветер, холодный и резкий, рвал мои волосы и рубашку. В руках, почти не чувствуя холода металла, я сжимала два конверта — чёрный и зелёный. Бескрайний купол звёздного неба над Хогвартсом казался сегодня не утешением, а огромным, равнодушным глазом, наблюдающим за моей маленькой трагедией.

Сначала зелёный. Конверт из Колдовстворца. Я вскрыла его, и знакомый почерк директрисы будто принёс с собой запах сосновых лесов и суровой магии той школы.

«Мисс Лилит Деницо Певерелл .

Сегодня днем на школу совершено дерзкое нападение силами ковена. Их намерения не оставляли сомнений — они искали вас. Благодаря своевременному вмешательству людей господина Геллерта Грин — де — Вальда, атака была отражена, ковен отступил, однако полагаю, они теперь убеждены в вашем отсутствии здесь.

Также до меня дошли тревожные слухи о вашем… столкновении с ликантропом в нестабильной форме. Молюсь, чтобы с вами было всё в порядке и чтобы этот инцидент не повлёк за собой непредвиденных последствий.

С уважением,

Директор Колдовстворца.»

Я опустила письмо. Мысли закружились вихрем. Нападение сегодня. Шкатулка вчера. Слишком уж удобное совпадение. Или… это вовсе не совпадение? Что, если шкатулка — не от ковена? Тогда чья? Чьи пальцы сплели эту магию, пахнущую подчинением и болью?

Я закусила губу до боли. И в ответ на эту физическую боль, из глубины грудной клетки, отозвалась другая — тупая, ноющая, знакомая. Она приходила и уходила волнами последние несколько дней. Осколок. Один из осколков моего сердца. Кто — то держал его в руках. И кто — то, судя по всему, научился им пользоваться.

Год. Целый год после Колдовстворца я прожила как в аквариуме — видя мир, но не чувствуя его. Сердце, вернее, то, что от него осталось, было вырвано и разбито в первую же луну моего плена. Тот единственный осколок, что я вернула, ценой крови и огня, взорвав особняк ковена, сейчас лежал в самой защищённой ячейке моего сундука. Но остальные… остальные бродили по миру, как проклятые реликвии, и их близость, их использование отзывалось во мне этой адской, разрывающей болью.

Новая волна накатила, острая и жгучая. Я согнулась пополам, вцепившись пальцами в холодный парапет башни. Из горла вырвался сдавленный стон. Не сейчас. Только не сейчас. Усилием воли, которое стоило мне потемнения в глазах, я выпрямилась. Дыхание сбилось. Я отвернулась от звёзд и взяла чёрный конверт. Печать на нём была узнаваема — стилизованное «G.G.».

Грин — де — Вальд. Конечно. Директриса, в своём стремлении помочь, связалась с самой большой угрозой магической Европы. Идиотизм высшей пробы.

Я с силой сломала печать, будто ломала кому — то шею. Пергамент был тяжёлым, дорогим.

«Леди Деницо Певерелл .

Мне стала известна ваша уникальная… ситуация. Я предлагаю свою помощь и защиту в деле возвращения того, что вам принадлежит по праву. Мои ресурсы и влияние безграничны.

Взамен я прошу лишь одно: вашу лояльность. Ваши уникальные таланты и знания должны служить великой цели — нашему общему новому миру.

P.S. Уверен, вам будет интересно узнать: один из недостающих фрагментов вашей коллекции ныне пребывает под моей опекой. Я сохраню его для вас. Жду вашего ответа.

Искренне ваш,

Геллерт Грин — де — Вальд.»

Тьма. В глазах, в душе, в самой крови — всё потемнело. Холодная ярость, острее любой боли, пронзила меня. Я сжала письмо так, что хрустнул пергамент.

— Шантаж? — мой шёпот был похож на шипение Белы. — Ты… смеешь шантажировать меня?

Я засмеялась. Звук вырвался наружу — высокий, нервный, пронизанный чистым, нефильтрованным безумием. Он разнёсся по пустой башне и сорвался в ночь, где его подхватил и унёс ветер.

Но смех оборвался, сменившись резким, животным вскриком. Боль в груди вспыхнула с новой, невиданной силой, будто тот самый осколок в руках Грин — де — Вальда кто — то вонзил мне обратно. Я рухнула на колени, мир поплыл перед глазами, звёзды смешались в слепящие полосы. Я задыхалась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя липкие полумесяцы.

Не сдамся. Ни за что.

Боль, как прилив, отхлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя леденящую пустоту и дрожь во всём теле. Я, тяжело дыша, поднялась с колен. Письмо Грин — де — Вальда всё ещё было зажато в моей руке.

Я не произнесла ни слова. Просто подняла ладонь. Из центра, от самого сердца боли, вырвался сноп чёрно — алого пламени. Оно не жгло кожу, но мгновенно охватило пергамент, сожрав его дотла за секунду. Пепел, чёрный и невесомый, подхватил ветер и разметал в ночи.

Смотреть на это место больше не было сил. Я развернулась и пошла прочь, мои шаги по каменным ступеням отдавались твёрдым, безжалостным стуком. В голове уже строились планы, холодные и ясные. Игра усложнилась. Появился новый игрок, считающий себя великим. И он совершил фатальную ошибку — думал, что может меня купить или запугать.

Он ошибался. Никто не будет владеть мной. Никто. Ни ковен, ни Грин — де — Вальд, ни Том Реддл с его жаждой власти. Я соберу свои осколки сама. Я верну себе всё. А тех, кто встанет на пути, сотру в пыль.

Ночь была ещё темна, но где — то на краю горизонта уже таял первый намёк на рассвет. Время заканчивалось. Пора было действовать.

Лилит сидела в пустой гостиной Слизерина, погруженная в чтение старинной книги на древнерусском языке, приобретённой на одной из тёмных улочек Волшебной России. Переплёт из потёртой кожи, страницы, пахнущие пылью веков и чем — то горьковатым, вроде полыни. Продавец клялся, что заклинания внутри — «самые что ни на есть безобидные, хоть и тёмненькие». Лилит усмехнулась про себя, перелистывая страницу с иллюстрацией, изображавшей нечто среднее между корнями мандрагоры и спрутом.

— Хозяйка, — прошипела Бела, извиваясь и приближаясь по спинке кресла. Её холодные чешуйки коснулись запястья Лилит.

Девушка закрыла книгу, позволив змее удобно устроиться у неё на коленях, свернувшись тяжёлым, живым кольцом.

— Что такое, Белла? — спросила Лилит, автоматически начиная поглаживать гладкую голову фамильяра.

— Этот Слизерин… он силён, — прошипела змея, её жёлтые, вертикальные зрачки внимательно изучали лицо хозяйки, выискивая малейшую трещину в уверенности. — Очень силён.

Лилит рассмеялась — звонко, почти беззаботно, но в смехе этом не было настоящей весёлости.

— О, поверь мне, он не просто силён. Он — горный хребет, сложенный из амбиций и ледяной воли. И это… это делает всё интересным.

— Но ты справишься? — настойчиво повторила Бела, слегка надавив головой на её руку.

Лилит лишь пожала плечами, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела сквозь стены в будущее, которое ещё не наступило.

— Не знаю. Искренне не знаю. В этом и прелесть.

— Если не уверена, зачем соглашаться? — прошипела змея, и в её тоне слышалось не столько беспокойство, сколько любопытство к логике хозяйки.

— Потому что я обожаю дуэли, а найти противника, который заставит кровь петь, а не просто струиться, — большая редкость, — ответила Лилит, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый, хищный огонёк. Бела удовлетворённо кивнула.

— Я чувствую… с осколком что — то происходит, — внезапно сменила тему змея, и её тело напряглось. — Он… стонет.

Лицо Лилит стало гладким, как поверхность озера в безветренную ночь. Она молча кивнула, сжимая пальцы на переплёте книги. Бела, поняв, что сказанного достаточно, умолкла.

Их тишину нарушили лёгкие шаги. На диван рядом с Лилит опустились Мелиса и Друэлла. Они переглянулись, язык будто прилип к нёбу. Лилит, не отрываясь от книги, сделала вид, что не замечает их дискомфорта.

— Ли… — наконец решилась Мелиса, и её голос прозвучал нерешительно, как шёпот в библиотеке.

Лилит тяжело, почти театрально вздохнула и подняла глаза.

— Что такое, Мелиса? Если это снова о непотопляемой мисс Прюэтт и её причёске, можешь сберечь дыхание. Я в курсе её мнения.

— Нет, не о ней, — Мелиса покраснела. — Просто… мы волновались. После всего этого… И ещё, ты ведь действительно собираешься драться с Томом? Сегодня ночью?

— Да, — ответила Лилит просто, возвращаясь к книге. — Сегодня ночью. В Запретном лесу. При луне.

— Но он же… — начала Друэлла, и в её голосе зазвучало неподдельное опасение, но Мелиса тут же шикнула на неё.

— Лилит, ты уверена, что это разумно? — настаивала Мелиса, понизив голос. — Он… он не просто силён. Он непредсказуем. И у него нет привычки проигрывать.

— Поэтому я и согласилась, — отложила книгу Лилит, наконец полностью обратив на них внимание. Её взгляд был проницательным. — Мне нужен вызов. И, если честно, мне нужно кое — что прояснить.

— Что именно? — спросила Мелиса, любопытство пересилив осторожность.

Лилит посмотрела на неё, затем Певерелл а взгляд на неподвижную Белу.

— Я чувствую, что Том ведёт свою игру. Он знает больше, чем говорит. О том круге. О многом. Дуэль — это не только проверка силы. Это возможность увидеть, как он думает, как реагирует. Узнать его истинное лицо.

— Но почему он тогда согласился? — не унималась Мелиса. — Он не из тех, кто тратит время на пустые развлечения.

— Возможно, он хочет проверить меня так же, как и я его, — задумчиво произнесла Лилит. — Или оценить, можно ли меня использовать. В любом случае, я готова.

Мелиса и Друэлла снова переглянулись. В их взглядах читалась сложная смесь: приказ Тома наблюдать, врождённая осторожность и странное, зарождающееся уважение к той, кто не боялась бросить вызов самому Реддлу. Они были его агентами, его тенью, и теперь им предстояло быть свидетелями схватки, которая могла изменить расстановку сил в самом Слизерине.

— Мы просто хотели убедиться, что ты в порядке, — сказала Мелиса, натянуто улыбнувшись. — И напомнить… если что — то пойдёт не так… ты знаешь, где мы.

Лилит лишь кивнула, снова углубившись в книгу. Их присутствие, их скрытые мотивы — всё это был лишь фон. Главное было впереди. В лесу. Под луной.

* * *

Лилит ступала по мшистой почве Запретного леса, и холодный ночной воздух обжигал лёгкие. Её сопровождали только двое: Абраксас Малфой, чья осанка выдавала аристократическое презрение даже к этой глуши, и мрачный, как сама ночь, Антонин Долохов. Их фигуры казались призрачными в серебристом свете почти полной луны, пробивающемся сквозь сплетение ветвей.

Когда они вышли на заранее оговоренную поляну, Том уже ждал. Он стоял посредине, его чёрная мантия почти сливалась с темнотой, и лишь бледное лицо и руки были видны, будто паря в воздухе. Рядом с ним, как безмолвные стражи, стояли Розье и Лестрейндж.

— Ты пришла, — голос Тома был ровным, но в нём вибрировала скрытая энергия, словно натянутая струна. — Я начал думать, что ты передумала.

— Я не из тех, кто отступает от слова, Том, — ответила Лилит, останавливаясь в паре шагов от него. Её собственный голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Особенно если это слово дано тебе.

— Хорошо, — он сделал маленький, элегантный жест рукой. — Условия просты. Только палочки. Только заклинания. Никакой бесконтактной магии, никаких фамильяров, никаких посторонних артефактов. Чистое мастерство. Согласна?

Лилит кивнула, и в её глазах вспыхнул азарт.

— Согласна. Давайте начнём.

Она не стала ждать. Её магия, древняя и инстинктивная, не нуждалась в долгих приготовлениях. Она ощущала её как продолжение своей воли — холодной, ясной и неумолимой.

«Vinculum animae geminae profundum!»

Её голос, низкий и полный власти, разрезал тишину леса. Из кончика палочки вырвались не просто лучи, а две пульсирующие, живые сущности тьмы. Они несли в себе не энергию, а сам принцип распада, забвения, конца. Они устремились к Тому, жаждая поглотить свет его магии.

Том не дрогнул. Его ответ был молниеносным и безупречным. Палочка взметнулась, и перед ним вспыхнул барьер из мерцающих, сложных рун.

«Scutum potentiae gemina lux!»

Два столба ослепительного, почти болезненного света материализовались, образуя стену чистого порядка. Тьма Лилит ударила в неё, и началась титаническая борьба: первобытный хаос против выкованной воли. Свет рун тускнел, поглощаемый, но не гас — магия Тома сопротивлялась разложению с упрямой, леденящей душу стойкостью.

— Ты играешь с огнём, который может сжечь тебя саму, Лилит, — прокомментировал Том, но в его голосе, сквозь холод, пробивалось странное восхищение. — Но я владею огнём не хуже.

Его палочка описала дугу.

«Flamma inferni gemina morsus!»

Два жала чистейшего адского пламени, раскалённые до белизны, ринулись к Лилит, пытаясь пронзить её защиту. Она почувствовала исходящий от них жар, способный испепелить душу. И ответила тем, что было глубже страха — древним ужасом, живущим в подсознании всего живого.

«Terror tenebris gemina murmur!»

Из её палочки вырвались не заклинания, а два шепчущих вихря первобытного кошмара. Они столкнулись с пламенем, и воздух на поляне застонал. Это был не звук, а вибрация, от которой задрожали листья на деревьях. Свет и Тьма, Порядок и Хаос пожирали друг друга в немом, яростном противостоянии.

Лилит поняла: лобовая атака не сработает. Его контроль был слишком совершенен. Она сменила тактику, позволив инстинкту вести себя.

«Venenum umbrae geminae latens!»

Из — под её ног, из самой земли, выросли две чёрные, ядовитые лианы, обвитые призрачным туманом. Они поползли к Тому, чтобы опутать и отравить саму его магию.

Том отреагировал мгновенно, его глаза вспыхнули.

«Exterminare umbrae gemina flamma!»

Огонь, на этот раз сконцентрированный и сокрушительный, встретил лианы. Он не просто сжёг их — он обратил в чистое ничто. Силы вновь сравнялись.

И тогда Лилит выпустила то, что клокотало внутри с момента их первой встречи — часть своей истинной, необузданной сущности.

«Umbrae vinculum aetherium!»

Не из палочки, а из неё самой, из теней, отбрасываемых её телом, поднялись две гигантские, бесплотные фигуры. Они были самой Тьмой, антитезой жизни и форме. Они двинулись на Тома, чтобы поглотить, растворить, обратить в ничто.

Впервые за весь поединок на лице Тома мелькнуло нечто кроме холодной концентрации — осознание. Он увидел не просто магию, а природу. И ответил тем, что было сутью его самого — абсолютной, нечеловеческой волей к власти и контролю.

«Lux animae vinculum aetherium!»

Из его палочки вырвались не лучи, а две сущности чистого, безжалостного Света — не освещающего, а карающего, утверждающего порядок. Они столкнулись с Тенями в центре поляны.

Это уже не была дуэль. Это было столкновение двух космогоний. Воздух загудел, зарядился статикой, земля под ногами задрожала. Свет и Тьма сплелись в бешеном вихре, который не давал преимущества никому, но вытягивал силы с ужасающей скоростью. Казалось, само пространство вот — вот разорвётся.

И оно… стихло. Взрывной волной чистой энергии, не причинившей вреда, но сокрушительной по своей мощи, обоих отшвырнуло назад. Они упали на колени одновременно, палочки выпали из ослабевших рук. Дыхание вырывалось хриплыми, прерывистыми рыками.

Лилит подняла голову. Перед глазами плыло, в ушах звенело, каждое движение давалось с невероятным трудом. Она увидела Тома. Он был так же измотан, его идеальная причёска рассыпалась, на лбу выступил пот. Но в его глазах, впервые за всё время, горело не холодное превосходство, а жгучее, безудержное уважение. И что — то ещё… голод. Голод к той силе, которую он только что увидел.

— Ничья, — прохрипел он, и в этом слове не было разочарования. Было признание.

Лилит не ответила. Она лишь кивнула, с трудом поднимаясь на ноги. Её тело ныло, магия была истощена до дна, но внутри пела ликующим, диким хором. Она не проиграла. Он не победил. Они оказались равны.

И это было куда опаснее и интереснее любой победы.

* * *

Понедельник в Хогвартсе для Лилит всегда был похож на серую, тягучую паутину — бессмысленные лекции, пустые разговоры, пыльный воздух классов. Но сегодня утро с самого начала несло на себе печать чего — то неладного. Бела, обычно неотлучная тень, на рассвете бесшумно ускользнула на охоту, оставив непривычную тишину. Эта мелкая деталь отозвалась в Лилит лёгким, зудящим предчувствием.

Едва она вышла за порог гостиной и направилась по влажному, тёмному коридору к Большому залу, как «сюрприз» нашёл её. Невидимый кулак магии врезался в спину, впечатав её в холодный, покрытый инеем и мхом камень стены. Заклятие было крепким, сковывающим, но не болезненным — лишь давящая тяжесть.

Лилит, не моргнув глазом, окинула взглядом сборище студентов, выступивших из теней. Капюшоны, простые маскировки — работа дилетантов. Эта наивная дерзость сразу выдала их: Гриффиндор. Слизеринцы предпочли бы яд в кубке. Пуффендуйцы не набрались бы смелости. Когтевранцы сочли бы риск неоправданным.

Медленно, с преувеличенным спокойствием, Лилит подняла голову. Её глаза, скользнули по ним. В тот же миг сковывающее заклятие рассыпалось, как гнилая ткань. Она сделала шаг вперёд.

По толпе прокатилась волна панического шороха. Они попытались отступить, но было поздно.

Лилит двинулась вдоль стены, бесшумная, как тень, и одним резким взмахом палочки вернула им их собственную магию, усиленную в десятки раз. Их же заклятие пригвоздило их к противоположной стене, как букашек.

— Что привело вас в наши скромные подземелья? — её голос прозвучал сладко, почти певуче, но от этой сладости по коже побежали мурашки. На её лице играла улыбка, но глаза оставались мёртвыми. — Надеюсь, причина стоит столь… прямолинейного подхода.

— Отпусти нас, ты… ты тварь! — выкрикнул один, и в его голосе ярость быстро сменялась страхом.

— Нет, — Лилит развела руки, словно объясняя что — то очевидное ребёнку. — Не отпущу. Не в моих правилах.

— Мы всё расскажем Диппету! — взвизгнула девушка. — Тебе конец!

Лилит рассмеялась. Звук был леденящим, лишённым тепла, похожим на треск льда.

— Расскажите. Скажите, что первыми напали. А я скажу, что защищалась. И обратите внимание — я вам пока ничего не сделала. — Она сделала шаг ближе, и они вжались в камень. — Хотя могу. И вы будете молить о смерти, но не получите её. Стены здесь хранят секреты.

Она улыбнулась ещё шире, и эта улыбка была жутче любой угрозы.

— Сделаешь с нами то же, что с теми из Ковена? — вдруг усмехнулся парень, стоявший немного в стороне. Он не выглядел так напуган, как остальные. В его глазах светилась странная, почти безумная уверенность. — Мисс Деницо. От Ковена передают: по вам скучают. Обещают, если вернётесь добровольно… останетесь целы.

Воздух в коридоре мгновенно сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Улыбка с лица Лилит исчезла, будто её смыло. Её глаз налился густой кровью, склера почернела. Невидимая сила, исходящая от неё, сдавила глотки студентам. Они забились в немом ужасе, лица посинели.

— Не думала, что среди гриффиндорского стада затесалась ковенская крыса, — её голос звучал теперь как скрежет камня по камню. — Хотя… если ты пришёл, зная, кто я, значит, причина должна быть серьёзной. Настолько серьёзной, что ты рискнул раскрыться. Говори. Быстро.

Она чуть ослабила хватку. Парень, хрипя, выдохнул:

— Ковен… в опасности! Мы… использовали осколки твоего сердца… чтобы призвать владику! Думали, сможем контролировать… но он слишком силён! Он пожирает нас! Высасывает магию, жизнь… превращает в оболочки! И он… он ищет тебя! Твой осколок для него — маяк!

Лилит изогнула бровь.

— Вы призвали демона через моё сердце, и теперь он вышел из — под контроля. И вы хотите, чтобы я поверила в этот крик о помощи?

— Нет! — он задохнулся. — Он тянется к твоей сущности! Если мы не запрём его сейчас, он найдёт тебя и поглотит! Ты — его главная цель! Он знает о тебе… о твоём сердце… о твоей истинной природе! Он сказал это, когда пожирал старейшин!

Лилит замерла. «Знает о моей истинной природе». Это меняло всё. Это была не угроза жизни — её сущность была прочнее. Это была угроза её планам, её тайне. И прямой вызов.

Она окинула взглядом остальных — без сознания, бесполезных.

— Хорошо, — произнесла она, и давление ослабло. Парень рухнул на пол, жадно глотая воздух. — Ты пойдёшь со мной. Расскажешь всё. Каждую деталь. Если солжёшь… — она наклонилась, и в её глазах вспыхнул тот самый древний огонь, — ты узнаешь, что такое настоящая боль.

Она забрала его палочку и лишила сознания одним движением. Остальных оставила висеть на стене, наложив маскирующие чары — пусть висят, пока их не найдут. Времени не было. Уже слышались шаги и голоса приближающихся Слизеринцев.

Когда из — за поворота вышла их группа — Эван, Абраксас, Сигнус, Друэлла, Лестрейндж, Мелиса, Вальбурга, Долохов — Лилит встретила их лёгкой, беззаботной улыбкой.

— Доброе утро, — сказала она, и в голосе не дрогнуло ни одной нотки.

В Большом зале, за столом Слизерина, царило своё, внутреннее напряжение. Обсуждали рейды последователей Грин — де — Вальда, медлительность Министерства, погружающийся в хаос магловский мир. Лилит слушала, делая свои выводы. Мир трещал по швам, и Том Реддл, сидевший напротив, погружённый в свитки, был тем вихрем, что собирался воспользоваться этим.

И тогда голос Диппета, усиленный магией, прорезал шум:

— Внимание! В связи с растущей напряжённостью… все студенты обязаны покинуть школу на зимние каникулы!

По залу прокатился гул недовольства. Но Лилит не слышала его. Её взгляд был прикован к Тому.

Его лицо, всегда — всегда — безупречно контролируемое, на мгновение стало пепельно — серым. Не просто побледнело — оно обесцветилось, будто с него содрали саму жизнь. В глазах мелькнула не досада, а паника, чистейший, животный ужас, глубоко запрятанный и внезапно обнажённый. Потом маска вернулась на место. Но Лилит уже увидела. Она увидела самую большую слабость Тома Реддла.

У него нет дома, куда можно вернуться.

И это знание было опаснее любого демона.

* * *

Прошел месяц. Воздух Хогвартса стал резким и прозрачным, наполненным запахом опавшей листвы и предчувствием льда. Высокие окна Большого Зала оделись в морозные кружева, а заколдованный потолок всё чаще отражал низкие, свинцовые тучи. Лес вокруг замка полыхал последним, отчаянным пожаром багрянца и золота. До Хэллоуина — две недели. Обычно это время сладкого предвкушения, маскарадов и тыквенного пирога. Сейчас же оно висело в воздухе зловещей паузой, затянувшимся вдохом перед криком. Лилит провела этот месяц в состоянии перманентной, ледяной ясности. Она стала призраком в стенах школы — присутствующим, но неуловимым, наблюдающим, но не вовлечённым.

Тот понедельник, после стычки в подземелье, задал тон. Посланца Ковена она изолировала в заброшенной кладовой за гостиной Слизерина — каменном мешке, где время текло иначе, а страх усыхал на языке, как горький порошок. Ломать его физически было бессмысленно. Вместо этого она использовала его же страх как лезвие, а свою древнюю магию — как зеркало, в котором он видел самые тёмные углы собственной души. Он сломался не от боли, а от осознания собственной ничтожности перед тем, что стояло перед ним.

Его история была чудовищна в своей глупости. Ковен, опьянённый мифами о былой власти, решил призвать Владику — не просто демона, а короля всех демонов, сущность, питающуюся извращением воли. Их план был оскорбительно примитивен: сделать его своим патроном, а затем наслать на Лилит древнее проклятие, которое должно было разжечь в ней низменные инстинкты, сделать податливой, уязвимой. Они думали, что смогут подчинить её древнюю магию, выдоить её, как корову.

Но Владика оказался не инструментом, а игроком. Он вошёл в тело одной из старейшин, обратив её в свою первую марионетку, и теперь Ковен был не союзом, а плантацией. Он высасывал из них магию, жизнь, самую суть, оставляя лишь пустые, послушные оболочки. И его новая цель была куда интереснее — Лилит. Та шкатулка, что появилась в гостиной, была его щупом, прибором для замера магического потенциала. Результаты, судя по всему, его впечатлили. Восхитили.

Хуже всего было другое. Демон узнал о фрагментах её сердца из поглощённых воспоминаний старейшин. Он почувствовал эту связь — болезненную, живую нить, протянутую через миры. И начал охоту. Посланник, задыхаясь, выдохнул самое важное: у Ковена осталось лишь место проведения того адского ритуала, но не сам физический осколок. Если бы Владыка заполучил его… Лилит сдержала вздох облегчения, который рвался наружу. Повезло. Пока что. Но демон искал. И с каждой поглощённой душой его сила росла.

Ситуация была шаткой, как лёд над бездной. Действовать нужно было немедленно, но её руки были связаны. Дамблдор вернулся. Он занял свой пост декана с тихим, но неумолимым упрямством, и его голубые, всевидящие глаза теперь постоянно скользили по ней, ища малейшую трещину. Он жаждал повода избавиться от неё, вырвать с корнем этот чужеродный, тёмный росток из своего идеального сада. Её безупречная успеваемость и образцовая, ледяная вежливость были её единственным щитом. Любой неверный шаг, любая попытка покинуть замок — и он набросится. Она была в золотой клетке, стены которой были выложены его подозрениями.

С Томом после дуэли она не обменивалась ни словом. Любое взаимодействие было бы игрой в открытую, а она предпочитала работать из тени. Она заметила, как Мелиса Фоули с нервной настойчивостью ищет то самое кольцо. Лилит знала, зачем. Если оно попадёт в руки Тома, он без колебаний наденет его ей на палец, думая, что это ключ к её подчинению. Он и представить не мог, что «чёртово кольцо» — её потерянный фрагмент — уже давно у него в руках. Он носил его каждый день, впитывая его энергию, даже не подозревая об истинной природе артефакта.

Во время их дуэли, в тот миг, когда их магии сплелись в ослепительном, разрушительном противостоянии, Лилит совершила почти невозможное. Используя хаос столкновения и его полную концентрацию на атаке, она выделила крошечную, невесомую частицу своей сущности — истинный фрагмент сердца — и внедрила её прямо в сердцевину его палочки. Невидимым импульсом, тоньше паутины, она вплела его в самую глубину древесины, сделав неотъемлемой частью оружия Тома. Истина проста: чтобы спрятать что — то — положи на самое видное место. В отличие от модульных творений Грегоровича, палочки Олливандера — это живые симбиозы, их структура сложна и почти органична. Для их анализа нужны не грубые инструменты, а знание древней магической анатомии, которым Том, при всём своём гении, пока не обладал. Он носил свою будущую петлю, свою фатальную связь с ней, прямо в руке, черпая из неё силу, не ведая, что это сила, которая в конечном счёте привяжет его к Лилит навеки.

Этот месяц был месяцем тихой подготовки. Она знала, что Владыка — не абстрактная угроза, а активный охотник, использующий её же кровь как приманку. Ей предстояло сражаться на трёх фронтах: против демона, против бдительности Дамблдора и против растущей мощи Тома Реддла, в чьём оружии спал кусочек её души. До Хэллоуина — две недели. Каждый день вёл к развязке. Понедельник был лишь первым камешком лавины.

* * *

Лилит двигалась по коридорам с отточенной, беззвучной грацией хищницы. Утренний свет, бледный и косой, падал на каменные плиты, не давая тепла. Урок трансфигурации сегодня мог быть относительно спокойным, по её расчётам. Мелисса и Вальбурга куда — то исчезли, поглощённые своими интригами, что давало Лилит редкую передышку от их оценивающих взглядов.

Она вошла в аудиторию, где запах старого пергамента смешивался с запахом мела. Первая пара, тишина. Гриффиндорцы, как всегда, ворвутся позже, с грохотом и смехом. Слизеринцы доедают завтрак. Но сегодня картина изменилась. Вместо красных и золотых мантий класс наполнился синим и бронзой Когтеврана. Совместная пара.

Рядом с ней, словно притянутая магнитом, опустилась девушка. Яркое лицо, лёгкий румянец, светло — русые волосы и пронзительные зелёные глаза, в которых плескался неугомонный, живой интерес.

— Привет, — голос был звонким, как колокольчик. — Я Рита Скитерс.

Лилит, с едва заметным изгибом губ, пожала протянутую руку.

— Лилит Денницо Певерелл .

Она представилась из вежливости, хотя её имя уже давно стало синонимом скандала и загадки в стенах школы.

Лилит уже доставала пергаменты, когда Рита снова заговорила, её тон был полон наигранного восторга:

— Слышала, в этом году на Хэллоуин хотят устроить нечто грандиозное! Изучить все традиции, самые древние! Не правда ли, это восхитительно?

Лилит лишь хмыкнула, и её взгляд, тяжёлый и пронизывающий, будто рентген, упал на Риту. В нём не было ни дружелюбия, ни враждебности — только холодный анализ. Этот взгляд заставил журналистку инстинктивно отстраниться.

И о змеях. Бела сегодня проявляла странное, необъяснимое влечение к Тому Реддлу. Она кружила вокруг его ног, заглядывала в глаза, будто ища в них что — то знакомое. Лилит наблюдала за этим с безмолвным интересом.

— Ты из магловской семьи, — констатировала Лилит, не глядя на Риту, её пальцы перебирали страницы учебника. — Но в тебе течёт кровь Фоули.

Рита замерла, её глаза стали круглыми.

— Да… — выдохнула она. — Мама — сквиб, но родом из Фоули. Откуда ты…?

Лилит пожала плечами, погружаясь в созерцание рунических пометок на полях.

— У каждого рода есть свой отпечаток. Не только во внешности. В ауре. Это как… родовой шрам на душе.

Взять Реддла. Его мать — последняя из Гонтов, ветви Слизерина. А Слизерин — отпрыск Певерелл ов. Его отец — сквиб, изгнанный потомок того же древа. Раньше сквибов изгоняли, как паршу. Магия говорит сама за себя, а не кровь. Отсюда и его резерв — это не личная сила, а накопленная за века изгнания энергия предков, хлынувшая в одного — единственного потомка. Он чистокровен по сути, но считает себя полукровкой. И это его слабость.

Пока Лилит размышляла, Рита, уловив золотую жилу, не могла удержаться.

— Знаешь, у нас в Хогвартсе выходит праздничная газета. На Хэллоуин, Йоль… Я — главный редактор. Мы берём интервью у самых интересных учеников. Не хочешь стать нашей героиней? Это был бы отличный шанс рассказать твою историю!

Лилит задумалась на секунду. Платформа. Возможность формировать повествование, сеять нужные семена. Но и риск — лишнее внимание, вопросы, которые могут задеть больное.

— Я подумаю, — сухо ответила она, закрывая книгу. Нужно было повторить материал. Очки для факультета были сейчас не просто баллами — это была валюта выживания.

Вскоре вошли слизеринцы. Мелисса, увидев Риту рядом с Лилит, презрительно фыркнула и устроилась с Вальбургой подальше, демонстративно отвернувшись. Начался урок.

* * *

Аудиторию заполнило густое, почти осязаемое ожидание. Появление Дамблдора на кафедре всегда было событием. Он вошёл неспешно, его длинная серебряная борода и мантия казались сотканными из самого света и тени. За очками в половинках оправы прятались глаза, видевшие слишком много.

Лилит сидела рядом с Ритой, которая уже лихорадочно строила планы в блокноте. Когтевранцы, серьёзные и сосредоточенные, расселись вокруг. Том Реддл занял свою стратегическую позицию — не впереди, не сзади, а именно в центре, откуда всё видно и всё слышно. Его свита — Лестрейндж, Розье, Малфой — расселась рядом, образуя живую стену.

Дамблдор обвёл аудиторию взглядом, и на его губах играла та самая, знакомая полуулыбка.

— Добрый день, — его голос, хотя и тихий, заполнил каждый уголок комнаты. — Продолжим наше погружение в искусство трансфигурации. И начнём с… задачи посложнее.

Он взмахнул палочкой, и в воздухе возникло трёхмерное изображение. Существо, похожее на дракона, но лишённое грубой материальности. Его чешуя переливалась всеми оттенками ночи и аметиста, словно поглощала свет.

— Встречайте: Криптодраконис Никторис, или Теневой Дракон. Обитатель глубин Запретного леса. Мастер мимикрии и поглотитель света. Ваша задача: трансфигурировать его, обезвредив без вреда для существа, и при этом преобразовать его чешую в материал для… особых мантий. Что предложите?

Тишина. Вопрос был многослойным, как луковица. Том поднял руку первым. Его голос был ровным, как поверхность пруда.

— Профессор. Учитывая мимикрию, трансфигурация должна создать его антитезу. Превратить в кристалл, отражающий свет, но лишённый магии, лишив таким образом основной способности. Чешую же можно преобразовать в ткань из «теневого эфира» — материи, поглощающей свет, создающей эффект слияния с окружением.

Дамблдор кивнул, в его глазах мелькнула искорка.

— Интересно, мистер Реддл. А если дракон окажется сильнее вашего «теневого эфира»? Если он поглотит и его?

Том не дрогнул.

— Тогда трансфигурация должна уйти в нематериальную плоскость. В чистую звуковую волну, вибрацию, неприемлемую для его природы. Чешуя в таком случае станет чистой энергией, пригодной для защитного поля, но не для одежды.

Дамблдор повернулся к Лилит.

— Мисс Певерелл . Ваш вариант.

Лилит ответила без паузы, её голос был холоден и точен.

— Он сливается с тьмой. Значит, нужно превратить его в свет. Не отражённый, а источник. Слепящий, абсолютный. Трансфигурировать саму его сущность, сделать его светильником. Что до чешуи… — на её губах дрогнул хищный изгиб. — Если она поглощает свет, пусть поглощает всё. Я бы превратила её в магическую губку, ткань, способную впитывать и нейтрализовать любое заклинание, направленное на носителя.

Дамблдор слегка приподнял брови.

— Оригинально. Но если дракон разумен? Не станет ли для него быть источником света — пыткой?

Лилит пожала плечами, и в её движении была ледяная безжалостность.

— Его комфорт — не моя забота. Я защищаю своих. Если он разумен, то поймёт, что сопротивление ведёт к уничтожению. Это трансформация сущности, профессор. А что до пытки… — её глаза сверкнули, — у него будет вечность, чтобы привыкнуть.

В классе повисло тяжёлое молчание. Том Реддл лишь едва заметно кивнул — жест признания равного. Рита Скитерс писала так, что перо вот — вот задымится.

— Вы оба, — произнёс Дамблдор, его взгляд скользнул от одного к другому, — обладаете не только даром, но и… определённой беспощадностью в решениях. Порой даже более эффективной, чем можно было ожидать.

Он взмахнул палочкой, и образ дракона растаял.

— Следующая задача. Представьте артефакт. Внешне — сгусток мощи, но внутри — пустота. Он притягивает взгляды, создаёт иллюзию силы. Как разоблачить его, не применяя грубую магию?

Том ответил снова, теперь его тон был более осторожным, аналитическим.

— Магические зеркала истинной сущности. Заклинания анализа структуры. Если артефакт пуст, они это покажут.

— А если он искажает и зеркала, и заклинания? — парировал Дамблдор.

Том замер на миг.

— Тогда… наблюдение. Изучение истории, легенд. Косвенные тесты на прочность, реакцию на чистые эмоции. Магия, лишённая интеллекта, иногда видит истину.

Дамблдор обратился к Лилит.

— Мисс Певерелл ?

— Я бы подождала, — сказала она просто. — Иллюзии рассеиваются сами. Магия — мираж не может длиться вечно. Я бы наблюдала, как тот, кто повёлся на эту удочку, разобьётся о реальность. А потом подобрала бы осколки и изучила их. Истинная сила, профессор, не нуждается в личинах.

Дамблдор рассмеялся — тёплым, но колючим смехом.

— Вы любите наблюдать за падениями, мисс Певерелл . А если артефакт создан, чтобы навредить именно тому, кто им воспользуется? Вы позволите этому случиться?

— Конечно, — ответила Лилит, и её глаза стали холодными, как звёзды. — Наблюдение за саморазрушением глупца — бесценный урок. К тому же, это избавит меня от необходимости останавливать его, когда он попытается использовать эту «силу» против других.

Тишина в классе стала гулкой. Даже когтевранцы, обычно сдержанные, переглядывались. Том Реддл оставался невозмутимым, лишь уголок его рта дрогнул. Рита Скитерс, кажется, перестала дышать от восторга.

— Вы оба, — повторил Дамблдор, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая усталость, — видите дальше, чем многие. И выбираете пути, которые… пугают своей прямотой. Не забывайте, что даже пустая иллюзия может быть опасна. Видеть истину — ваша задача.

Он снова взмахнул палочкой.

— А теперь — к практике. Превратите свой учебник в чайную ложку. И пусть она будет удобной.

Урок продолжился, но напряжение, возникшее между Лилит и Томом, их безмолвный поединок умов, уже повис в воздухе, как обещание грозы. Это была лишь разминка. Настоящая битва — за душу Тома, за фрагмент её сердца, за спасение от демона и выживание под взглядом Дамблдора — была ещё впереди. И тиканье часов, отсчитывающих время до Хэллоуина, звучало всё громче.

Лилит сидела, погружённая в новую книгу, в уютной, но душноватой гостиной Слизерина. Мрачный камин отбрасывал колеблющиеся тени на стены, обтянутые тёмно — зелёным бархатом. Спокойствие было обманчивым и хрупким. Его нарушили тяжёлые шаги и громкие голоса. В комнату ворвались Антонин Долохов и Эван Розье, а следом за ними, как мрачная тень, — Рабастан Лестрейндж.

— Лилит, моя дорогая! — пропел Долохов своим певучим русским акцентом, растягивая слова, будто обращаясь к драгоценной диковинке. Его глаза блестели озорством, обещая если не беду, то гарантированную потерю времени.

Лилит раздражённо захлопнула книгу. Её уединение было растоптано. Она знала, что Долохов с его вечной жаждой зрелищ что — то задумал. Повернувшись к ним, она лишь приподняла бровь — немой, но красноречивый вопрос, полный нетерпения.

— Чего тебе, Долохов? — её голос прозвучал приглушённо, но в нём вибрировала сталь.

В этот момент в гостиную вошли Том Реддл и Абраксас Малфой. Том остановился на пороге, его холодный, оценивающий взгляд скользнул по присутствующим, прежде чем остановиться на Лилит. Абраксас же, менее сдержанный, подошёл ближе.

— Я слышал, ты участвовала в гонках на метлах в Колдотворце, — с неподдельным восхищением произнёс Антонин, переходя на английский. — Легендарные, говорят, заезды!

Лилит лишь цокнула языком, снова открывая книгу, пытаясь вернуться в разрушенный мир текста.

— Мы хотим, чтобы ты представляла Слизерин в квиддиче на Хэллоуин, — добавил Розье, его тон звучал как заманчивое предложение, от которого нельзя отказаться.

Лилит медленно подняла голову, её взгляд, полный чистого недоумения, уставился на Розье.

Из угла донеслось сдержанное, ядовитое фырканье Малфоя.

— Ах, вот оно что! Я уже вижу эту картину — протянул он, явно наслаждаясь потенциальным провалом. — Лилит на метле! — он расхохотался, предвкушая унизительное зрелище.

— Нет, — отрезала Лилит, её голос был твёрд, как гранит. Она снова уткнулась в книгу, возводя вокруг себя невидимую стену.

— Но мой брат говорил, ты обожаешь полёты, — настаивал Антонин, в его голосе зазвучали почти умоляющие нотки.

— Я их ненавижу, — прошептала Лилит, не поднимая глаз.

— Да брось, Лилит, тебе что, сложно? — с напором спросил Розье, явно не понимая глубины её отказа.

— Да, — подтвердила она, её ответ был коротким, острым и окончательным.

— Значит, Долохов, твой брат нам солгал. Похоже, Лилит и на метле — то сидеть не умеет, — констатировал Лестрейндж, наблюдая за её реакцией.

Лилит лишь пожала плечами. Её равнодушие было ледяным и абсолютным.

— Том, — взмолился Долохов, обращаясь к Реддлу. — Нам нужно выиграть! Против Гриффиндора! Это вопрос чести! — его взгляд умолял о вмешательстве.

Том оценивающе посмотрел на Долохова, затем на остальных. После короткой паузы, едва заметно вздохнув, он кивком отправил их прочь. Долохов, воодушевлённый, двинулся к выходу, за ним потянулись остальные.

— Денницо, — произнёс Том, направляясь к креслу напротив её дивана. Его голос был ровен, но в нём чувствовалась скрытая пружина.

— Чего тебе, Марволо? — спросила она уже с откровенным раздражением, предчувствуя продолжение игры.

— Мне птичка нашептала, что на тебя напали гриффиндорцы, но ты… изящно выкрутилась и исчезла, — начал он, и его слова повисли в воздухе, как начало шахматной партии. Лилит лишь лениво наблюдала за ним, её взгляд был прикован к его лицу, выискивая слабину.

— К чему ты клонишь? — Лилит элегантно перекинула ногу на ногу, скрестив руки на груди. Её поза говорила: «Я готова».

— К тому, что будет очень неприятно, если об этом узнает один из наших профессоров, — Том загадочно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул хищный огонёк.

Лилит закатила глаза. Этот примитивный шантаж был ниже её.

— Ты серьёзно думаешь, я не вывернусь? — усмехнулась она, входя в игру. — А если и нет, то пострадает репутация всего Слизерина. А ты, Томас Марволо Реддл, как мне известно, очень печёшься о добром имени факультета. — Она наклонилась вперёд, опершись руками о диван, словно готовясь к прыжку.

Том хмыкнул и откинулся на спинку кресла, его взгляд стал пронзительнее.

— Знаешь, Лилит, я могу и промолчать. И тогда всё обойдётся. Взамен ты сыграешь за Слизерин в квиддиче.

Лилит снова откинулась на спинку, задумчиво уставившись в потолок с резными змеями.

— Знаешь, Том, почему я летала тогда в Колдотворце? — её голос приобрёл странную, ностальгическую окраску. Том лишь пожал плечами.

— Это был мой первый год. Я должна была заработать репутацию, чтобы меня не вышвырнули. Поэтому участвовала во всём.

— И что с того? — спросил Том, не видя связи.

— Если я и буду играть, то только при одном условии: ты, Марволо, играешь тоже. — Лилит улыбнулась, и в её глазах вспыхнул открытый вызов. Она поднялась, взяла книгу и направилась к женским спальням.

Том задумчиво смотрел ей вслед, а затем произнёс то, чего она не ожидала.

— По рукам, Денницо. — Он поднялся и пошёл за ней. Лилит замерла у двери. — Как тогда. Проверим, кто сильнее. — Он протянул руку.

Лилит посмотрела на его ладонь, затем на его лицо. И рассмеялась — звонко, почти беззаботно, но в смехе этом была капля безумия. Она пожала его руку.

— По рукам, — прошептала она, наклонившись к его уху. — Марволо. — И, прежде чем скрыться в спальне, она легко, почти невесомо, коснулась губами его щеки.

Тома в этот момент пробрала дрожь — странная, незнакомая, идущая из самой глубины. В его глазах мелькнула сложная смесь: удивление, жгучий интерес и нечто смутное, чего он сам пока не мог определить. Игра приняла новый оборот.

* * *

Лилит, оказавшись в своей спальне, прислонилась к закрытой двери. Странное тепло на щеке, оставленное её же губами, и та неподдельная, мгновенная дрожь, пробежавшая по телу Тома — это выбивало её из колеи. Холодный стратег, всегда контролирующий каждую микромимику, вдруг проявил такую, неотфильтрованную реакцию. И её собственный шёпот «Марволо» — имя, которое она использовала редко и только в моменты наивысшего напряжения или… близости. Лёгкая дрожь пробежала и по её спине.

Тем временем в гостиной атмосфера была густой, как болотный туман. Том, оставшись с остальными, окинул их взглядом, в котором читалась непреклонная воля.

— Итак. Лилит согласилась.

Долохов, чьё лицо мгновение назад было маской разочарования, расплылся в победной ухмылке.

— Отлично! Я знал, что она не устоит!

— Она согласилась, — холодно повторил Том, — но с условием. Играю и я.

Тишина стала оглушительной. Долохов, Розье, Лестрейндж и Малфой переглянулись, пытаясь переварить услышанное.

— Что? Ты?! — выдохнул Малфой, его надменность сменилась чистым изумлением. — Но ты же презираешь квиддич! «Бестолковая возня с мячом», — процитировал он.

— Обстоятельства меняются, — отрезал Том, его взгляд заставил Малфоя отступить. — Это будет… испытание. Мы выясним, кто из нас сильнее в новой области.

Лестрейдж, до сих пор молчавший, тихо проговорил:

— Но зачем, Том? Это не в твоих привычных интересах.

— Иногда ради общей цели и репутации факультета приходится идти на компромиссы, — ответил Том, и его голос стал ледяным. — Победа над Гриффиндором сейчас важна. Я сделаю то, что необходимо.

Розье, в чьих глазах смешались восторг и тревога, обратился к Долохову:

— Антонин, ты уверен? Том в квиддиче… это звучит как анекдот.

— Неожиданный ход — часто самый верный, — вставил Лестрейндж, его взгляд был расчётлив. — Если Том возьмётся, у нас появится реальный шанс.

Долохов, явно довольный, хлопнул в ладоши.

— Блестяще! Том Реддл и Лилит Певерелл на одном поле! Это войдёт в историю! И победа будет за нами!

Малфой, всё ещё в ступоре, пробормотал:

— Надеюсь, он хоть мантию не запачкает…

Том бросил на него взгляд, от которого кровь стыла в жилах.

— Не беспокойся, Малфой. Я не намерен выглядеть комично. Теперь, когда с этим решено, у нас есть более насущные дела. Абракс, ты хотел обсудить детали предстоящего собрания?

Малфой кивнул, и атмосфера в комнате мгновенно сменилась, став тяжёлой и конспиративной. Розье, Лестрейндж и Долохов, почувствовав, что дальше последует разговор не для их ушей, поспешили ретироваться. Лилит же, в своей комнате, не подозревала о новых планах, но предчувствие грядущей бури уже витало в воздухе.

* * *

Лилит сидела по — турецки на кровати, погружённая в гробовую тишину. Книга лежала раскрытой, но слова не доходили до сознания. В её глазах, обычно цвета грозового неба, стоял густой, чёрный туман — состояние полного эмоционального оцепенения. Раньше она ценила эти моменты — отпуск от бушующих чувств. Теперь они лишь раздражали. Ни радости, ни печали, ни страха. Лишь плоская, безжизненная пустота.

Её мысли обратились к приюту Вула. Она и тогда не была эмоциональным человеком, но после того, как у неё вырвали сердце, всё усугубилось. А обращение в оборотня обострило инстинкты до животного уровня, свело всё к простой дихотомии: опасно — безопасно, съесть — быть съеденной.

Поэтому, едва Мелиса и Друэлла ступили в коридор женского общежития, Лилит уже почувствовала их. Не звуками, а смутной вибрацией в воздухе, шевелением энергии. Тяжело вздохнув, словно пробуждаясь от тяжёлого сна, она взяла книгу, делая вид, что читает.

— Лилит! — Мелисса, всегда импульсивная, подскочила к кровати. — Нам сказали, ты и Том будете играть в квиддич!

Лилит медленно подняла на неё взгляд. Чёрный туман в глазах рассеялся, уступив место привычному серому. Она приложила немало сил, чтобы поддерживать чары, скрывающие её истинный, кроваво — красный цвет зрачков, проявлявшийся в моменты потери контроля.

— Ага, — коротко бросила она, снова уткнувшись в страницы.

Друэлла, более сдержанная, присела в кресло, её проницательный взгляд изучал Лилит.

— Лилит, — снова позвала Мелисса, когда та показала признаки внимания. — А почему ты сегодня сидела с Ритой Скитерс?

— Она сама подсела, — отрезала Лилит.

За пару месяцев девочки привыкли к её немногословности. Её отстранённость стала нормой, поэтому они не стали давить.

Они завели разговор о нарядах на Хэллоуинский бал. Но Мелисса не удержалась.

— Лилит, а ты в чём пойдёшь?

Лилит громко захлопнула книгу. Её взгляд, полный холодного раздражения, устремился на Мелиссу.

— Если вам не известно, — начала она ледяным тоном, — в этот вечер бал проводится в особняке Розье в Германии. Я буду там.

Она подошла к своему сундуку и достала оттуда платье. Длинное, изумрудно — зелёное, с чёрным корсетом, стягивающим талию. По подолу, разрезанному до середины бедра, извивались вышитые серебром змеи. Небольшое, но дерзкое декольте довершало образ.

— Вот в чём, — произнесла Лилит без тени эмоций.

Девушки тихо ахнули. Мелисса уже видела её в этом наряде мысленным взором, и её глаза загорелись.

— Оно потрясающее!

— Где ты его взяла? — поинтересовалась Друэлла.

— В России. На заказ, — коротко ответила Лилит, аккуратно убирая платье обратно. Для неё это был не просто наряд. Это был доспех, напоминание о прошлом, о силе, которая осталась, когда всё остальное было отнято. И, возможно, единственное, что ещё могло вызвать в ней слабый отголок чего — то, похожего на чувство.

* * *

День Хэллоуина в Хогвартсе был окутан мистической дымкой. Воздух пах жжёной тыквой, опавшей листвой и тайной. На поле для квиддича, освещённом бледным лунным светом и плавающими тыквами — фонарями, должно было развернуться не просто спортивное состязание, а ристалище иного рода.

В раздевалке Слизерина царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом мантий и скрипом кожаных перчаток. Том Реддл, охотник, стоял отдельно, его взгляд был прикован к метле не с азартом, а с холодной аналитичностью солдата, изучающего оружие. Рядом — Антонин Долохов, его охотничий азарт был почти физически ощутим. И чуть в стороне — Лилит. Она казалась отстранённой, её серые глаза смотрели сквозь стены, но в их глубине таилась готовность к буре.

— Сегодня мы играем не просто за кубок, — начал Том, его голос, низкий и властный, заполнил помещение. — Мы играем за превосходство Слизерина. Никаких слабостей. Никакой пощады.

Его взгляд скользнул по Лилит, и в нём вспыхнул немой вызов.

— Особенно ты, Лилит. Покажи им, что значит настоящая сила.

Лилит лишь кивнула. Она понимала: для Тома это не игра. Это проверка на прочность. И она была готова.

— А я, друзья мои, — встрял Долохов, его глаза сверкали, — позабочусь, чтобы гриффиндорцы вспоминали этот день как кошмар! Покажем им класс!

Команда вышла на поле. Трибуны, заполненные развевающимися шарфами, взорвались рёвом. Воздух дрожал от предвкушения.

— Помните: слаженность, — сказал Том уже в воздухе, его метла была неподвижна, как стрела. — Охотники — ваша цель кольца. Загонщики — бладжеры под вашим контролем, защищайте наших, атакуйте их. Ловец… не подведи.

Свисток пронзил воздух. Началось.

Игра сразу же превратилась в хаос. Бладжеры носились как разъярённые шмели. Но все взгляды невольно тянулись к двум фигурам — Тому и Лилит. Том двигался с безжалостной эффективностью, его полёт был математически точен, каждый бросок квоффла — смертоносен. Он забил трижды, его лицо оставалось каменным, но в глазах горел огонь абсолютного доминирования.

Лилит же парила немного в стороне, её стиль был иным — не таким прямолинейным, но столь же смертоносным. Она не гонялась за зрелищностью, её удары были точными, выверенными, как удары кинжала. Иногда, уворачиваясь от бладжера, в её глазах вспыхивал кровавый отсвет, и она совершала манёвр, граничащий с нарушением законов физики.

В один момент, когда Том занёсся для броска, Лилит, словно чёрная молния, пронеслась мимо, выхватив квоффл и, совершив немыслимый вираж, отправила его в кольцо.

Том замер. Гнев, холодный и острый, вспыхнул в его глазах.

— Ты играешь не по правилам!

— Каким правилам? — парировала Лилит, её голос был спокоен, но в нём звучала сталь. — Твоим или игры?

На поле развернулась битва внутри битвы. Они, играя за одну команду, сражались друг с другом. Их метлы скрещивались в воздухе, маневры становились всё рискованнее, а взгляды, которыми они обменивались, были полны немого вызова и чего — то ещё, более тёмного и притягательного.

Долохов, наблюдая за этим, лишь усмехался.

— Вот это зрелище! Настоящая дуэль!

Игра накалялась. Слизерин и Гриффиндор шли ноздря в ноздрю, каждый гол вызывал бурю эмоций на трибунах. Но среди этого хаоса, Том Реддл, словно ведомый неведомой силой, внезапно принял решение. Он подлетел к Лилит, его взгляд был полон решимости и чего — то еще, чего — то более глубокого, чем просто спортивный азарт.

— Лилит, — произнес он, его голос звучал низко и властно, — Давай сыграем по — другому. Пари.

Лилит, удивленная его внезапным предложением, лишь подняла бровь.

— Пари? — переспросила она, ее голос был спокоен, но в нем чувствовалась настороженность.

— Да. Кто из нас забьет больше голов до того, как наш ловец поймает снитч, тот и выиграл. — Том сделал паузу, его глаза сверкнули. — А если я выиграю… ты станешь полностью моей. Только моей. Воздух вокруг них, казалось, застыл. Слова Тома прозвучали как приговор, как обещание, как угроза.

Лилит почувствовала, как ее сердце забилось чаще, а в глазах вновь зажегся красный отблеск. Она знала, на что идет. Знала, что это может означать. Но что — то в глазах Тома, какая — то необузданная страсть, заставила ее принять вызов.

— Согласна, — ответила она, ее голос звучал твердо, но с едва уловимой дрожью.

С этого момента игра преобразилась. Каждый гол, забитый ими, становился еще одним шагом на пути к неизвестности. Они двигались с невероятной скоростью, их маневры становились все более рискованными. Счет был равным: 5 — 5, 6 — 6, 7 — 7. Каждый гол вызывал бурные овации на трибунах, но для них самих это было лишь частью игры, где ставки были невероятно высоки.

На поле царил настоящий хаос. Счёт был равен: 8 — 8. Каждый гол Тома и Лилит был шагом к незримой черте, за которой ждала расплата по их пари. Они носились, словно две стихии — ледяная расчетливость и непредсказуемая ярость.

Именно тогда Том увидел снитч. Золотая точка мелькнула на краю поля. Сердце его ёкнуло не от спортивного азарта, а от предчувствия победы и куда более важной игре. Но, прежде чем броситься в погоню, он совершил нечто, заставившее застыть всех, кто это видел.

Увидев, что Лилит находится в идеальной позиции для атаки, он неожиданно пасом отправил квоффл не ей, а прямо перед носом юного гриффиндорского ловца. Тот инстинктивно дёрнулся, и квоффл, отскочив, полетел прямиком в незащищённое кольцо Слизерина.

ГОЛ! 8 — 9.

В этот же миг их ловец, Джуниус, наконец уловив движение, ринулся за снитчем. Все замерли. Том и Лилит, забыв обо всём, следили за крошечной золотой вспышкой. Джуниус сделал отчаянный бросок, протянул руку — и сжал в кулаке бьющееся крылышками золото.

Свисток. Победа Слизерина.

Но Том не смотрел на ликующих одноклассников. Его взгляд был прикован к Лилит, которая замерла в воздухе, ошеломлённая его последним, коварным пасом. И тогда он ринулся вперёд.

Он настиг её прежде, чем она успела понять, что происходит. Его метла мягко столкнулась с её, и он, не сговариваясь, направил их вниз, к мягкой траве поля. Трибуны, на секунду смолкнув, взорвались новым витком шума — уже не спортивного, а человеческого, полного изумления, зависти, восторга.

Том смотрел в её глаза, где в серой глубине ещё тлели искры ярости и замешательства. Он увидел в них не только это. Увидел вызов. И нечто, похожее на принятие.

И тогда, в свете багрового заката, окрасившего поле в цвета крови и золота, он наклонился и поцеловал её.

Это не был поцелуй завоевателя. Это было клеймо. Утверждение. Его губы были твёрдыми, требовательными, но в них была и странная нежность — как если бы он касался чего — то хрупкого и невероятно ценного одновременно.

— Ты моя, — прошептал он, его голос был тих, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Теперь только моя.

На трибунах воцарилась ошеломлённая тишина, которую затем прорвали отдельные выкрики, смешки, аплодисменты.

Но Лилит не слышала этого. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до запаха его кожи, смешанного с запахом осенней травы и пота, до того, как её собственное тело на мгновение откликнулось, прежде чем ум захлестнула лавина противоречий. Она закрыла глаза, позволив этому случиться, позволив волне чужой воли накрыть себя с головой.

А потом — отшатнулась. Резко, словно её ударили током. Её глаза, теперь уже без маски, вспыхнули чистым, яростным красным светом на фоне угольно — чёрных склер. Она не сказала ни слова. Просто развернулась и пошла прочь с поля, оставляя за собой шепот изумлённой толпы и пристальный, пылающий взгляд Тома Реддла, в котором триумф начал медленно замещаться холодным, опасным вопросом.

Игра была выиграна для Слизерина. Но вот Лилит ее проиграла. Но настоящая битва только начиналась.

* * *

Пар ещё висел в воздухе ванной комнаты, обволакивая всё влажным, тёплым туманом, когда Лилит вышла оттуда, закутанная лишь в одно тёмное, впитывающее влагу полотенце. Оно прилипало к коже, оставляя ощущение прохлады, но внутри её пылал огонь недавнего спора. Этот разговор с Томом, как ядовитый укус, впился в самое нутро, отравляя мысли и оставляя после себя горький, металлический привкус.

— Наследник Слизерина, — проворчала она себе под нос, чувствуя, как привычная волна раздражения поднимается из глубины. — Такой же скользкий и холодный, как змеиная чешуя. И так же смертельно опасен.

С этими словами она решительно сбросила полотенце. Прохладный воздух комнаты обжег кожу. Она уже потянулась к чёрному кружевному белью, лежавшему на кровати, как в дверь раздался настойчивый, чёткий стук. Не тот робкий стук, что просит, а тот, что требует.

— Кто там? — её голос прозвучал резко, почти как щелчок хлыста.

— Том, — последовал ответ. Спокойный, ровный, не оставляющий сомнений.

Лилит фыркнула, но, не отрывая взгляда от деревянной поверхности двери, лениво махнула рукой. Из воздуха, словно сгустившаяся ночь, возникла чёрная, плотная дымка. Она обволокла её с головы до ног, создавая движущееся, непроницаемое покрывало, скрывающее каждую линию и изгиб тела.

— Входи.

Дверь бесшумно отворилась, и он вошел. Том. Его присутствие всегда было физически ощутимо, как перепад давления перед бурей. Его взгляд, пронзительный и аналитический, скользнул по ней, задерживаясь на окутывающей её дымке. Он словно пытался рентгеновским зрением проникнуть сквозь эту магическую завесу, оценить то, что было скрыто.

— И куда же ты собралась, моя дорогая, в столь поздний час? — спросил он. Голос был ровным, но в нём дремала сталь. Он направился к креслу у камина — его креслу, как будто он был хозяином этой комнаты, и опустился в него, не отрывая от неё глаз.

— В поместье Розье. В Германию, — ответила она, слегка кивнув в сторону письменного стола, где на тёмном дереве лежал одинокий чёрный конверт с серебряной печатью. — У них бал по случаю Самайна. Точнее, того, что маглы называют Хэллоуином. Меня пригласили.

Том лишь кивнул, не выразив ни удивления, ни одобрения. В этот момент из приоткрытой двери ванной, словно живая тень, выползла Бела. Змея скользнула по холодному полу и направилась прямиком к Тому, обвиваясь вокруг его ног с почти фамильярной грацией, будто приветствуя старого знакомого.

Игнорируя его пристальный взгляд, Лилит приступила к одеванию. Зелёное платье, тяжёлое и прохладное на ощупь, скользнуло по коже. Чёрный корсет туго стянул талию, декольте обнажило ключицы и начало груди. Вышитые серебряной нитью змеи на подоле казались живыми при каждом её движении. Она подошла к зеркалу, и ещё одно лёгкое движение руки — ткань заструилась, идеально ложась по фигуре, подчеркивая каждую линию.

Затем макияж. Магический и безупречный. Под глазами растворились тени усталости, на веках проявились чёткие, острые стрелки, губы стали алыми, как свежая кровь. Волосы — верхняя часть в тугой высокий хвост, нижние пряди — в мягкие, блестящие локоны.

Она открыла шкатулку. Тонкая золотая цепочка со змеёй упала точно в ложбинку между грудей. Серьги — кольца. И на безымянный палец правой руки — массивное золотое кольцо с печаткой, объединяющей символы родов Певерелл и Деницо. Печать власти и крови.

Том наблюдал, не пропуская ни одного жеста, словно изучая ритуал.

— Что касается нашего… спора… — начала Лилит, но он прервал её.

— Теперь ты полностью моя, — произнёс он, медленно поднимаясь. Он приблизился, и воздух между ними сгустился.

Лилит не отступила ни на шаг. Она развернулась к нему, приняв его вызов. Он провёл пальцем по её щеке — движение медленное, властное, пограничное между лаской и осмотром собственности. Она смотрела ему прямо в глаза, не мигая, её собственный взгляд был холодным и вызывающим.

— Твоё сердце, душа, тело, воля… теперь принадлежат мне, — повторил он, его палец скользнул к скуле.

— А не многовато ли для одного? — спросила она, склонив голову набок, и в её голосе зазвучала ядовитая усмешка.

— Нет, — отрезал он, и в этом коротком слове была вся его непреклонность.

Лилит хмыкнула, и её глаза вспыхнули алым на мгновение, прежде чем вернуться к серому.

— Знаешь что, Том? У меня нет ни сердца, ни души. Так что можешь не мечтать. Тело? Мне на него плевать. Воля? Мою волю не сломить. Так что я буду поступать так, как сама решу.

С этими словами она резко отвела его руку и прошла мимо, к своему дорожному сундуку.

— Но ты проиграла пари, — бросил он ей вслед, не повышая голоса.

— Да, — согласилась она, доставая из сундука длинную зелёную мантию на горностаевом меху. — Но тебе принадлежит только моё тело. И то — условно. Всё остальное остаётся при мне.

Она накинула мантию, застегнула, надела чёрные лакированные туфли на опасном каблуке. Подошла к столу, взяла конверт, достала из него портключ — изящную золотую змейку.

— Бела остаётся с тобой, — бросила она через плечо, активируя ключ.

И, прежде чем он успел что — то сказать, пространство вокруг неё сжалось и выплюнуло её в другое место. Она оставила его в комнате один на один с молчаливой змеей и тяжёлым, невысказанным обещанием, витавшим в воздухе.

* * *

Лилит оказалась перед массивным, готическими дверями поместья Розье. Его многочисленные окна светились тёплым, медовым светом, словно десятки приветливых глаз в холодной осенней ночи. Не успела она сделать и шага по гравийной дорожке, как рядом с ней, бесшумно материализовавшись из тени, возник дворецкий.

Он был вампиром. Безупречно бледная кожа, будто высеченная из мрамора при лунном свете, и глаза странного, горячего шафранового оттенка резко контрастировали с безукоризненно чёрным фраком. В магической Германии вампиры не были изгоями. Их вечная преданность, дисциплина и восприятие времени делали их идеальными управителями для древних родов — хранителями тайн и традиций.

— Приветствую вас, мисс… — он склонился в глубоком, бесшумном поклоне. Пауза была красноречивой.

— Денницо — Певерелл , — плавно, с лёгкой снисходительностью в голосе, произнесла Лилит.

— Приветствую вас, наследница Певерелл , — повторил он, и в его тоне прозвучало удовлетворение, будто сложился пазл.

Наследница Певерелл . По этой линии она действительно была последней. Род Денницо был запутаннее, окутан тенями, которые она сама не спешила развеивать.

— Прошу, следуйте за мной.

Он повёл её внутрь, и атмосфера мгновенно сменилась. Поместье было украшено с немецкой готической мрачностью и изяществом. Призрачные паутины из светящегося шёлка свисали с люстр, гирлянды из тончайшего серебра в виде скелетов и черепов позванивали при малейшем движении воздуха. В нишах стояли ожившие тыквы — фонари, изрезанные не смеющимися, а хитрыми, почти зловещими гримасами, их свечение пульсировало в такт невидимым ритмам. На столах — тёмно — бордовые розы, в сердцевинах которых мерцали крошечные огоньки, словно глаза нетопырей. Всё было пропитано тонкой, но ощутимой магией, создавая ощущение, будто находишься внутри ожившей мрачной сказки.

Бальный зал встретил её гулким шумом. Сотни гостей в масках и вечерних туалетах, запах дорогих духов, пряного глинтвейна и чего — то древнего, пыльного — магии старых камней.

Её глаза быстро нашли то, что искала: небольшую группу последователей Гриндевальда. Их узнавала по — особому, фанатичному блеску в глазах и той неестественной собранности, с которой они держались. Они заметили её тоже. Лилит знала: после их последней встречи, когда она была не в себе и её истинная сила вырвалась наружу, Геллерт издал строгий приказ — её не трогать. Желающих повторить тот опыт не нашлось.

Среди толпы она также увидела Винду Розье. Опасная, как бритва, женщина. Её взгляд, острый и оценивающий, уже скользнул по Лилит, и она направилась к ней, её платье шуршало по паркету.

Подарок. Лилит с досадой осознала упущение. Небрежно сунув руку в складки платья, она прошептала заклинание на латыни. В ладони материализовалась маленькая чёрная шкатулка. Внутри на чёрном бархате лежало колье: тончайшая золотая цепь с рубинами, огранёнными в виде крошечных, идеальных роз. От них исходило лёгкое, собственное тепло.

— Приветствую вас, наследница Певерелл , — произнесла Винда, совершив безупречный, ледяной реверанс.

Лилит ответила тем же, её улыбка была вежливой маской.

— Благодарю за приглашение, миссис Розье. Всё, как всегда, великолепно. Позвольте преподнести вам этот скромный дар.

Винда открыла шкатулку. Её глаза, опытные в оценке магии, мгновенно уловили силу артефакта. Она поняла — колье создано здесь и сейчас, силой воли Лилит. На её губах застыла вежливая улыбка, но в глазах вспыхнула искра презрения. Она терпеть не могла эту выскочку, этого загадочного ребёнка, которого Геллерт велел не трогать, назвав её «сильнее его самого в несколько раз». Винда не видела в ней ничего, кроме скучающего взгляда.

Обменявшись формальностями, Винда удалилась. Лилит взяла бокал тёмно — красного вина, отошла к колонне и стала наблюдать.

Именно в этот момент парадные двери распахнулись снова, и в зал вошли Эван Розье и, словно его тёмное отражение, Том Реддл.

Лилит в изумлении приподняла бровь. Эван — понятно. Но Том? Что за игрища судьбы?

Она тут же почувствовала его. Вернее, почувствовала осколок — частицу своего сердца, запечатанную в его палочке. Он горел назойливым, отвлекающим сигналом, полностью заглушая возможное присутствие других фрагментов. Она раздражённо цокнула языком.

Она видела, как Винда, обернувшись, сделала едва заметный жест в их сторону, указывая на неё. Эван и Том, получив ответ, направились прямиком к ней. Каждый их шаг отдавался в её груди глухим раздражением.

Когда они приблизились, Лилит, сузив глаза, прошипела так тихо, что слова были скорее чтением по губам:

— Что вы оба здесь забыли?

— Пришли на праздник, — невозмутимо ответил Том.

Лилит испепелила его взглядом. Воздух вокруг неё затрепетал от сдерживаемой магии. Эван, более чувствительный к таким вибрациям, благоразумно сделал вид, что его невероятно интересует лепнина на потолке.

Лилит уже собралась излить на Тома весь свой гнев, как тяжёлые дубовые двери зала с грохотом распахнулись в третий раз, и в помещение вошёл Геллерт Гриндевальд.

Его появление было подобно падению ледяной глыбы в кипящий котёл. Шум стих, сменившись почтительной, гнетущей тишиной. Все без исключения замерли, а затем склонились: женщины в глубоких реверансах, мужчины в низких поклонах.

Лилит метнула Тому резкий, предупреждающий взгляд. Тот, с отвращением скривив губы, всё же сделал неохотный поклон. Эван среагировал мгновенно и безупречно.

Сама Лилит лишь допила вино и с лёгким звоном поставила бокал на подоконник. Звук, крошечный в общей тишине, привлёк внимание Геллерта. Его ледяные голубые глаза нашли её. И тогда Лилит, будто не замечая застывшей в унижении толпы, очаровательно улыбнулась и направилась к нему сквозь море склонённых спин.

— Лилит, какая неожиданная встреча, — Геллерт улыбнулся, и в его улыбке было столько же власти, сколько и нескрываемого удовольствия от игры. Он взял её руку и поцеловал тыльную сторону ладони — жест одновременно галантный и властный.

— Действительно, Геллерт, весьма… неожиданная, — ответила она, и в её глазах играли искорки дерзкого вызова.

Весь зал продолжал стоять в немой, неловкой позе. Лилит внутренне усмехалась — именно этого она и хотела, чтобы эти чванливые аристократы постояли подольше.

— И что же тебя сюда привело, дитя? — спросил Геллерт, всё ещё не отпуская её руку.

— Приглашение и ваше недавнее письмо, — пожала она плечами с наигранным простодушием. — Разве не очевидно?

— Странно. Раньше ты игнорировала их, хотя мы отправляли тебе регулярно, — парировал он, и намерено проигнорировал вторую часть, его взгляд стал пристальнее.

— Раньше было не до того, — развела она руками, и в её тоне сквозило «а большего вам не положено знать».

— Да, верю, — усмехнулся он. — Зато время для того, чтобы вставлять палки в колёса моим планам, ты находила всегда.

— Я ничего не портила, — нахмурилась Лилит, и в её голосе впервые прозвучало настоящее раздражение. — Я просто спасала свою шкуру от Ковена.

— Кстати, о нём, — Геллерт задумчиво прищурился, наконец отпуская её руку. — До меня дошли слухи, что у них появился некий демон. Довольно могущественный.

— Скорее, демон приобрёл их, а не они его, — поправила Лилит, и её губы изогнулись в холодной усмешке. — Будь они способны на такое, они не были бы кучкой жалких фанатиков.

Геллерт раскатисто рассмеялся, и этот смех, громкий и бесцеремонный, заставил вздрогнуть несколько ближайших фигур, всё ещё застывших в поклоне.

Где — то в дальнем углу кто — то нетерпеливо кашлянул. Геллерт наконец обвёл зал взглядом и, с видом человека, только что вспомнившего о чём — то незначительном, махнул рукой:

— Ох, простите, друзья мои, поднимайтесь, не стойте же так!

Лилит с почти слышимым сожалением наблюдала, как гости выпрямляются, потирая затекшие мышцы. Несколько взглядов, полных ненависти, метнулись в её сторону. Она ответила на них лишь лёгким пожиманием плеч.

— Милая Лилит, не окажете ли мне честь разделить со мной танец? — Геллерт снова протянул руку, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонёк охотника.

Она улыбнулась в ответ — улыбкой, от которой мог бы растаять лёд, но в мыслях уже проклинала его на языке, которому не было названия.

— Вы же знаете, я не танцую, — мягко парировала она.

— Всему когда — то бывает первый раз, — настаивал он, и его обаяние было таким же мощным оружием, как и его магия.

Лилит внимательно смотрела на него. Приятное лицо, мощное сложение, белые волосы, разноцветные глаза — голубой и карий. Ни за что не дашь ему его лет. В нём чувствовалась сила, замораживающая время.

— Извините, мистер Гриндевальд, — произнесла она, намеренно используя формальное обращение. — Я не могу. Я уже обещала этот танец своему кавалеру.

Она солгала с такой лёгкостью и обаянием, что даже воздух, казалось, поверил ей.

— И кто же этот счастливец? — Геллерт мгновенно сменил выражение, его улыбка стала тоньше, холоднее. Он встал так близко, что она чувствовала исходящее от него магическое давление.

— О, это молодой наследник Слизерина, — сказала Лилит, окидывая зал взглядом. Она нашла Тома и одним лишь взглядом — резким, повелительным — приказала ему подойти. — Томас Марволо Слизерин.

Том приблизился. Геллерт, мгновенно преобразившись, снова стал галантным хозяином, протянув руку.

— Геллерт Гриндевальд.

— Томас Марволо Слизерин, — Том пожал ее, его рукопожатие было твёрдым, взгляд — невозмутимым. Он не слышал, как его представили, но по выражению лица Лилит всё понял.

— Так это вы кавалер нашей обожаемой Лилит? — Геллерт изучал его, выискивая слабину.

— Да, — ответил Том без тени колебаний.

Геллерт кивнул, и на его губах вновь появилась та самая, лукавая усмешка.

— Что ж, молодёжь, развлекайтесь, — произнёс он добродушно, а затем наклонился к Лилит так, что лишь она услышала его шёпот, холодный, как зимний ветер: — …осколок у меня.

Слова впились в неё, как ледяные иглы. Как только Геллерт отвернулся, Лилит схватила Тома за руку выше локтя — так крепко, что её пальцы могли оставить синяки — и потащила за собой, пробиваясь сквозь толпу к выходу. Ей нужно было уйти. Сейчас же. Этот бал, эта игра, это место — всё это внезапно стало ловушкой, и щелчок захлопнувшейся клетки она услышала в шёпоте Гриндевальда.

Этот мир — это не просто замки и волшебные палочки. Это живое, дышащее переплетение древних магических сил, где каждый лесной массив хранит эхо старых заклятий, а тени под столетними дубами могут шептать тайны на языке, забытом ещё до основания Хогвартса. Магия здесь не абстракция — она осязаема, как влажный воздух после грозы, она висит в туманах над Черным озером и пульсирует в жилах самой земли. И бал Гриндевальда — не светское мероприятие. Это ристалище, зловещий сбор, где верность измеряется не словами, а силой воли, а непокорность может быть наказана заклятием, от которого не спасёт даже «Протего». Воздух в поместье Розье был густ от запаха волчьих ягод, дьявольской синевы и дорогих амбровых духов, но сквозь них явственно пробивался ещё один — запах страха, тщательно маскируемого под почтительное восхищение.

* * *

Я почти втащила Тома на балкон, откуда открывался вид не на ухоженный парк, а на опушку настоящего, древнего Германского леса. Деревья здесь стояли как мрачные исполины, их ветви, сплетённые в причудливые арки, казалось, помнили шаги первых алхимиков и шептались о временах, когда магия была дикой и необузданной. Как только мы оказались в относительной тишине, я резко прижала его к холодной каменной стене. Сердце (вернее, то, что от него осталось) бешено колотилось, но не от страха — от ярости и того странного, раздражающего смятения, которое он один мог во мне вызывать.

— Какого дьявола ты здесь забыл, Марволо? — прошипела я, и моё дыхание, казалось, застывало в воздухе между нами. — Ты хоть понимаешь, в чьём логове оказался?

Близость его палочки, а значит — и моего осколка, замурованного внутри, создавала странный резонанс. Он был и угрозой, и магнитом, пробуждая во мне отклик, которого быть не должно.

— О чём ты, Лилит? — Том усмехнулся, его губы изогнулись в ту самую, знакомую до боли, снисходительную улыбку. Но в глубине его тёмных глаз я уловила искру азарта. Он наслаждался этим. Наслаждался моей реакцией, моим замешательством.

— Не играй со мной в непонимание! — мой голос дрогнул, но не от неуверенности, а от сдерживаемой мощи, готовой вырваться наружу. — Ты прекрасно знаешь. Гриндевальд. Этот бал — его ловушка для непокорных. Если он узнает, кто ты… что ты можешь стать…

Я не договорила. Мысль о том, что Геллерт может увидеть в Томе не просто ученика, а будущего конкурента или, что хуже, ценный трофей, леденила душу.

— И что? — он парировал, его взгляд скользил по моему лицу, выискивая слабину. — Ты боишься за меня, Денница?

Этот вопрос, заданный с подтекстом, заставил меня резко отвернуться. Я вцепилась пальцами в холодный камень перил, стараясь унять дрожь в руках — дрожь не страха, а чистой, неразбавленной ярости и чего — то ещё, более сложного.

— Я боюсь за то, что он может с тобой сделать, чтобы добраться до меня, — выдохнула я, глядя в чёрную пучину леса. — У него за спиной — армия. У него — опыт, измеряемый десятилетиями тёмных ритуалов и завоеваний. Этот бал — лишь приманка. Тех, кто откажется склонить голову, не найдут даже маглам для похорон.

Я обернулась к нему, и на этот раз в моих глазах не было игры. Только холодная, жёсткая правда.

— Ты силён, Том. Возможно, сильнее, чем ты сам думаешь. Но сейчас ты — дитя по сравнению с ним. И я не позволю ему сделать из тебя своего солдата или разменную монету.

Том нахмурился. Мои слова, наконец, пробили броню его самоуверенности. Он видел силу Гриндевальда воочию, ощущал её давление в зале.

— Ты хочешь, чтобы я просто сбежал? — в его голосе впервые прозвучал не вызов, а вопрос.

— Я хочу, чтобы ты выжил, — ответила я тихо, и в этой тишине прозвучала вся моя немыслимая, иррациональная тревога за него. — А для этого сейчас придётся станцевать. Сыграть по его правилам. Хотя бы один танец. Чтобы отвести от тебя подозрения.

Я видела, как он обдумывает мои слова, его ум, всегда работавший на опережение, уже просчитывал риски и возможности. Эта ситуация была для него новым, опасным, но невероятно притягательным полем битвы.

— Идём, — сказала я твёрже, снимая с перил руку. — У нас есть обязательство перед хозяином.

* * *

Вернувшись в ослепительную, душную пасть бального зала, я ощутила, как напряжение внутри меня сменилось ледяным, отточенным фокусом. Том шёл следом, его присутствие было как натянутая струна у меня за спиной — готовая либо лопнуть, либо издать нужный звук. Зал, огромный, как пещера дракона, дрожал от сотен голосов и мерцания тысяч свечей, чьё пламя отражалось в хрустальных люстрах, создавая иллюзию звёздного неба. Музыка — меланхоличный вальс, исполняемый невидимыми музыкантами, — лилась, словно слезы фестралов, невидимых для большинства гостей.

Гриндевальд восседал на импровизированном троне. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, как у василиска, нашёл нас мгновенно. Он скользнул по мне, задержался — и в его голубом глазу я увидела не просто интерес, а расчётливую оценку. Он знал мою цену. И знал, что один из осколков моего сердца, тот самый, что он заполучил и использовал как приманку в своём письме, сейчас был моей ахиллесовой пятой. Наша дуэль была не просто спором силы. Это был договор: если я выиграю — он отдаёт мой осколок. Если он — осколок и моя воля остаются у него. Этот невысказанный договор висел между нами плотнее тумана.

Когда мы с Томом вышли на паркет, сотни глаз прилипли к нам. Под этот печальный, прекрасный вальс мы начали кружиться. Это был не танец, а поединок на ином уровне. Я двигалась с грацией змеи, готовой к броску, каждый мой шаг был выверен, каждый поворот — вызовом. Том, к моему удивлению и тайному раздражению, идеально следовал за мной. Его рука на моей талии была твёрдой, но не грубой, его движения — зеркальным отражением моих, словно он читал мои намерения прежде, чем я сама их осознавала. Наши магические ауры, столь разные — его, холодная и чеканная сталь, моя, дикая и древняя тень — на мгновение сплелись, создав трепещущий, опасный симбиоз. В его глазах, когда наши взгляды встретились, я увидела не восхищение толпы, а то же самое осознание: мы здесь, в самом сердце вражеского лагеря, и наша связь, хоть и вынужденная, была нашим единственным щитом.

И тогда Гриндевальд начал свою речь. Его голос, обволакивающий и гипнотический, заполнил зал, заглушив музыку. Он говорил о новом мире, о порядке, установленном силой, о славе для избранных. И тогда он продемонстрировал свою мощь — не грубыми заклинаниями, а иллюзиями, сотканными из чистого света и магии. Образы великих побед, падающих городов, покорённых народов плясали на стенах. Это было зрелищно, страшно и невероятно соблазнительно. Я чувствовала, как его магия, тяжёлая и сладкая, как опиум, давит на волю присутствующих, предлагая силу в обмен на свободу.

А потом его взгляд упал на нас. На меня.

— Даже те, кто считает себя сильным, — его голос прозвучал адресно, — могут обнаружить, что им есть чему поучиться. Ибо истинная сила — это не только защита, но и абсолютное господство.

И одна из ослепительных световых сфер, пульсирующая обещанием невероятной мощи, поплыла в нашу сторону. Искушение. Проверка.

Я осталась неподвижной. Когда сфера приблизилась вплотную, я просто подняла руку и, сжав пальцы в кулак, прошептала на языке, древнее латыни, на языке самой Тьмы: «Vexare umbra, evanescere lucem!» («Смуть тень, испарись свет!»).

Сфера лопнула с беззвучным хлопком, рассыпавшись на искры, которые тут же поглотила тьма, сгустившаяся вокруг моей руки. Мои глаза на мгновение полностью почернели.

Гриндевальд рассмеялся, но в его смехе не было веселья — только азарт охотника, нашедшего достойную дичь.

— Что и следовало ожидать от последней из рода Деницо и Певрелл, — произнёс он с театральным вздохом. — А что скажет твой… спутник?

Новая сфера, на сей раз пронизанная крошечными молниями, устремилась к Тому. Я даже не шелохнулась.

Том, не моргнув глазом, выдвинул вперёд руку и на парселтанге, с ледяной чёткостью, произнёс: «Serpens tenebris, scutum obscurum!» («Змея тьмы, щит мрака!»). Из полумрака вокруг него мгновенно вырос барьер из сплетённых, клубящихся теней, которые поглотили атаку без следа.

Геллерт засмеялся уже по — настоящему, по — детски радостно.

— Ох, какая прелесть! — воскликнул он. — Как вы смотрите на то, чтобы покинуть этот скучный бал и обсудить ваше будущее в моих рядах? — Он сделал несколько шагов в нашу сторону, его разноцветные глаза сверлили меня.

Я наклонила голову, и на моих губах расцвела медленная, ядовитая улыбка.

— Милый Геллерт, — прошептала я так, чтобы слышал только он. — Ты же знаешь ответ. Он был в твоём письме. Ты держишь часть меня, и я пришла её забрать. Но не на таких условиях.

Его улыбка стала шире, обнажив острые зубы.

— Может, тебя, дитя, мне и не сломить, — сказал он сладким голосом, — но твоих юных друзей… их я могу сломать, как сухие ветки.

Щелчком его пальцев Том и Эван Розье, стоявший поодаль, замерли, скованные невидимыми путами магии, их лица исказились от усилия сопротивляться.

— Каких друзей? — я искренне рассмеялась, и смех мой звенел, как разбиваемое стекло, по залу. — У меня нет друзей. Ты убиваешь племянника хозяйки дома? — Я кивнула на побледневшую Винду Розье. — Или, может, наследника Слизерина, побочной ветви Певреллов? Тронешь его — получишь ответ не только от меня. От самой Смерти, чьи дары он носит в крови. И, — я добавила, глядя прямо в глаза Тому, в которых бушевала ярость, — я очень сомневаюсь, что он позволит с собой так обращаться.

Как по команде, раздался глухой звук — не магия Геллерта ослабла, а воля Тома, та самая, стальная, нечеловеческая воля, рванулась из оков. Он с силой, от которой дрогнул пол, разорвал сковывающее заклятье и тяжело опустился на колени, глотая воздух. Эван рухнул рядом.

Гриндевальд приподнял брови с неподдельным, почти профессиональным интересом.

— Действительно… удивительно, — прошептал он. — Но вас трое. А нас — легион.

— На твой легион, — парировала я, и мой голос приобрёл металлические нотки, — хватит и одной меня. Но, боюсь, если ты захочешь это проверить, от твоих солдат останется лишь пепел, непригодный даже для удобрения. Я изучала магии, о которых твои академики не смеют и шептаться. Меня нельзя убить. Ты это знаешь. И знаешь, зачем я здесь. Отдай то, что моё, и мы уйдём.

Тишина в зале стала абсолютной. Геллерт смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба: ярость правителя, оскорблённого вызовом, холодный расчёт стратега и… странное, почти отеческое любопытство к феномену, каким я для него была.

Затем он рассмеялся — громко, искренне, будто услышав лучшую шутку в мире.

— Прекрасна и неповторима, как всегда! — воскликнул он. — Но слова — ветер. Сила — это то, что остаётся. Ты хочешь свой осколок? Хочешь доказать, что одна стоишь целой армии? Что ж, я обожаю зрелища. Заключим сделку, достойную легенд.

Он выпрямился, и вся его фигура замерла в позе гладиатора.

— Дуэль. Здесь и сейчас. Если победа будет за мной — ты и твои спутники становитесь моими. Твоя сила, твои знания, ваши жизни — служат мне. Твой осколок навсегда останется моим трофеем. Если же ты одержишь верх… я не только отдам тебе твою собственность, но и лично провожу вас за пределы своих владений, признав, что есть в этом мире силы, неподвластные Геллерту Гриндевальду.

Сердце (точнее, пустота на его месте) ёкнуло. Это был шанс. Единственный шанс вернуть часть себя, не ввергая Тома и Эвана в бойню. Я встретилась взглядом с Томом. В его глазах читалось предостережение, но и понимание. Он кивнул. Один раз. Сдержанно.

— Сад, — сказала я, не отводя взгляда от Геллерта. — Там будет достаточно места.

Гриндевальд, сохраняя вид хозяина, у которого всё под контролем, повернулся и величественной поступью направился к высоким арочным дверям, ведущим в сад. Его движение было не приглашением, а приказом. Лилит, не проронив ни слова, последовала за ним, её шаги были беззвучны на каменных плитах. В её глазах горело холодное пламя — не страх, а сосредоточенная, хищная решимость. Она шла не просто на дуэль. Она шла выкупать часть самой себя. Том и Эван двинулись следом, их лица были застывшими масками, под которыми клокотала смесь тревоги, гнева и невольного восхищения.

Они вышли в ночной сад поместья Розье. Здесь, вдали от яркого света зала, царствовала иная магия — древняя и дикая. Луна, полная и низкая, висела над верхушками вековых буков, отливая их листву мертвенным серебром. Воздух, напоённый тяжёлым ароматом дурманящих ночных фиалок и горьковатой полыни, казался густым, почти вязким. По обеим сторонам главной аллеи, усыпанной тёмным гравием, уже выстроились фигуры. Десятки последователей Гриндевальда стояли неподвижно, как тенистые изваяния, их лица скрывали маски или глубокие капюшоны. Молчаливое присутствие этой тёмной гвардии давило на плечи, как невидимая мантия из свинца. Они не были просто зрителями — они были живым барьером, гарантией, что никто не покинет это место без воли их повелителя.

Геллерт остановился на небольшой поляне, окружённой стеной из тёмных, почти чёрных роз. Шипы на их стеблях блестели в лунном свете, как миниатюрные кинжалы. Он развернулся к Лилит, и на его лице, освещённом теперь только холодным светом ночных светильников, расцвела улыбка. Но это не была улыбка гостеприимного хозяина. Это был оскал хищника, наконец — то получившего долгожданную добычу в свои владения.

— Что ж, дитя, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая звенящую тишину сада. — Ты пришла за своим осколком. Докажи, что достойна его забрать.

Он не стал медлить. Его руки взметнулись вверх, и между ладонями, будто из ничего, родились две сферы чистейшей магии. Одна излучала ослепительный, почти болезненный белый свет — свет принуждения и порядка. Другая, меньшая, пульсировала трепещущими жилками синих молний — энергия разрушения. Это была демонстрация силы, с которой он правил своими сторонниками: светом, ослепляющим разум, и громом, сокрушающим волю.

Лилит не кивнула. Она просто подняла руку, ладонью вверх. Воздух вокруг неё затрепетал и потемнел, словно впитав в себя самый свет луны.

«Umbrae vocantur, infernum aperitur!» — её шёпот был похож на шелест сухих листьев по могильным плитам.

И земля на поляне ответила. Из трещин в почве, из самой тени под розами стали подниматься фигуры. Бесплотные, полупрозрачные, они не имели чётких форм — лишь очертания тоски, страха и давно забытой боли. Холод, исходящий от них, заставлял свидетелей поёживаться. «Ego sum tenebris!» («Я — тьма!») — закончила она, и в её глазах не осталось ничего человеческого, лишь бездонная чернота.

Гриндевальд рассмеялся, и в его смехе звучал искренний, почти детский восторг коллекционера, нашедшего редчайший экспонат.

— Великолепно! — воскликнул он. — Но твоя тьма — лишь эхо! Посмотри на истинную мощь!

Белая сфера, сфера ослепляющего порядка, ринулась к ней. Лилит взмахнула рукой, и перед ней вспыхнул щит, сотканный не из света, а из бесчисленных переплетающихся чёрных чешуек, напоминающих кожу гигантской змеи. Сфера ударила в щит и… не отскочила, не взорвалась. Она начала медленно растворяться, поглощаемая этой живой, дышащей тьмой. Но сила удара отбросила Лилит на шаг назад, гравий хрустнул под её каблуками.

Не давая ей опомниться, Геллерт метнул вторую сферу. «Ignis inferni, consumat omnia! » «Адский огонь, пожри всё! ». Огненный вихрь, раскалённый до белизны, устремился к ней, жаждая испепелить.

Лилит скрестила руки на груди. Из её сжатых кулаков вырвались два потока густой, смолисто — чёрной энергии. Они не гасили пламя, они пожирали его, сталкиваясь с ним в центре поляны. Возникла ослепительная вспышка, и клубы чёрного дыма, смешанного с искрами, поднялись к небу, на миг полностью скрыв луну.

«Glacies mortis, constringat animam!» («Лёд смерти, сожми душу!») — прозвучало из клубов дыма. И из этой тьмы вылетели чёрные, отливающие синевой ледяные копья. Они не просто летели — они изгибались в воздухе, как живые, выслеживая добычу. Гриндевальд с неестественной лёгкостью уклонялся, его мантия взметалась за ним, как крылья летучей мыши. Но одно из копий, пролетев мимо, вонзилось в плечо одного из стоявших ближе всего стражников. Тот не вскрикнул. Он просто застыл, лицо его в мгновение ока покрылось инеем, глаза остекленели — душа была скована насмерть.

— Жестока, — констатировал Геллерт, но в его голосе не было осуждения, лишь жадный интерес учёного, наблюдающего редкую реакцию. — Но и я не стремлюсь к милосердию.

Он поднял руки, и тени вокруг него зашевелились, начали стягиваться к нему, образуя крутящийся, сжимающийся вихрь. Из его воронки стали вырываться сгустки абсолютного мрака, от которых в глазах рябило и сжималось сердце. Они несли в себе не энергию, а чистый, концентрированный страх. «Fuga lucis, tenebrae regnant!» («Беги, свет, тьма царствует!»)

Лилит почувствовала, как холодные пальцы этого страха пытаются вцепиться в её разум. Она выпрямилась и, вытянув руку, указала пальцем не на Геллерта, а на его стражу.

«Venenum animae, corruptio essentiae!» («Яд души, разложение сущности!»)

Зеленовато — чёрные капли, будто слезы самой загробной реки Стикс, брызнули из её кончиков пальцев. Там, где они попадали на последователей, начиналось нечто ужасное. Магия не сжигала плоть — она разъедала самое нутро, волю, связь с силой. Люди падали на колени, не в силах кричать, их тела корчились в немой агонии распада личности.

Гриндевальд нахмурился. Его армия таяла на глазах. Лицо его исказила гримаса ярости. Он сжал руку в кулак, направленный на Лилит.

«Imperium umbrae, conteram te!» («Власть тени, сокрушу тебя!»)

Воздух вокруг неё сгустился, превратившись в невидимые, неумолимые тиски. Кости затрещали, в ушах зазвенело, дыхание перехватило. Она согнулась, из её горла вырвался хрип. Но в её глазах, поднятых на Геллерта, не было поражения. Там плясало безумие и древняя, непоколебимая воля.

«Exsurge, Mors! Dabo tibi sanguinem!» («Восстань, Смерть! Даю тебе кровь!»)

Земля под её ногами вздыбилась. Из разверзшейся трещины, пахнущей сыростью могилы и тленом, поднялась фигура. Не призрак, не иллюзия. Это было воплощение самой концепции конца. Силуэт, сотканный из костей падших существ и сгущённой скорби, на мгновение заслонил луну. Он взмахнул костлявой дланью — и невидимые тиски, сжимавшие Лилит, разлетелись в пыль. Затем Смерть обернулась к Гриндевальду.

Тот впервые за вечер отступил. Его лицо побледнело. Он начал сыпать заклинаниями — щиты, огненные бури, ослепительные вспышки. Но Смерть, неуклюжая и медленная, шла на него, не обращая внимания на атаки, поглощая их своей вечной, неумолимой сутью.

Хаос захлестнул поляну. Оставшиеся стражники, видя, что их хозяин в опасности, бросились вперёд. И тут Лилит показала, что значит сражаться на два фронта. Она металась по краям поляны, как черная молния. Её ледяные копья, ядовитые брызги, щупальца тени выкашивали ряды атакующих. Она была везде, её магия не знала усталости, черпая силу из страха врагов и из той вечной пустоты, что была у неё в груди.

Гриндевальд, едва отразив удар костяного кулака, отлетел к розовым кустам. Он тяжело дышал, на его безупречном фраке появились разрывы и следы грязи. Он смотрел на Лилит, вокруг которой клубились остатки её тёмных созданий, и видел не измождённую девушку, а природное бедствие.

— Ты… сильна, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало не игривое превосходство, а усталое признание. — Но ты одна.

Лилит, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови, выступившую из уголка рта, улыбнулась. Это была та самая, жуткая, нечеловеческая улыбка.

— Я никогда не бываю одна. Тьма всегда со мной. И она голодна.

Она подняла обе руки. В воздухе перед ней замерцали, вспыхивая кровавым светом, древние руны, которые не учили ни в Хогвартсе, ни в Друмстранге. Они были старше письменности, старше человеческой речи. Воздух стал тяжёлым, как ртуть, пропитанный предсмертным ужасом всех, кто когда — либо пал на этом месте.

«Nox aeterna, consumat te!» («Вечная ночь, пожри тебя!»)

Не луч, а целая река абсолютного, всепоглощающего мрака хлынула из её ладоней. В нём не было ничего — ни света, ни звука, ни надежды. Он поглотил Гриндевальда с головой.

Наступила тишина. Даже ночные насекомые смолкли.

Потом тьма рассеялась, будто её втянули обратно. Геллерт Гриндевальд стоял на коленях. Его белоснежные волосы были в беспорядке, фрак истерзан. Он поднял голову. В его знаменитом разноцветном взгляде не было ни ярости, ни ненависти. Было пустое, бездонное изумление и горькое, чистейшее поражение.

— Ты… выиграла, — прохрипел он, и слова давались ему с невероятным трудом. — Я признаю… — он сделал паузу, переводя дух, собирая остатки своей несгибаемой воли, чтобы произнести самое сложное. — Я признаю, что есть в этом мире силы, неподвластные Геллерту Гриндевальду.

Одним резким, почти отчаянным движением он вытащил из внутреннего кармана своего истерзанного фрака маленький, тёмный ларец, инкрустированный обсидианом. Без слов, лишь с тенью прежней насмешки в глазах, он швырнул его к ногам Лилит. Ларец упал на гравий с глухим, зловещим стуком.

Лилит не стала его поднимать. Она просто посмотрела на, него и он сам подеялся к ее рукам, затем Певерелл а взгляд на своих спутников. Её сила была на исходе, тело дрожало от перенапряжения, но в осанке, во взгляде читался безоговорочный триумф.

— Идём, — сказала она, и её голос, охрипший от шёпота древних слов, звучал твёрдо.

И они ушли, шагая мимо ошеломлённых, потрёпанных остатков армии Гриндевальда, оставив его одного на коленях среди чёрных роз, с тенью поражения, навсегда легшей на его легенду.

* * *

Возвращение в Хогвартс было похоже на возвращение в клетку. Камни замка, пропахшие древней магией и сыростью, давили на меня после вольных ветров, что гуляли за его стенами. Я молча, не глядя по сторонам, прошла сквозь знакомые коридоры, мимо шепчущихся портретов и любопытных взглядов привидений, прямиком в подземелья Слизерина. Во мне всё кипело. Бесил он. Бесил этот холодный, пронизывающий взгляд Тома, в котором сегодня вечером читалось что — то чуждое и недоступное. Это была не та привычная, хищная уверенность, а что — то иное, заставлявшее моё сердце — то, что от него осталось — сжиматься в странной тревоге.

С тяжёлым вздохом я произнесла пароль, и каменная стена отъехала, впуская меня в гостиную. Зелёные огни в лампадах отбрасывали тревожные тени на стены, украшенные гобеленами с хитрыми змеями. Комната была пуста — все ещё на празднике или уже разошлись. Полумрак, обычно успокаивающий, сегодня казался зловещим.

Едва Том переступил порог следом за мной, я, ведомая внезапным порывом ярости, резко развернулась и прижала его к холодной, влажной стене. Мои пальцы впились в ткань его мантии на груди.

— Палочку, — прозвучал мой голос. Он был тихим, плоским, лишённым всяких эмоций, будто высеченным изо льда.

Том замедленно моргнул. В его тёмных глазах на миг мелькнуло то самое странное отсутствие воли, прежде чем в них вспыхнуло привычное пламя. Но было поздно. Его рука уже протягивала мне палочку остролиста и пера феникса. Я лишь коротко хмыкнула — подозрения подтвердились. В ту же секунду, как палочка оказалась в моей руке, он словно очнулся.

— Какого дьявола? — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не просто злость, а настоящая, животная ярость от того, что его воля была сломлена.

Я позволила себе короткий, горький смешок. Одним резким движением я вытянула из сердцевины его палочки красный, пульсирующий осколок — частицу моей собственной силы, моего сердца, отвечавшую за гордыню. Увидев его, Том замер. В его взгляде промелькнула жадность, быстро сменившаяся холодной яростью. Я молча сунула палочку обратно в его онемевшую руку и, не оборачиваясь, ушла в свою спальню, оставив его одного в зелёном полумраке.

Нет, ну кто бы мог подумать, что крошечный осколок, который я поместила в его палочку, сможет так влиять на его волю? Уголки моих губ дрогнули в улыбке, когда я представила, как он сейчас грызёт локти, осознав, что вожделенный источник силы все это время был у него в руках, буквально в паре сантиметров от его собственного сердца.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих соседок. Я скинула с себя платье, запачканное пылью дорог и энергетикой того проклятого леса, и поспешила в душ. Тёплая вода не могла смыть главного — ощущения липкой, отвратительной грязи, что оставалась после использования чёрной магии. Особенной, моей магии.

Стоя под струями, я сжала кулаки. Сегодня я проиграла. Не Тому. Я проиграла Марволо. Тому самому мальчишке из приюта «Вула»!

— Нет, Лилит, — тихо прошептал в моей голове голос, холодный и знакомый. — Мы проиграли нашему Марволо. Вспомни, как часто вы сходились в схватках в тех стенах.

Я резко выключила воду. Помнила. Помнила его дикий, неукротимый взгляд, его жажду быть первым, его страх оказаться слабым. Но той Лилит, что отвечала ему тогда вызовом на вызов, больше не было. Её похоронила та самая ведьма, что забрала меня с автобусной остановки, а потом довершил дело тот ларец, который мне бросил сам Гриндевальд. Ларец, в котором я нашла то, что когда — то отняли у меня. Тяжело вздохнув, я вытерлась. Чёрт с ним, с Марволо. Если он хочет видеть во мне трофей, пусть попробует завоевать. Его амбиции, его тёмный путь — всё это теперь было для меня просто шумом.

Выйдя из ванной, я бережно взяла ларец и вернулась в спальню. Плотно задёрнув балдахиновые шторы, наложила заклятия, скрывающие магическую ауру и поглощающие любой звук. Глубокий вздох вырвался из груди — забрать артефакт было лишь половиной дела. Теперь предстояло самое сложное — открыть его и соединить. Осколок, уже вправленный в оправу кольца, висел у меня на шее на тонкой серебряной цепочке. Он ощущал близость своей части и тихо пульсировал тёплым, тревожным ритмом.

— Чёрт с ним, — прошептала я решительно и одним быстрым движением открыла крышку ларца.

На чёрном бархате, словно драгоценность, лежал осколок — маленький, не больше ногтя, мерцающий холодным фиолетовым светом изнутри.

— Не думала, что они различаются не только по чувству, но и по цвету, — пробормотала я, зачарованно глядя на камень.

Я осторожно взяла его в ладонь — и в тот же миг острая, пронзительная боль сковала тело, будто ледяная игла прошла сквозь все нервы. Я тихо, с нервным подтруниванием над собой, рассмеялась. Так вот ты какое, благоразумие. Горькое, трезвое и очень, очень болезненное.

— Безумие. Сплошное безумие! — голос прозвучал сдавленно в тишине комнаты. — Гордыня и теперь благоразумие. С ума сойти…

Я сжала прохладный камень в кулаке, чувствуя, как его холод проникает в кожу. Теперь главное — соединить их. Как ни странно это осознавать, но даже при всём моём знании — древних заклятий, забытых языков, томов из запретной секции Хогвартса — мне всё ещё есть куда стремиться. Магия всегда находила, чем меня удивить.

— Что ж, вот тебе и благоразумие, — усмехнулась я, снимая с шеи цепочку с кольцом.

Я достала из оправы первый осколок, тёплый и излучающий слабое алое сияние. Теперь в каждой руке зажато по частице моей собственной души, раздробленной и воплощённой в камне. Устроившись по — турецки на кровати, я сосредоточилась. Поток чистой, магии устремился из меня в осколки.

Они тут же вырвались из ладоней и повисли в воздухе, начав медленно вращаться вокруг друг друга, образуя сияющую двойную спираль. Комната наполнилась гулом, воздух зарядился статикой, от всполохов света по стенам заплясали причудливые тени. Я не дышала, наблюдая, как две сущности — пламенная гордыня и холодное благоразумие — сопротивлялись, спорили, и наконец, с яркой вспышкой, слились воедино.

На мою раскрытую ладонь мягко упал новый камень. Он был причудливой формы, напоминая каплю, и его окраска делилась ровно пополам: одна половина — страстно — алая, другая — глубоко — фиолетовая.

— Хм, — я нахмурилась, изучая творение. — Теперь решим, куда тебя деть.

Вариант с Белой, моей змеей, отпадал сразу. Осколок, пусть и объединённый, уже успел негативно повлиять на неё — он словно высасывал её жизненную силу, делая чешую тусклой, а взгляд — усталым. Я больше не могла рисковать фамильяром.

Покрутив гибридный камень в пальцах, я решительно взмахнула палочкой над кольцом.

— Энгорхио!

Оправа кольца послушно расширилась. Я вставила в неё новый, двуцветный осколок. Он идеально вписался, словно всегда там и был, и лишь слабое, едва уловимое сияние выдавало его мощь.

— Пусть пока будет так, — тихо сказала я, надевая кольцо на цепочку а после на шею, ощущая его новую, двойную тяжесть я наконец — то устало откинулась на подушки. Путь был долог, но ещё один шаг сделан.

* * *

Утро встретило меня холодным светом, пробивавшимся сквозь толщу воды за окнами общей гостиной Слизерина. Умывшись, я вернулась в спальню и наткнулась на прищуренные, изучающие взгляды соседок. Я проигнорировала их, подошла к своему сундуку и стала переодеваться в чёрные брюки и тёмно — зелёную рубашку.

— Лилит, — нарушила тишину Мелисса, — мне чертовски интересно, что у вас там вчера с Томом было.

Я не обернулась. В дверь постучали.

— Если так любопытно, спросите у него сами, — бросаю я через плечо, открывая дверь.

На пороге стоял он. Высокий, бледный, с безупречными чертами лица, но в его осанке, в том, как он держал голову, я увидела не предводителя Слизеринцев, а того самого голодного, злого мальчишку из Вула. Он приподнял бровь. Да, теперь я его узнавала.

Я молча собрала вещи и направилась к выходу, но едва попыталась пройти мимо, как его рука, быстрая как змеиный бросок, сжала моё запястье. Он без слов потащил меня по коридору к мужскому крылу и втолкнул в пустую комнату для занятий. Дверь захлопнулась с тихим, но зловещим щелчком.

Мгновение — и моя спина с силой ударилась о каменную стену. Его ладонь легла на мою шею, не сжимая, но ощутимо, напоминая, кто сейчас контролирует ситуацию.

— Что ты со мной сделала? — прошипел он. Его глаза, обычно тёмные, начали светлеть, становясь красноватыми, как расплавленное железо. — Почему я подчинился тебе?

Я лишь смотрела на него, делая вид, что не понимаю. Его дыхание обжигало мои губы.

— Не понимаю, о чём ты.

— Вчера! Почему я отдал тебе палочку?! — его голос сорвался на низкий, опасный шёпот.

Тут я усмехнулась, чувствуя, как по жилам разливается давно забытый азарт. Я медленно, намеренно дразняще, приблизила лицо к его.

— А кто заставлял тебя, мой милый Марволо, искать осколок моего сердца? — прошептала я, переводя взгляд с его горящих глаз на губы.

Он отпрянул, будто меня ударило током.

— Откуда ты знаешь? — в его голосе прозвучала та самая уязвимость, которую он тщательно скрывал ото всех.

Я рассмеялась, глядя на него снизу вверх. Игра начиналась.

— Ты думал, я не узнаю? Не на того нарвался. Ты же знаешь меня… или знал ту, кем я была.

Он молчал, изучая меня. Он видел знакомые черты, но моя манера держаться, холодная насмешливость — всё это было чуждо той девочке из приюта.

— Ц — ц. — Я цокнула языком. — Ещё не понял? Той Лилит больше нет. Осталась только оболочка.

Я видела, как мои слова ранят его, бьют по самолюбию, и это доставляло странное, почти забытое удовольствие.

Внезапно он рассмеялся, откинув со лба чёрную прядь.

— По логике вещей, если у тебя нет сердца, тебе должно быть абсолютно всё равно, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала уверенность. — Но почему — то в схватке с Гриндевальдом ты сделала всё, чтобы я и Розье не пострадали. А сейчас ты намеренно говоришь гадости, пытаясь оттолкнуть. Страх — это чувство, Лилит. А чувства — это то, за что отвечает сердце.

Я невольно сглотнула, и он это заметил. Его взгляд стал пронзительным, как лезвие.

— Из чего следует, что тот осколок, что вернулся к тебе из ларца, даёт тебе возможность чувствовать. Без него ты — пустая. Но ты его вернула. И теперь… — его палец ткнул мне в грудь, туда, где должно было биться сердце, — теперь я знаю, что рано или поздно найду все осколки. И верну тебе его целиком.

Я выгнула бровь и рассмеялась, но в этом смехе не было радости, лишь горькая ирония.

— Ты даже не представляешь, что обещаешь, Марволо.

Я оттолкнула его и вышла из комнаты, оставив его с его опасными фантазиями.

* * *

В Большом зале, под развевающимися на потолке знамёнами Слизерина, я пыталась отвлечься от утренней стычки. Передо мной материализовался свежий выпуск «ученической газеты». На первой полосе улыбалась моя же собственная фотография рядом с Ритой Скитер. Я машинально пробежала глазами текст интервью, которое давала, казалось, целую вечность назад. Слова о Колдворце, о палочке, о приюте… Всё это было правдой, но правдой какой — то чужой, словно речь шла о другом человеке. Та Лилит, что наивно рассуждала о природе магии, казалось, смотрела на меня с фотографии с немым укором.

Я резко захлопнула газету. Вокруг кипела жизнь, звучал смех, звенела посуда, но я чувствовала себя островком тишины в этом море шума. Его слова эхом отдавались в голове: «Ты боишься». Может, и правда боишься. Не его, а того, что он может заставить почувствовать ту, кем ты уже не являешься.

С усилием я вновь раскрыла газету и заставила себя углубиться в чтение

Дорогие читатели, сегодня у нас эксклюзивное интервью со всеми известной Лилит Деницо — Певерелл.

— Итак, Лилит, что ты можешь нам рассказать об обучении в Хогвартсе, сравнивая его с обучением в Колдотворце? Ведь всем известно, что до Хогвартса ты училась именно там.

— Если говорить в целом, то в Колдотворце упор делается в основном на беспалочковую магию. Но этот упор начинается уже на втором курсе, на первом же мы используем волшебные палочки. Также в Колдотворце мы изучали не только так называемую "светлую" магию, но и темную. Хотя, если говорить откровенно, не существует темной и светлой магии. Она одинакова. Даже если сравнить те же Непростительные заклятия. Авада Кедавра убивает человека, но, поверьте, убить человека можно и обычным Левиоса — подняв в воздух то самое перо и направив его прямо в глаз. Круциатус — это болевое заклятие, но скажу вам, что существуют куда более изощренные заклятия боли. Империус — это заклятие подчинения. Но ведь никто никогда не задумывался, что человека можно подчинить, напоив его обычным любовным зельем.

— Лилит, а если говорить о твоей палочке, можешь нам рассказать, из чего она состоит?

«Явно Скитер решила перевести тему», — пронеслось у меня в голове, когда я читала этот вопрос. Но, как ни странно, она всё же решила вставить это в интервью.

— Моя палочка сделана из красного дерева, а в сердцевине состоит из яда василиска и волоса Мерлина. Но спешу объяснить, что волос Мерлина — это мой собственный волос. Из — за этого палочка привязывается ко мне целиком и полностью. Она никому другому не подчинится.

— Ты покупала ее у мистера Олливандера?

— Нет. Увы, мистер Олливандер не нашел подходящую мне палочку и отправил меня к Григоровичу. Он как раз был в своем магазине в тот день, и именно он подобрал мне эту палочку.

— Как мне известно, палочки Григоровича не отслеживаются Министерством.

— На самом деле, след налаживается на любую палочку первокурсников, которые впервые попадают в Хогвартс. Но я не добралась до Хогвартса в свой первый год, соответственно, след не был наложен. А уже теперь его, в принципе, не налаживают.

— А что случилось, что ты не попала на первый год обучения?

— В тот день я и мой старый добрый друг ждали автобуса, чтобы отправиться на вокзал. Да, спешу объяснить, ранее я потеряла память и попала в приют Вула. Так вот, когда мы ждали автобуса, за мной пришла одна из ковена ведьм. Она — то меня и забрала. Точнее, поставила меня перед выбором: либо я иду по своей воле, и никто не пострадает, либо она забирает меня силой, и мой друг умрет. Думаю, ты понимаешь, какой выбор я сделала.

— А кто твой друг?

— Это не имеет значения.

— И что с тобой случилось после?

— Попав туда, я пробыла год, а после меня забрала директриса Колдотвореца.

— А после ты решила перевестись сюда.

— Да.

— Возвращаясь к теме, что ты можешь сказать о празднике Хэллоуина?

— Хэллоуин — это магловский праздник. У волшебников же он называется Самайн — день, когда поминают предков, когда грань между мирами становится тоньше, и при необходимости можно услышать голос предков. Но из — за того, что в мир волшебников все больше появляется магло — воспитаных, подобные традиции забываются. Почему именно традиции? По той простой причине, что предки защищают нас. У каждого из нас за плечами множество предков, которые не только защищают, но и даруют нам свои силы и знания.

— А почему именно магло — воспитание?

— Маг не может стать магом, а магл — магом. Вот взять тебя, к примеру, Рита. Твоя мать — сквиб, но она имеет отношение к роду Фоули. Таких, как ты, очень много. Все так называемые "грязнокровки" — это потомки древних родов. Про них забывают из — за того, что их родители, бабушки или дедушки, предали магию, из — за чего она их заклеймила "предателями крови". Впоследствии чего они стали сквибами, а главы родов, боясь, что понесет наказание весь род, изгоняли их из рода. Но спустя поколения их дети или внуки заслуживали прощение и вновь становились магами. Но эта часть истории давно уже забылась. И все считают таких, как ты, маглорожденными. Но на самом деле таких просто не существует. Бывают только полукровки и чистокровки. И редко когда от сквиба и магла рождается маг.

— Откуда тебе известно столько о нашей истории?

— Я не только прочитала многочисленную библиотеки Певереллов и Деницо, но и многое узнала на уроках в Колдотворце

— Спасибо за то, что дала интервью, Лилит.

* * *

Урок зельеварения в тот день обещал быть необычным. Воздух в подвальном кабинете был густ от ароматов сушёных трав и странных экстрактов, а сам профессор Слизнорт, обычно сияющий, сегодня был торжественно мрачен.

— Дорогие мои, сегодня мы прикоснёмся к одной из величайших и опаснейших тайн алхимии, — прошептал он, заставляя весь класс затихнуть. — Напиток Живой Смерти.

По рядам пронёсся взволнованный шёпот. Слизнорт обвёл нас взглядом.

— Мисс МакГонагалл, что вам известно?

Минерва выпрямилась, её голос звучал чётко и уверенно:

— Легендарное зелье, дарующее бессмертие, профессор. Для его создания требуются редчайшие ингредиенты, а сам процесс может занять годы.

— Отлично. Мисс Деницо — Певерелл, дополните?

Я вышла вперёд, чувствуя на себе её колкий взгляд.

— Это не просто легенда, профессор. Это алхимический квинтэссенс, требующий понимания не только рецепта, но и самой грани между жизнью и смертью. А насчёт ингредиентов… — я бросила быстрый взгляд на Минерву, — …многие учебники ошибаются, называя эссенцию души. На деле требуются вещи более… материальные, но оттого не менее труднодоступные. Корень мандрагоры, выдержанный сто лет под полной луной. Сердцевина древа, росшего на краю света.

На лице Минервы вспыхнуло негодование.

— В «Магических отварах и их свойствах» чётко сказано…

— Учебники часто упрощают, — парировала я, и в голосе моём зазвучали стальные нотки. — Чтобы понять такое зелье, одной теории мало. Нужна интуиция. И готовность к последствиям.

— Ты просто выставляешь себя умнее всех! — не выдержала Минерва.

— Я просто знаю больше в этой конкретной области, — холодно ответила я.

Слизнорт, потирая руки, поторопился нас рассадить: меня с Томом, Минерву — с беднягой Флимонтом Поттером.

Работа закипела. С Томом мы действовали молча и слаженно, будто читали мысли друг друга. Я растирала ингредиенты в ступке, он следил за мерным кипением серебристой жидкости. Наш котёл источал тонкий, почти музыкальный звон.

Рядом царил хаос. Раздался глухой хлопок, и Минерва с Флимонтом оказались облиты болотного цвета жижей.

— Поттер! Это ты не досмотрел за температурой!

— Это ты, МакГонагалл, проигнорировала мои замечания о последовательности!

Их перепалка нарастала, как плохо сваренное взрывное зелье. Я наблюдала краем глаза, и во мне снова закипело раздражение. Это соперничество, эта слепая уверенность в своей правоте…

— Как типично для Гриффиндора, — мой голос, резкий и звонкий, разрезал гул в классе. — Шум вместо дела.

Минерва обернулась, её лицо горело.

— А ты — то идеальна, да, Певерелл? Твоё высокомерие уже всем поперёк горла!

— Не высокомерие, а факты, — я встала, указывая на их залитый котёл. — Вы не можете работать в паре, потому что каждый тянет одеяло на себя. Итог — испорченные редкие компоненты и ноль результата.

Мы стояли, словно два дуэлянта, разделённые рядами парт. Её слова били по старой боли, по тому, что когда — то во мне тоже жило, а мои — по её неуязвимой, как ей казалось, репутации. Слизнорту с трудом удалось нас утихомирить, но искра уже вспыхнула.

Когда мы с Томом добавляли последнюю щепотку лунной пыли, и наше зелье застыло, сияя идеальным серебристым светом, рядом грянул новый, ещё более оглушительный взрыв. На этот раз зелёная жижа забрызгала даже наш стол.

Профессор Слизнорт, багровея от ярости, бушевал перед их котлом, вычитая у Гриффиндора драгоценные очки за испорченные ингредиенты и «неподобающее поведение». Потом он повернулся к нам, и его лицо просияло.

— Идеально, мисс Деницо — Певерелл, мистер Реддл! Идеально! Двадцать очков Слизерину!

Том, стоя рядом, наклонился ко мне так, что его губы почти коснулись моего уха.

— Ты была великолепна, — прошептал он, и в его голосе звучало нечто, от чего по спине пробежали мурашки. Это не было просто признанием. Это был расчётливый, заинтересованный шепот охотника, нашедшего достойную добычу.

Я не ответила, лишь почувствовала, как тот самый — осколок гордыни и благоразумия — отозвался на его слова едва уловимым, тёплым и тревожным пульсом. Игра действительно только начиналась.

Два месяца пролетели как один миг, скрытые под слоем хмурого неба и ранних снегов Хогвартса. Я сидела на заиндевевшем берегу Чёрного озера, спиной к замку, чьи остроконечные башни сегодня напоминали ледяные кристаллы. Воздух был чист, колюч и тих, нарушаемый лишь плеском волн и криками Змеи и Орла — моих двух фамильяров, резвившихся у берега. Они, словно отражение моих внутренних противоречий, то игриво наскакивали друг на друга, то расходились с царственным видом.

Мои мысли, однако, были далеко от них. Ковен ведьм погрузился в зловещую тишину, что была для них так же неестественна, как для паука — не плести паутину. Возможно, всё дело в новом повелителе — демоне. Том, в свою очередь, тоже хранил ледяное молчание, не подавая никаких знаков. Но его слуги — Розье, Блэк, Малфой — их взгляды, острые и цепкие, я чувствовала на себе постоянно, будто холодные прикосновения призраков в коридорах. Тяжело вздохнув, я откинулась на холодную землю, укрытую пушистым, словно горностаевый мех, снегом. Холод просачивался сквозь мантию, но я почти не ощущала его — моя магия, обычно тёплая и живая пульсация внутри, сейчас была приглушённой, вялой.

Я заметила эту аномалию несколько лет назад и довольно быстро нашла причину. Эта проклятая земля, пропитанная древними защитными чарами Хогвартса, с наступлением зимы словно высасывала из меня силы, делая мою магию вполовину слабее. Это был огромный минус, огромная уязвимость. И в этом состоянии я была чертовски рада тому, что Ковен не проявляет активности.

Внезапно меня пробрала знакомая дрожь — не от холода, а изнутри. Острое, колющее чувство, будто в груди забился раненый ворон. Осколок. Часть моего сердца была где — то рядом.

— Чёрт, — выругалась я сквозь зубы, резко поднимаясь и стряхивая снег с мантии. Быстрым, почти бегущим шагом я направилась к замку, к свету и шуму Большого зала, куда уже стекались студенты на ужин.

Войдя внутрь, я на мгновение ослепла от тепла и тысячи свечей, парящих под волшебным потолком, на котором клубились тяжёлые зимние тучи. Зал гудел, как гигантский улей. Я, делая вид, что просто ищу своё место за столом Слизерина, незаметно обвела взглядом пространство. И остановилась на макушке парня с небрежными рыжими волосами, сидевшего за гриффиндорским столом и о чём — то оживлённо спорящего с соседом.

Я прислушалась к внутреннему импульсу — да, этот назойливый зов, эта болезненная пульсация исходила от его простой кожаной сумки, лежавшей рядом на скамье. Скривив губы, я прокралась на своё место и опустилась рядом с Мелиссой.

— Как зовут того парня с рыжими волосами за гриффиндорским столом? Того, что рядом с Принглом? — спросила я, наливая себе воды. Голос прозвучал холоднее, чем должно было.

Мелисса, не отрываясь от своего пудинга, бросила короткий взгляд. —Галлус Уизли. Почему спрашиваешь?

Я проигнорировала её вопрос. —Уизли, значит, — хмыкнула я, и вместо воды налила себе тыквенного сока из ближайшего кувшина. Сделала один большой глоток — и мир вокруг замер. Вкус был не просто странным. Он был неправильным. Медвяно — горьким, с металлическим привкусом, который обжигал язык и тут же разлился по жилам ледяным огнём. Кровь. Во рту резко запахло медью.

— Яд, — спокойно, почти буднично проговорила я, с усилием проглотив порцию вместе с подступившей к горлу кровью.

— Что?! — Мелисса ахнула, её глаза стали огромными. Она тут же вскочила, уставившись на Тома, сидевшего в другой части стола. — Том! У Лилит в кубке был яд!

Я схватила её за запястье так сильно, что у неё вырвался короткий вскрик.

— Сядь. И заткнись, — прошипела я. Голос прозвучал не просто холодно; он прозвучал нечеловечески, низко и звеняще, будто лёд, трескающийся под ногами в бездну. Весь наш конец стола Слизерина вжался в скамьи, воцарилась гробовая тишина.

Том лишь медленно повернул голову. Его тёмные глаза встретились с моими. В них не было ни паники, ни удивления. Лишь холодный, оценивающий интерес. Он ждал, что я сделаю. Помнил уроки приюта: там выживал не тот, кто кричал громче, а тот, кто бил точнее и безжалостнее.

План созрел в голове мгновенно, отточенный яростью и ледяной логикой. Я тихо прошептала заклинание на латыни, едва шевеля губами: «Veneficium cor meum transfero». («Яд, коснувшийся моего сердца, перенесись»). Заклятие, выученное ценой жестокой боли, когда Ковен обратил его против меня самой. Ощущение было словно выдёргивание крючков из плоти — весь яд, всю его едкую суть, я собрала в один сгусток и отправила обратно, по невидимой нити, к тому, чья воля его направила.

И тут же за гриффиндорским столом раздался приглушённый, ужасный звук — клокочущий кашель. Не Флимонт Поттер, нет. А Минерва Макгонагалл, сидевшая через несколько человек. Она схватилась за горло, её глаза выкатились от ужаса, а из сжатых губ брызнула алая, пенистая кровь.

Я хищно улыбнулась, чувствуя, как адреналин и остаточная боль вытесняют слабость.

— Боже мой! — воскликнула я с наигранным ужасом, вскакивая. — Ей плохо! Помогите!

Я стремительно пересекла зал, отталкивая ошеломлённых студентов, и схватила Минерву под руку. Она была тяжёлой, обмякшей, её взгляд был мутным от боли и непонимания. — Не волнуйся, — прошептала я ей на ухо, и в моём голосе не было ни капли сочувствия. — Всё будет хорошо.

Я почти потащила её к выходу, чувствуя на себе сотни взглядов. За мной, словно тени, не спрашивая, поднялись и двинулись Том, Розье, Блэк, Лестрейндж. Моя свита. Мои свидетели.

Едва тяжёлые дубовые двери захлопнулись за нами, заглушив гул зала, я резко швырнула полубессознательную Минерву в руки Лестрейнджу.

— В гостиную Слизерина.

Я пошла впереди, не оглядываясь, слыша за спиной тяжёлое дыхание и шаркающие шаги. Том шёл рядом в полном молчании, его профиль в полумраке коридора был подобен изваянию. Он понимал: сейчас руль в моих руках. Любое его вмешательство могло обрушить всю хрупкую конструкцию.

Мы шли по каменным лабиринтам Хогвартса. Портреты на стенах молча провожали нас укоризненными или испуганными взглядами. Эта дура! Эта самонадеянная, праведная дура решила отравить меня! Мысль была настолько абсурдной, что вызывала не ярость, а леденящее презрение. Она даже не догадывалась, что меня, Лилит Деницо Певерелл , пока существуют осколки моего сердца, нельзя убить. Тело умрёт — и восстанет вновь, как Феникс из пепла, оплатив воскрешение очередной частицей души. Плата — эрозия эмоций, медленное превращение в расчётливый инструмент. Тринадцать осколков. Тринадцать граней того, кем я была. Тот, что сейчас зовёт из сумки Уизли — Гнев. И даже на расстоянии он отравлял меня своей яростной, неконтролируемой силой.

Войдя в прохладную, изумрудную полутьму гостиной Слизерина, дождавшись, пока портрет закрылся, я жестом велела положить Минерву на холодный каменный пол. Она пришла в себя, её глаза метались по лицам, застывшим в круге вокруг неё.

Я наклонилась, впиваясь взглядом в её испуганное лицо.

— Ты решила меня убить? — мой шёпот был громче любого крика в звенящей тишине. — Отвечай. Или я вырву ответ прямо из твоего горла.

Она попыталась отползти, сплевывая кровь.

— Этот яд... он не убил бы тебя! — прохрипела она, голос сорванный, полный странной смеси страха и оправдания. — Он должен был лишь... ослабить, заставить страдать!

Я замерла, а потом рассмеялась. Тихий, леденящий душу смех, от которого даже у моих Слизеринцев побежали мурашки по коже.

— Не убил бы? — повторила я, и смех срывался с губ всё громче, переходя в истерический хохот. — Подумать только! Какая — то выскочка, ученица, решила просто пошутить со мной! Решила, что имеет право назначать мне меру страдания!

— Что ты сказала?! — она попыталась встать, пошатываясь, в её глазах вспыхнул тот самый гриффиндорский огонь, глупый и отчаянный.

— Что ты — ничтожество, — выдохнула я, и смех мгновенно исчез, сменившись абсолютным нулём в голосе. — Ты думаешь, твоя учёность, твоё положение дают тебе моральное право? Ты ошиблась. Глубоко.

— Да как ты смеешь! Экспеллиармус! — она выхватила палочку, и алый луч рванулся ко мне.

Я даже не шевельнулась. Луч ударил мне в грудь, отскочил и погас, не оставив и следа. У меня в руках и так не было палочки.

— Дитя, — скучно произнесла я. — Ты применяешь обезоруживающее заклятие к тому, кто и не вооружён. Позволь же показать тебе, как выглядит настоящая атака.

Я медленно, почти небрежно, вынула свою палочку — тёмное дерево, с резной рукоятью. — Круцио.

Мой луч не был красным. Он был чёрным, как смоль, впитавшей в себя все страхи подземелья. Он ударил Минерву, и её тело скрючилось в неестественной, жуткой позе. Крик, который вырвался из её глотки, был нечеловеческим — высоким, раздирающим, полным такой агонии, от которой стыла кровь. Она упала на колени, потом навзничь, бьющаяся в конвульсиях.

— Подумать только, — я говорила спокойно, наслаждаясь симфонией её боли, которая отзывалась в моём осколке сладкой, пьянящей эйфорией. — Даже заклинание толком применить не можешь, а уже в цареубийцы метишь.

Я отпустила заклятье. Она лежала, беззвучно хватая ртом воздух, слёзы и слюна смешались на её щеке. В её глазах был уже не страх, а первобытный, животный ужас перед тем, что я есть.

— Ты... ты не посмеешь! — прохрипела она, пытаясь подползти к своей палочке. — Дамблдор... Диппет... они всё узнают!

— И что ты им расскажешь? — я присела на корточки рядом с ней. — Что Слизеринка применила к тебе Непростительное? У них нет доказательств. Только твои слова против... ну, против всех нас. — Я обвела рукой молчаливое кольцо Слизеринцев. Их лица в полумраке были каменными масками, но в глазах — одобрение, любопытство, восторг. — Или, может, признаешься, что пыталась отравить меня первой? Что твой яд оказался в твоём же горле? Выбирай, Минерва. Молчание или позорная смерть самоубийцы — неудачницы.

Внезапно в её глазах вспыхнул последний огонёк отчаяния. Она рванулась, схватила палочку и, не целясь, выкрикнула: — Сектумсемпра!

Тёмные лезвия пронеслись в сантиметре от моего лица, разрезав воздух со свистом. Я отклонилась с грацией змеи. Её магия была сильна, но неуправляема, пропитана паникой.

— Игнис анимае! — я бросила заклинание без палочки, жестом руки. Из моих ладоней вырвался не просто огонь, а сгусток бело — голубого пламени, пламени души. Он опалил край её мантии, заставив отпрянуть с криком.

— Конфринго! — она палила взрывом, который обрушил часть каменной резьбы со стены. Пыль заклубилась в воздухе.

Мы бились в центре гостиной — она, отчаянная и непокорная, я — холодная и точная. Её заклинания были мощными, учебными, предсказуемыми. Мои — тихими, жестокими, рождёнными в глубинах запретного знания. Я уворачивалась от её Петрификусов и Стапефиэндов, отвечая вспышками тёмной энергии, которые заставляли её корчиться от боли.

— Ты думаешь, можешь победить? — я усмехнулась, чувствуя, как Гнев в груди разгорается, подпитывая мою магию. — Ты — лишь пыль на моём пути, Макгонагалл. Пыль, которая решила, что она — скала.

— Ты чудовище! — закричала она, и в её голосе была уже не только ненависть, но и слепая, всепоглощающая жажда уничтожения. Она подняла палочку, и её кончик задрожал, вспыхнув зловещим зелёным светом. В её глазах читалось безумие отчаяния. — Авада Кедавра!

Зелёный луч смерти, холодный и безошибочный, рванулся через комнату. Время замедлилось. Я видела, как Том нахмурился, как Лестрейндж инстинктивно шагнул назад. Вместо того чтобы уворачиваться, я... раскрыла объятия. Луч ударил мне прямо в грудь.

Боль была мгновенной и абсолютной. Мир погас. Я почувствовала, как что — то жизненно важное рвётся, гаснет. Моё тело безвольно рухнуло на каменный пол.

Тишина. И тут же — обратный толчок. Из глубины моей расщеплённой души, из того самого осколка Выживания, что был спрятан глубже всех, хлынула волна ледяной, нечеловеческой энергии. Осколки моего сердца среагировали. Зелёный свет, вобравший в себя мою мнимую смерть, сдавшись, рассеялся, а потом... сконцентрировался и рикошетом ударил обратно, в истощённую, широко раскрывшую глаза Минерву.

Она даже не успела вскрикнуть. Её тело просто осело, как пустая оболочка, глаза остекленели. Жизнь покинула её в мгновение ока.

Я сделала судорожный вдох, откашлялась и села. Моё сердце билось ровно, странно спокойно. Я была жива. Непростительное заклятие оказалось бессильно против проклятия моего собственного сердца.

В гостиной стояла абсолютная, давящая тишина. Все смотрели на бездыханное тело, потом на меня. Вальбурга Блэк прикрыла рукой рот. Долохов нервно облизнул губы. Даже Том смотрел на меня с новым, глубоким уважением, смешанным с лёгкой опаской.

— Не так быстро, Лилит, — наконец проговорил он, его голос вернул всех к реальности. — Весь Хогвартс видел, как ты вывела её. Её обнаружат мёртвой. Следы битвы... вопросы.

Я поднялась, отряхиваясь. Боль ушла, оставив лишь странную пустоту и холодную ясность.

— Им нечего будет найти, — сказала я тихо. Я закрыла глаза, ища в памяти древние, забытые ритуалы, те, что изучала по полуистлевшим свиткам. Язык сменился на старославянский, слова лились низким, гортанным напевом: «Восстань от пепла, приди на зов мой, облик чужой прими...»

Воздух вокруг тела Минервы задрожал. Тени от камина потянулись к ней, сгустились, обволокли. И из этого клубка тьмы медленно поднялась фигура. Это была не Минерва, а её бледная, полупрозрачная копия, словно вырезанная из лунного света и тумана. Её глаза были пусты.

— Госпожа, — прошептало создание голосом, который был жутким эхом настоящего.

— Иди в больничное крыло. Ляг в постель. Изобрази муки, слабость. Пусть думают, что ты умираешь от внезапной болезни. А на рассвете... растворись.

Призрак кивнул и поплыл к выходу, проходя сквозь портрет, как дым.

— Что... что это было? — прошептала Мелиса, её лицо было белым как мел.

— Иллюзия, — сухо ответила я. — Тень, подпитанная её остаточной магией и моей волей. Некромантия? В каком — то смысле. Но этого хватит, чтобы купить нам время.

Я повернулась к Тому. — Теперь о настоящем теле.

Он понял без слов. Кивнул Розье и Лестрейнджу. — Глубокое озеро. Через потайной ход. Чтобы не нашли. Никогда.

Они молча взяли безжизненное тело и скрылись в потайном проходе за книжным шкафом.

Я устало опустилась в кресло у камина, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место приходит леденящая усталость. Завтра начнётся новая игра. Но сегодня... сегодня я выиграла.

Том подошёл и сел в кресло напротив. Его взгляд был тяжёлым и пристальным. — Ты гениальна, Лилит. Твой расчёт... твоя жестокость... это бесценно. — Он помолчал, глядя на пламя. — Дамблдор не оставит это просто так. Он почуял кровь.

— Пусть почует, — тихо ответила я, глядя на свои руки. — Мы только начали. Минерва была предупреждением. Для него. Для всех. А следующий шаг... — я подняла глаза и встретила его взгляд. — Следующий шаг — осколок у Уизли. И все остальные.

В его тёмных глазах вспыхнул тот же огонь амбиций, что пылал и во мне. Мы понимали друг друга без слов. Два хищника в стае овец. Союз, скреплённый не дружбой, а взаимным признанием силы и общей жаждой власти.

Он медленно протянул руку через пространство, разделявшее наши кресла. Я не стала отводить взгляд. Его пальцы коснулись моей ладони — холодные, уверенные. Это было не прикосновение любовника. Это было прикосновение соратника, скрепляющее договор, страшнее любой клятвы. В этом прикосновении был весь наш будущий мир, тёмный, упорядоченный и безжалостный. И мы оба знали — назад пути нет.

* * *

Прошла неделя — вся в напряжённом, гулком молчании, будто сама древняя каменная кладка Хогвартса затаила дыхание. Гриффиндорцы, словно шавки Дамблдора, косо поглядывали на Лилит. А она… Она парила сквозь толпу, будто призрак, не замечая осуждающих взглядов и шёпотов, что, словно ползучий плющ, оплетали стены после смерти МакГонагалл. Это молчание было громче любого крика.

Я шла на собрание «Пожирателей смерти» — так Том с холодной иронией называл свой кружок. Наше последнее соглашение превратило эти встречи для меня в обязательный ритуал. Воздух в этом заброшенном крыле был сырым и вязким, пахнущим пылью и забытой магией. Единственный уличный фонарь за окном пробивал мутный жёлтый клин сквозь трещины в лакированном стекле, в котором копошились тени. Полная луна, поднимавшаяся над Чёрным озером, делала мою кожу зудящей, а нервы — натянутыми, как струны арфы. Я чувствовала её призыв где — то в глубине костей.

Кабинет, выбранный Томом, был под стать ему самому — величественный в своём упадке. Облупившиеся обои изображали поблёкшие сцены охоты, древние портреты в золочёных рамах дремали, отвернувшись. Сдвинутые к стенам столы образовали в центре узкий проход, напоминающий неф в соборе для тёмных дел. Пламя свечей, зажжённых невидимой рукой, колыхалось, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые силуэты.

Во главе импровизированного стола уже восседал Том. Он был бледен и неестественно худ, а глаза — такие тёмные, что, казалось, поглощают не только свет, но и сам воздух вокруг. Я прошла к своему месту по его правую руку. Моя бархатная мантия шуршала, словно живая, а в собранных в тугой узел волосах холодно поблёскивала заколка. На губах застыла лёгкая, отстранённая улыбка — щит против любопытных взглядов.

— Моя дорогая, — его голос был сладким, как яд безумного мёда, — я добыл то, что тебе было нужно. — Он едва заметно кивнул в сторону Доротеи, сидевшей в самом конце стола.

Та вскочила так резко, что её стул с противным скрипом отъехал по каменному полу. Звук впился мне в виски острым лезвием. Полнолуние бушевало в крови, превращая каждый раздражитель в пытку.

Доротея, миниатюрная и всегда безупречная, в мерцающем свете казалась призраком: черные как ночь волосы в строгой косе, широкие испуганные глаза. Она подошла, преклонила колено и протянула свёрток из грубой холстины, перетянутый шнуром. Я позволила себе ухмыльнуться — после нашей прошлой стычки она меня избегала, но от судьбы, уготованной Томом, не спрячешь.

Я приняла свёрток, положила на стол и развернула. Там лежал неприметные часы. От них веяло древностью и тайной; прикосновение холодило кожу, а где — то на грани восприятия чудился шёпот былых владельцев. Кажись где — то я слышала, что эти часы фамильная реликвия рода Уизли на них можно отслеживать жизнь или сметь всех родственников. И зачем такая вещь подростку? В прочем это не мля забота.

— Идеально, Том. Именно то, что нужно, — пробормотала я, не отрывая взгляда от переливающихся часов.

Доротея застыла в унизительной позе, смеси покорности и страха. Я намеренно не отпускала её, смакуя её дискомфорт. В воздухе повис тягучий шёпот, в котором теперь явственно читалась дрожь. Эти будущие Пожиратели смерти учились не только поклоняться силе, но и бояться её.

— часы, — я провела ладонью по поверхности, чувствуя, как под пальцами шевелится магия. — неприметные часы а внутри спрятан мой осколок… и кто же его и главное зачем засунул его туда?

Презрительная усмешка тронула мои губы. Ногтем я подцепила цепочку на шее и сняла тяжёлое кольцо с тёмным камнем. Металл был холоднее льда.

— Денницо, — позвал Том. Его голос вернул меня в реальность.

— Да, Марволо? — я подняла на него взгляд.

Его лицо в свете свечей казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. Лишь глаза, эти бездонные колодцы, жили своей тёмной, неистовой жизнью.

— Каков твой следующий шаг?

Я задумчиво покрутила кольцо в пальцах. Запах воска, пыли и страха витал в воздухе. За окнами выл зимний ветер с Террас, а полосы лунного света, словно призрачные решётки, ложились на стены. Восемь пар глаз жадно впивались в меня, затаив дыхание. Они жаждали зрелища, откровения, доказательства нашей мощи.

— Честно? Пока не знаю, — выдала я, и в комнате пронёсся разочарованный вздох. Но я тут же добавила, и мой голос приобрёл стальную твёрдость: — Сейчас извлеку то, что нам нужно, из этих часов. А потом… потом часы вернутся к своему законному владельцу. Незаметно.

Том неотрывно смотрел на меня. В его взгляде читалось не нетерпение, а жгучий, почти болезненный интерес. Что — то тёплое и липкое, похожее на одержимость.

— А извлечённый фрагмент? — спросил он, и его глаза сверкнули, как у хищника, учуявшего кровь.

Комната замерла. Я сжала кольцо в кулаке, ощущая его ответную пульсацию, и накрыла ладонью часы. Моя собственная магия, тёмная и беспокойная, отозвалась — не толчком, а резкой, болезненной судорогой. В ладони материализовался осколок. Не просто камень, а квинтэссенция тьмы, холодная и живая, тёмнее самой непроглядной ночи в Запретном лесу.

Мир на миг поплыл, заволокся кровавой пеленой. В висках забился набат, в ушах зазвенело. И я рассмеялась. Звук получился хриплым, разорванным, лишённым всякой теплоты.

— Так это не осколок ярости… — прошептала я, наклоняясь к своему отражению в полированной столешнице. Я видела, как мои зрачки расширились, поглощая радужную оболочку, пока глаза не стали чёрными, как смола. — Это осколок безумия.

Я подняла этот ужасающий взгляд на Тома, ожидая увидеть отшатывание, страх. Но на его лице расцвело нечто иное — чистое, безудержное восхищение. Он смотрел на меня так, будто я была его самым удачным и чудовищным творением. Это было куда страшнее простого страха.

Остальные присутствующие, казалось, перестали дышать. Я поднялась, и моё движение было резким, словно у раненого зверя. Мне нужно было бежать. Сейчас. Пока этот ледяной туман безумия, поднимавшийся из глубины осколка, не затопил всё окончательно.

Я швырнула кольцо с осколком на стол перед Томом. Оно зловеще звякнуло о дерево.

— Позаботься об этом, — мой голос звучал чужим, низким, исходящим будто из — под земли, — и о них. Чтобы ни у кого больше не возникло желания сунуть нос не в своё дело.

Я уже была у двери, пальцы впились в холодную резную панель. Он лишь медленно, почти царственно, кивнул. В его взгляде я прочла обещание и… понимание.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Я так тщательно скрывала свою природу, свой собственный раскол, а теперь сама вручила Тому Ри́ддлу ключ к ещё одной части моей души. Но сейчас это не имело значения. Весь мир сузился до одного невыносимого импульса — вырваться, выкричать, высвободить этот яд.

Я почти бежала по спящим коридорам, проскальзывала мимо бдительных портретов, не чувствуя под собой холодного камня. Только когда морозный воздух, пахнущий хвоей, снегом и тайной, ударил мне в лицо у опушки Запретного леса, я смогла сделать первый полный вдох. Ветви вековых деревьев, отягощённые шапками снега, скрипели на ветру, словно кости великана. Я шла глубже, пока не вышла на маленькую поляну, залитую призрачным, серебристым светом.

Здесь, в этом диком месте, за пределами школьных заклятий и людских суждений, можно было быть собой. Настоящей.

Я встала в центре, вдохнула ледяной воздух полной грудью — и закричала. Это был нечеловеческий вопль, в который я вложила всю скопившуюся магию, всю боль, весь гнев и страх. От него содрогнулась земля. Снег с поляны взметнулся в вихре, завихрившись в безумном танце, с сосен с грохотом обрушились ветви, подхваченные невидимой силой. Я рушила мир вокруг, потому что не могла разрушить хаос внутри.

Когда силы окончательно покинули меня, я рухнула на колени в искорёженный, искрящийся магией снег. Грудь пылала, в ушах стоял оглушительный звон. Но… стало тише. Туман в сознании рассеялся, оставив после себя леденящую, болезненную ясность. Однако энергии было ещё слишком много. Она требовала иного выхода — дикого, свободного, природного.

Я закрыла глаза и не стала сопротивляться. Я призвала это. Тоску по луне, зов крови, память мышц о другой форме. Это не было насилием — это было капитуляцией перед частью себя. Раздался глухой хруст, тепло сменилось всепоглощающим жаром, а затем — новым, незнакомым равновесием.

Теперь на снегу лежала не девушка, а стройная, черношёрстная волчица. Я потянулась, чувствуя невиданную мощь в каждой мышце, остроту каждого чувства — от запаха спящего под снегом мха до сердцебиения мыши за тридцать ярдов. И завыла. Долго, тоскливо, посылая свою печаль холодным звёздам.

И тут я его почуяла. Запах старости чернил, амбиций и тёмной магии. Повернув голову, я замерла. У опушки, прислонившись к дубу, стоял он. Том. Его высокую фигуру окутывала тень, но бледность лица и пристальный, всевидящий взгляд были отчётливо видны даже в этом свете.

Из моей волчьей груди вырвалось низкое рычание — предупреждение и вопрос одновременно. На мгновение наши взгляды встретились: бездонные чёрные глаза человека и светящиеся жёлтые глаза зверя. Затем инстинкт пересилил. Развернувшись, я бросилась в чащу, растворяясь в тени деревьев, оставляя за собой лишь цепочку следов на девственном снегу.

* * *

Том наблюдал, как её силуэт исчезает в лесной мгле. Он последовал за Лилит по пятам, движимым жгучим любопытством и смутной тревогой. Увиденное на поляне потрясло его до глубины души. Эта, первобытная сила, способная вызывать бурю одним криком… она была прекрасна. А затем трансформация. Это был не случайный, болезненный переход под принуждением луны, как у тех жалких оборотней, о которых твердят в «Ежедневном пророке». Это был осознанный, почти изящный акт метаморфозы. Она выбрала эту форму. Когда она успела научиться этому? После того нападения? Мысли метались, но под холодным фасадом его разума кипел восторг. Она постоянно превосходила его ожидания.

Вернувшись в подземелья Слизерина, он прошёл мимо гостиной, где у камина шептались его однокашники. Их тревожные взгляды скользнули по нему — он проигнорировал их, как игнорирует мебель. В его комнате воцарилась тишина, но покой не шёл. Отчёт Доротеи был краток: часы возвращены Уизли, всё чисто.

Том подошёл к окну, за которым бушевала зимняя ночь. Пальцы сжали в кармане холодный металл кольца с осколком. Тёмная сила пульсировала в нём, маня и пугая одновременно. Но мысли упрямо возвращались к ней. К Лилит. Её бегство было не слабостью. Это была стратегия. Она удалилась, чтобы сохранить контроль, чтобы не обратить свою ярость на них. Такой расчётливый инстинкт самосохранения… Это меняло всё.

Он не станет тем, кто загонит её в угол. Нет. Это было бы глупо и бесперспективно. Гораздо мудренее — ждать. Дать ей пространство, оставаясь при этом единственной постоянной в её меняющемся мире. Принять её дикую, двойственную природу, не осуждая, но и не выпуская из виду.

Накинув плащ, он вышел на пустынную террасу. Ледяной ветер с озера рвал полы одежды и бил в лицо. Он вглядывался в непроглядную тьму Запретного леса, туда, где скрылась тёмная волчица. Он будет ждать. Не со страхом, а с холодным, нетерпеливым предвкушение. Когда она вернётся — а она вернётся, — он встретит её не упрёками, а тем понимающим молчанием, которое ценится дороже слов. И тогда они смогут поговорить. О будущем. О могуществе. О том, что значит — быть не такими, как все.

Я слышал её ещё до того, как увидел — тихое шарканье среди голых корней, прерывистое дыхание, которое было скорее сдавленным рычанием, чем плачем. Лес в эту ночь казался особенно негостеприимным: ветви, будто костлявые пальцы, хватались за полумрак, а луна хищно выхватывала из темноты лишь серебристые прожилки на снегу. Я шёл по её следам не спеша, словно приближаясь к раненому фениксу. В кармане моей мантии тяжело лежало то, что я не имел права терять: осколки её сердца, завернутые в холщовый лоскут и скованные моими же заклятиями, чтобы не светиться. Но один из них — тот самый, что сводил Лилит с ума, — жил своей жизнью; он тихо гудел в глубине кармана, как тревожный колокольчик, напоминая о дьявольской опасности.

Я нашёл её в мелком овраге, заваленном хворостом. Она сжалась на земле в тёмный комок на белоснежном поле, её плечи подрагивали, будто каждое волокно её существа билось в тихой агонии. Остатки шерсти на её руках блестели влагой, а на губах застыли алые капли — то ли крови, то ли заклинания. Взгляд её был пуст и широк, и в этой пустоте бушевала целая буря.

Я снял с себя тяжёлый шерстяной плащ — не думая о пронизывающем холоде, — и накинул его на её сгорбленную фигуру. Ткань легла уродливым тёмным пятном, прикрыв дрожь. Не из любопытства, а из той странной, болезненной необходимости защитить то, что уже принадлежало мне по праву первого открытия.

— С каких пор? — спросил я, и мой голос прозвучал тише шелеста заиндевевшей листвы, но в нём была сталь. — С каких пор ты стала способна на это?

Она подняла на меня глаза. В них ещё плескались отблески звериного сознания, но голос, когда он прорвался, был человеческим, хотя и искажённым хрипотой:

— Это не твоё дело, Реддл.

Во мне всё сжалось — не от её слов, а от знания. Знания, которое жгло карман. Я сделал шаг ближе, и её тело напряглось, как тетива. В воздухе повисла невидимая дрожь, её дыхание стало резким, рваным. И тогда осколок в моём кармане дёрнулся, словно пойманная птица. Я почувствовал его немой вопль, и ледяное понимание обожгло разум: чем ближе я к ней, тем сильнее яд осколка действует на её сознание.

— Я храню их при себе, Лилит, — сказал я, потому что молчание теперь было хуже любой лжи. — Чтобы они не попали в чужие руки. Чтобы их не использовали… против тебя.

Она хрипло рассмеялась — звук был сухим и безжизненным, как треск ломающихся веток.

— Ты всегда всё контролируешь. Но это не гасит огня внутри.

Её рука — всё ещё больше похожая на лапу с длинными, острыми ногтями — дёрнулась. Она сорвала край плаща, и когти с противным шорохом распороли дорогую ткань. По моей спине пробежал холодный иглистый пот — не от зимнего ветра, а от полного осознания собственной беспомощности. Я мог заточить эти осколки в самом сердце василиска, обитающем в подземельях, мог утопить их в глубинах Чёрного озера… Но как уничтожить часть сердца, не уничтожив при этом самого человека?

— Отойди, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, и в этом было всё: и ярость, и мольба, и предостережение.

Я отступил на шаг. Гудение в кармане усилилось, превратившись в навязчивый, болезненный звон. Дыхание Лилит стало хриплым, будто её горло сдавила невидимая рука. Медленно, не сводя с неё глаз, я вынул злосчастный осколок. Он лежал на моей ладони — холодный, с неровными, будто окровавленными гранями, светился тусклым, нездоровым светом, как погребальная свеча.

Мысль молнией пронзила сознание: бросить его сейчас в снег, раздавить каблуком, навеки похоронить под вековым дубом. Одно движение — и всё может измениться. Но я вспомнил её другое лицо. То, каким оно было до всего этого: остроумное, насмешливое, озарённое пламенем общего амбициозного замысла в той самой заброшенной классной комнате. Это воспоминание стало тонкой, но неразрывной нитью, удерживающей мою руку.

— Я не отдам их никому, — прозвучало твёрже, чем я предполагал. — Я не позволю превратить тебя в чужое орудие. Я… не из тех, кто предаёт.

Её взгляд дрогнул. Всего на миг, но в этой трепетной тени мелькнуло что — то знакомое — отблеск прежней Лилит, девушки с умными, жадными до тайн глазами. Я не убрал осколок, но плотно сжал его в ладони, ощущая, как его вибрация жжёт кожу. Дистанция между нами превратилась в физическую пытку: каждый мой шаг вперёд усиливал её боль.

Отступив ещё дальше, я другой рукой вытащил из внутреннего кармана небольшой дубовый футляр, испещрённый рунами молчания. Я всегда носил его с собой — для вещей, которые должны были навсегда забыть о свете. Без лишних слов, резким движением я захлопнул осколок внутри. Заклятие сработало мгновенно, заглушив ядовитое излучение — не навсегда, но достаточно, чтобы дать ей глоток воздуха.

Она дёрнулась всем телом, как от удара током, и широко раскрыла глаза.

— Убери его… — её шёпот был едва слышен, в нём смешались отчаяние и приказ.

Я крепко сжал футляр, чувствуя, как дерево сопротивляется тёмной энергии внутри.

— Я не могу уничтожить его. Но я могу спрятать. Я могу быть тем замком, что стоит между тобой и всем миром, жаждущим этой силы.

Она не ответила. Только тишина, нарушаемая шепотом ветра в соснах и далёким, призрачным запахом дыма из замковых труб. Я опустился на колени в снег, не пересекая невидимую черту её пространства, и задвинул футляр глубоко под нависающий корень, в промёрзшую землю. Шепча древние слова охраны и забвения, я сковал место льдом и тенью, наложив печать, которую мог снять лишь я один.

Когда я обернулся, её взгляд уже не был полным ненависти. В её глазах, теперь снова почти полностью человеческих, мелькнуло что — то усталое, признательное и тут же спрятанное за привычной маской недоверия. Она сжала кулак, и по её телу пробежала последняя судорога.

— Пойдём. Я провожу тебя — сказал я, не как приказ, а как констатацию факта.

Она без слов позволила мне взять её под руку. Мы шли медленно, её шаги были неуверенными, а мои — твёрдыми. Запах дикости и боли от неё постепенно смешивался с холодным ароматом ночи и моего собственного решительного спокойствия.

Пока мы брели по тропе обратно к замку, чьи окна светились жёлтыми точками вдали, я понял, что перешёл Рубикон. Хранить эти осколки — значит нести вечное бремя, жить с бомбой в собственном кармане. Но в тот момент, глядя на её профиль, озарённый лунным светом, я знал — другого выбора для меня не существовало. Великие войны за власть и превосходство были ещё впереди. А сейчас была просто ночь. Она. Я. И ледяная тайна, спрятанная под корнями старого дерева, — тайна, которая могла как вознести нас на вершину, так и стать причиной нашего взаимного уничтожения.