Полное затмение (гет)

Buddy, you're an old man, poor man

Pleading with your eyes

Gonna make you some peace someday

You got mud on your face

Big disgrace

Somebody better put you back into your place

We Will Rock You — Queen

Чахлая трава хрустнула под ногами, когда он приземлился и быстро слез с метлы. Тонкс уже отвязывала чемодан Гарри, и Ремус подхватил его со второй стороны.

— Неплохо для человека, который не подходил к метле… сколько ты сказал, четырнадцать лет? — прищурилась она. Ремус отмахнулся, чувствуя, что краснеет.

— Не сейчас, не время.

Все это походило на дурно снятое кино, монтажер которого умел резать лучше, чем соединять. Время превращалось в ряд быстрых вспышек, будто в голове кто-то беспрерывно щелкал камерой: подвал дома на Гриммо, Сириус, пытающийся стащить его вниз по лестнице, потому что Ремус еле шел сам; план вывоза Гарри, над которым Тонкс и Грюм ругались так, что еще не ясно было, кто из них главный; ночное ледяное небо, примерзающие к древку руки, метла Сириуса, которая вела себя удивительно смирно, словно понимала, что сейчас не до игр. Гарри летел над ним, и Ремус видел его бледное лицо — напряженное и одновременно счастливое. Паранойя Грюма не давала им покоя и на обратном пути, они то и дело меняли курс, и ветер свистел в ушах, когда заходили на очередной вираж. Тело слушалось малейшей мысли. Он знал, что позже за это придется заплатить, но позже, позже, не сейчас — сейчас он следил за темным небом под ними, чтобы никто не подобрался незамеченным.

Расплата нагнала его, когда они, продорогшие до костей, втащили чемодан в прихожую, и Молли, уже ждавшая их, погнала всех на кухню. Ступенька лестницы вдруг пропала из-под ног, и Ремус завалился на перила, чтобы не рухнуть. Наверху послышался стук ботинок Тонкс, и он мгновенно заставил себя собраться.

Тонкс не оставалась в штабе на ночь, потому что дома ее ждала кошка, и Ремус вышел в прихожую проводить ее (и убедиться, что портрет миссис Блэк не разбудят второй раз за вечер).

— Точно не хочешь остаться? — он прислонился к косяку, сунув так и не отогрешиеся руки в карманы. Тонкс помотала головой.

— Кларисса и так скоро перестанет выпускать меня из дому. Не переживай, я… — тут ей в голову словно пришла мысль, но она не договорила и махнула рукой: — В общем, до завтра, Ремус.

На Гриммо теперь было не протолкнуться, и Ремус начал оставлять свою рабочую одежду в конторе — а после смен вместе с мальчишками обливался водой из бочки и следил вполглаза, чтобы они не залепили друг другу глаза пеной. Все это, конечно, не могло длиться вечно: он продолжал приходить пропахший дымом и с углем под ногтями и знал, что рано или поздно Молли прижмет его к стенке и потребует объясниться, что происходит. Но до тех пор Ремус не собирался давать никому подсказок, чем он занят — дети шептались, что он уходит по делам Ордена, и он не спорил с этими слухами.

Лето перевалило за свою середину, и люди стали задумываться о надвигающихся холодах. Заказы на чистку дымоходов повалили один за другим, и порой Ремус появлялся дома только к ужину, и то с опозданием. Помня свой успех в доме Флинта, он просился на любой вызов, где не хватало мастера — Кевин не отказывал, и в итоге старания увенчались успехом: в один из дней их вызвали в квартиру каких-то родственников Эйвери, а спустя неделю (Ремус не верил своему счастью, как бы парадоксально это ни звучало) в контору обратился Корбан Яксли, потребовав «самых надежных рабочих». А когда работы не было в конторе, ее с лихвой хватало в доме. Дом Блэков сопротивлялся отчаянно, словно пыль и паутина были частью фамильной гордости Блэков. В один из дней, не успел Ремус еще подняться с пола после своего обычного утреннего падения, в его дверь постучали, а затем на пороге выросла Молли с длинной деревянной ложкой.

— Ремус, милый, прости, но у нас небольшое происшествие! — заявила она с той убийственной бодростью, которая свидетельствовала, что Молли встает и ложится слишком рано для нормальных людей. Ремус оторопело протер глаза:

— Какое происшествие?

Вместо ответа где-то раздался визг Гермионы и Рон сказал такое слово, за которое Молли могла очень рассердиться. В следующую секунду Ремус, оскальзываясь на свежевымытом (в восемь утра?!) полу, бежал за ней на звуки разрушения.

Разрушение происходило на третьем этаже, где спали дети. Большие напольные часы, которые вчера вытащили из одной спальни, чтобы освободить пространство, гудели — а обои напротив них были исцарапаны и висели клочьями. Прямо под ними на полу валялись шестеренки и иные хищно блестевшие металлом запчасти. Из ближайшей комнаты торчали головы Джинни и Гермионы; последняя подавала советы:

— Попробуй контрзаклинание!

— Пробовали! — огрызнулся Джордж, засевший в засаде за углом коридора.

— Попробуй Офферо! — Гермиона, судя по лицу, откровенно жалела о невозможности самой взять в руки палочку, как бы она ни спорила об этом с близнецами. Джордж уже начал произносить заклинание, но часы громко хлопнули дверцей, на секунду напряглись, и в следующую секунду Джордж поспешно спрятался за углом — тяжелый латунный валик врезался в стену в полудюйме от того места, где было его плечо.

— По коридору не пройти, — сообщила Джинни, заметив Ремуса. — Бросаются в каждого, кто пытается.

— Да, я вижу… — он потер виски и попытался подступиться к часам сбоку. И едва успел пригнуться, когда стрелка часов выстрелила прямо ему в голову. — …Ясно. Странные звуки — стук, треск, щелканье, смех… о, доброе утро, Гарри. Ты вовремя.

Гарри, сонно протиравший очки, высунулся из соседней с женской спальни, и ему тоже пришлось пригнуться.

— Они тикают, как сумасшедшие, — проворчал Рон, видимо, прятавшийся за углом вместе с Джорджем. — Спать невозможно.

Ремус предпринял еще одну попытку подобраться к часам; на этот раз он предусмотрительно пригнулся заранее. Первый защитный барьер разлетелся вдребезги, и Ремусу с помощью близнецов пришлось поставить сразу три и Чары Помех заодно. Пока Фред и Джордж удерживали поле, не давая часам буянить, Ремус вскрыл заднюю стенку и заглянул в механизм.

— Сигнальные чары, — объявил он, увидев, что остальные с любопытством тянутся ближе. — Должны срабатывать на враждебно настроенных, но, видимо…

— Мы здесь все угроза для традиций Блэков, — мрачно буркнул Гарри, поглядывая у Ремуса из-за плеча. Тот быстро кивнул:

— Да. Попробую остановить, нужно понять, на чем завязан контур. Придержите их, пожалуйста.

Узел контура Ремус, поковырявшись в механизме со всех сторон, нашел на маятнике. Он разомкнулся с громким щелчком — и часы замерли, перестав тикать. Дети собрали разлетевшиеся по коридору детали, но, когда Ремус привел механизм в порядок и собрался заводить часы, на всякий случай отодвинулись подальше. С хрипом шестеренки и колесики закрутились, и раздалось приличное негромкое тиканье, положенное всем нормальным часам. Ремус удовлетворенно выдохнул, а затем заметил, какое время показывают часы. Если они не врали, он уже должен был выходить из дома. Не слушая благодарностей Молли, он рванул вниз, тут же столкнулся с Гарри, неловко рассмеялся и поспешил исчезнуть еще быстрее.

Каждый раз рядом с Гарри у него начинало неприятно давить в груди, и ему хотелось оказаться в другом месте. Может быть, этого не случалось бы, если бы за прошлый год он хоть раз навестил его. Боялся. Опять боялся — а чего? Даже Сириус рискнул, чтобы встретиться с Гарри, а Ремус, как всегда, отсиделся где-то на дне и не мог себе этого простить. Даже не написал ему… Ремус на секунду стиснул лицо мокрыми ледяными ладонями, потом быстро выдохнул и вылетел обратно в коридор, торопливо хлопнув дверью.

В кухню уже стекался народ: Артур читал утреннюю газету, Сириус лениво варил кофе, в углу стола клевала над чашкой Гестия, вернувшаяся с ночного дежурства. Пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания, Ремус выдернул с общей тарелки пару тостов, подцепил бекон и, сунув импровизированный сэндвич себе в зубы, так же тихонько поспешил к выходу, но…

— Ремус, ты же не завтракал! — всплеснула руками Молли. Ремус, которого от мира свободы отделяла только входная дверь, даже не замедляясь, помахал сэндвичем:

— Почему? Вот, завтракаю.

— Ремус Джон…

— Извини, Молли, я опаздываю, до вечера!

Он выскочил из дома и помчался к ближайшей подворотне, откуда всегда аппарировал, чувствуя себя сбежавшим с уроков школьником — одновременно глупо и смешно.

В задней комнате конторы стоял гул, неожиданно громкий для утра рабочего дня, и Ремусу это не понравилось. Махнув Кевину, он протиснулся внутрь, и мальчишки тут же прыснули по углам в разные стороны.

— Доброе утро, что-то случилось? — Ремус, придерживая портфель, осмотрел их виноватые лица, внутренне готовясь к любой катастрофе. Ларри, как старший, решил взять ответственность:

— Проф, мы тут… Мы забирали одежду из прачечной, которую им отдали на днях, а на обратном пути встретили этих…

— Угольщиков, — зло вставил со своей лавки Том, у которого под глазом красовался свежий синяк. Остальные потирали кулаки.

Угольщиками в конторе называли рабочих из угольной лавки Крэгги, которая тоже держала нескольких парней для чистки каминов: все они были возраста Ларри, тощие и злые, как недокормленные собаки, и гордились тем, что уже ходят в мастерах. Крэгговские угольщики были одной из главных причин, почему Нед и Микки так рвались в трубы — угольщики задирали их при каждом удобном случае.

— И?.. — мягко спросил Ремус, осматривая мальчишек. Про себя он молился, чтобы синяк Тома был худшим, что с ними случилось. Ларри вздохнул:

— Ну и они отобрали у нас сумку с одеждой и…

Он мотнул головой в сторону печки, где неожиданно для утра горел огонек. Перед огнем растянули замызганную тряпку, в которой Ремус узнал свою куртку.

— Простите, Проф, они бросили сумку, а тротуар был мокрый, а я не успел…

— Не надо, — влез Нед, — ты Тома держал, а то они бы его точно отлупили!

— Да не отлупили бы! — взорвался Том. — Еще кто кого отлупил бы, я их…

Он неловко умолк и уставился в пол, ковыряя ботинком доски. Остальные тоже молчали, не глядя на Ремуса. Ремус пожал плечами:

— Ну, в таком случае мне повезло, что на улице солнце — быстрее высохнет. Ларри, что сказал Кевин?

— Срочный вызов в Дублин, подозревают кладку пепламбы в трубе.

— А чего мы тогда ждем? Берите инструменты, я догоню.

— Есть, Проф! — Ларри, все еще с остатками вины на лице, схватил шомпол и принялся подгонять остальных. Ремус торопливо натянул на себя рабочее, не без дрожи влез в куртку — влажный ворот холодил шею — и побежал за остальными.

На вызов в Дублин они успели в тот самый последний момент, когда опоздание на несколько секунд уже грозило бы огромными неприятностями. Кладка камина в том месте, где пепламбы отложили яйца, уже так раскалилась, что деревянная обшивка начала чернеть и тлеть. Ремус, бережно складывая замороженные яйца в ведро, ругал себя на все лады, что не спросил о деле в первую очередь. Перчатки из драконьей кожи, которые у них с Ларри были одни на двоих, уже так истончились, что руки прекрасно чувствовали жар и упираться в стену приходилось с большой осторожностью. Влажные рукава чиркали по нагретым кирпичам, и Ремусу казалось, что он попал в горячую парильню — только шансов выйти из нее чистым у него не было никаких. Выбравшись из камина, он прежде всего сдернул перчатки и принялся дуть на запястья: они покраснели, словно он работал в горячей воде. Том обеспокоенно посмотрел на него:

— Проф, вы как? Помочь?

— Да нет, нет, все нормально. Кладка снаружи не повреждена?

Кладка была в порядке, и Ларри уже спускал с крыши страховки — работали в маггловском районе, и на нем был потрепанный комбинезон ремонтника, чтобы не привлекать внимания. Пока Ремус пытался унять боль в запястьях, Нед старательно, держась очень вежливо и деликатно (он был сиротой, но жил с каким-то студентом-магглом и считался в бригаде «благовоспитанным») объяснял хозяевам, как понять, что в трубе завелась пепламба:

— …Видите, мэм, сэр, здесь осталась тоненькая линия из пепла? — указывал он на пол возле плинтуса. — Обычно по ним можно выследить, откуда змея взялась, где отложила кладку, и где спряталась, чтобы почить с миром. Если вы пойдете по пеплу, то обязательно обнаружите кучку пыли, в которую превратилась пепламба.

Хозяева — респектабельная ведьма в летах и ее муж, седеющий чародей — смотрели на него с легкими улыбками: вежливо, но немного снисходительно, как смотрят взрослые на ребенка, хвастающегося рисунком.

— Мы будем знать, спасибо, молодой человек, — кивнула ведьма, и Нед раздулся и покраснел от гордости. Чародей обернулся к Ремусу:

— У вас очень образованные помощники, мистер Хауэлл.

Ремус положил руку на плечо Неда и ответил тоже вежливой улыбкой:

— Они очень быстро учатся — скоро станут мастерами, и мне придется отойти в сторону.

Краем глаза он заметил шорох, и почувствовал на себе встревоженный взгляд Неда, но проигнорировал его. Чародей стал улыбаться чуть менее вежливо и чуть более живо.

— Не сомневаемся… Возможно, у вас есть еще какие-то советы насчет пепламб? Очень не хотелось бы в следующий раз проснуться и увидеть, что дом уже горит.

— Нет, кажется, больше ничего — Нед прекрасно все объяснил, я сам не сказал бы точнее.

Хозяев это свидетельство успокоило, и они, расплачиваясь, добавили сверху, заявив, что приятно иметь дело с профессионалами, которые не скупятся на рекомендации. Нед был героем дня, ребята коллективно решили, что он имеет полное право задирать нос до самого вечера.

— Угольщикам такое точно не снилось, — с мрачным торжеством заключил Том. — Слышал я, как они со своими заказчиками общаются, их не гоняют только те, кто сами еще хуже.

Мальчишки дружно засмеялись, чувствуя, что справедливость в мире все-таки существует. Только Нед, несмотря на гордость, казался обеспокоенным, и, уже позже, между заказами, когда они собирали инструменты в очередном коттедже, он обратился к Ремусу:

— Профессор, а вы правда думаете, что мы скоро сможем стать мастерами? — в его голосе не было слышно особой радости. Ремус удивленно пожал плечами:

— Да, думаю. Вы с Микки прекрасно справляетесь, и, как только будете готовы, я сразу поговорю с Кевином о вашем экзамене.

— А… — Нед замялся, затем, небывалое дело для него, покраснел, и смущенно, будто спрашивал о чем-то неприличном, пробормотал: — А как же вы?

— Я не пропаду, Нед, — улыбнулся Ремус. — Кевин уж точно не оставит меня без работы — буду учить Джейми, а потом, может, меня возьмут в другую бригаду…

Нед смотрел на него с тревогой, и его зрачки метались по лицу Ремуса, как пойманная в клетку птица. Он, казалось, хотел сказать что-то еще, но промолчал.

Они провозились с заказами до самой темноты и возвращались в контору по сгущающимся сумеркам. Косой переулок был ярко освещен, и даже не все прохожие шарахались в сторону, когда они, чумазые, но смеющиеся и довольные, проходили мимо. Возле Флориш и Блоттс задержались ненадолго, когда какой-то ученого вида карапуз упросил маму позволить ему подержаться за пуговицу Ремуса — он вычитал в своей книге, что потрогать трубочиста — к счастью. Мама, держа его на руках, улыбнулась Ремусу:

— Спасибо, сэр, — ее сынишка сжал черную ладошку в кулак со счастливым видом и твердым намерением больше ее не мыть, написанном на всем своем круглом личике. Ремус подмигнул:

— Счастье никогда не лишнее. — Губы сами растянулись в улыбку — не тонкую, закрытую, которая была у него дежурной на все случаи, а широкую, непривычно открытую. Щеки, липкие от сажи, щипало, но Ремус впервые за день чувствовал себя почти человеком.

С компенсацией такой хорошей минуты жизнь решила не тянуть, и расплата нагнала их буквально у самых дверей конторы. Рабочий вход, для трубочистов и претендентов на роль таковых, был на самом стыке Косого и Лютного, и отлично просматривался из окон лавки Крэгги, возле которой обязательно всегда болтался кто-то из «мастеров».

— О, смотрите, — процедил один из них, заметив мальчишек. В пальцах у него тлела короткая трубка. — Профессор Хауэлл и его цирк дрессированных щеночков.

— Завали, Паук, — лениво огрызнулся Ларри, — у дрессированных щеночков хватает мозгов не курить рядом с угольной лавкой — а вот тебя явно жизнь извилинами обделила.

— Ларри, — Ремус коснулся его рукава, — не надо, вам еще возвращаться по домам, и я хочу, чтобы вы вернулись целые.

— Правильно, Ларри, слушайся папочку, — ввязался дружок Паука, долговязый Змей, у которого на поясе болталось с десяток защитных амулетов. — Может, он тебе конфету даст за послушание.

— Нарываешься на неприятности, Змей, — процедил Том. Он со звоном бросил щетку на мостовую и полез вперед всех. — Думаешь, мы слишком трусливые, чтобы врезать вам? Ваши рожи давно так и просят, чтобы их подправили, скажи еще только про Профессора слово, и я тебя…

— Ты меня? — захохотал Змей, складываясь пополам. Смех у него был визгливый, как расстроенная флейта, в которую дунули посильнее. — Что ты сделаешь? Зачитаешь инструкцию, как правильно страховочку пристегивать? Хоть не позорься, Томми.

Лицо Тома залилось краской, как переспелый гранат, он зашипел, как дворовый кот и точно кинулся бы на Змея, но Ремус сгреб его за ворот и оттащил назад волоком:

— Достаточно, Том. А вы двое, послушайте меня внимательно, будьте добры, — он поднял взгляд на угольщиков. Те, посмеиваясь, уставились на него, но смешки быстро застряли у них в горле. — Если еще раз я услышу, что вы нападаете на мою бригаду без всяких причин, я пойду прямо к мистеру Крэгги и попрошу его прочесть вам лекцию об этичной конкуренции.

Угольщикам не понравился его тон, но показать себя слабаками при мальчишках они не могли и отчаянно делали хорошую мину при плохой игре (мина получалась такая себе).

— Пойдешь, говоришь? — в напускным пренебрежением фыркнул Паук. — Да ты блефуешь, старик, никто тебе не поверит.

Ремус молча расстегнул карман куртки и вытащил зеркальце.

— Уверены, джентльмены?

Он щелкнул по стеклу; оттуда послышались голоса бригады и звон инструментов — это была самая первая запись из поместья, когда чары услышали их уход. Дав угольщикам послушать ровно столько, чтобы не попасться на фальшивости своих доказательств, Ремус сунул зеркальце назад. Угольщики, теперь больше похожие на двух мокрых дворняг, обруганных хозяином, избегали его взгляда. Довольная бригада прошествовала мимо них в контору. Кипел только Том:

— Проф, ну зачем вы! Ну, дал бы я ему промеж глаз, может, что и понял бы, гад, — пыхтел он, стаскивая куртку и посыпая все вокруг черной пылью.

— Потому что насилие — не выход, Том, — устало объяснял Ремус. Он тер руки мыльной щеткой, склонившись над умывальником. Влажная от пота майка пристала к спине, вдоль позвоночника с мерзкой щекоткой катились все новые капли, даже веки были липкими, и он держался из последних сил.

— Ты думаешь, Змей просто стоять будет и ждать, пока ты его поколотишь? — буркнул Ларри, чистивший шомпол. — Он тебя так разукрасит, что ты щетку потом не сможешь держать — и кто из вас после этого дурак?

Том надулся и поджал под себя ноги.

— Ларри прав, — кивнул Ремус. Влажное полотенце легло ему на шею, приятно холодя кожу и возвращая способность к сочинению сложноподчиненных выводов. — Но, кроме того… Крик, кулаки — все это вам не на руку, это все равно, что сказать «я сдаюсь». Они питаются вашим гневом, я знаю Том, они первые начинают, и они это заслужили, наверное, но, — он тяжело опустился рядом с ним на лавку и коснулся острого плеча Тома, горячего и шершавого от постоянной работы, — не кормите их. Не дайте им знать, что они вас разозлили — они будут только расти, как…

— Как дементоры от горя, — подсказал Микки, а Ремус кивнул:

— Да. Но дементоры далеко от нас, а угольщики — здесь, и они намного опаснее, чем кажется. И я прошу вас, вас всех — не давайте им кормиться вами. Они этого не стоят. Ладно, Том?

Том недовольно дернул плечами и пробубнил что-то себе под нос, но потом с усилием кивнул. Остальные поддержали его. У Ремуса в животе мерзко заворочалось что-то холодное и склизкое, как остывший нагар. Похлопать по плечу, поддержать мальчишек, по сути, почти чужих для него, и, возможно, не так нуждавшихся в его советах, как он себя тешил, было проще, чем хоть раз по-честному посмотреть в глаза Гарри и не попытаться сбежать. Ему было противно от самого себя.

Ремус теперь постоянно задерживался, приводя себя в порядок и, когда он наконец начал переодеваться, в комнате остался только Ларри, возившийся с инструментами; его грязное лицо маячило прямо за плечом Ремуса в щербатом зеркале.

— Не забудь помыться, пожалуйста, — попросил он негромко. Ларри фыркнул, но без злости:

— Ну вы чего, Проф, я ж не вчера родился.

— Прости, старая привычка. — Повисла тишина, пока Ремус возился с пуговицами на рубашке. — Ларри, можно тебя попросить кое о чем?

— А что такое?

— Если… — он заставил себя обернуться и посмотреть на Ларри прямо, — если со мной что-нибудь случится: я заболею, меня уволят, что угодно… позаботься об остальных.

Ларри поднял голову и даже глаза потер от удивления:

— Проф, вы головой не ударились? Вы ж не собираетесь помирать, правда?

— Пообещай мне, Ларри, — настаивал Ремус. — Обещай, что позаботишься и не дашь им пропасть.

— Обещаю, конечно, вы за кого меня держите, будто я сам не понимаю. Слушайте, Проф, — он отложил инструменты и развел руками, — не так все страшно.

— Страшно. Вас здесь быть не должно, вас всех — вы должны учиться магии, а не тому, как правильно щетку держать и как не дать себя обсчитать в лавке…

— Да ну бросьте, вы же сами знаете, что разлитое молоко назад не соберешь, сами нам говорите. Нам надо на ноги встать, а там… там и учиться можно, лишь бы деньги были и земля под ногами твердая. Вы это все не хуже меня понимаете.

Ремус прекрасно понимал, что Ларри прав — но принимать такой порядок вещей его сердце категорически отказывалось и болезненно ныло, словно кто-то воткнул в него ржавый гвоздь. Ларри, должно быть, почувствовал это, потому что улыбнулся мягче обычного:

— Если что-то случится, я не дам им пропасть. Я сам почти мастер, как только со мной начнут считаться, я обязательно… Но вы же точно не собираетесь на тот свет, Проф? Рановато вам еще!

— Спасибо, будем считать, что ты сделал мне комплимент, — усмехнулся Ремус, перекидывая куртку через плечо. — Из тебя выйдет хороший мастер, Ларри — но волшебник, я уверен, еще лучше. Доучись обязательно.

Он толкнул дверь и собирался уже выходить, но отвлекся на какое-то движение в окне — к своему же счастью. Сквозь мутное стекло он увидел фиолетовую лохматую стрижку и знакомый вздернутый нос. Рука сама собой дернулась от двери как ошпаренная.

Ему хватило их встречи в штаб-квартире и одного-единственного падения Тонкс, чтобы догадаться, кому он не дал покалечиться в Оленьих Рогах. Хвала Мерлину, в тот раз на нем было столько сажи, что его не узнал бы и родной отец. Тонкс ни о чем не подозревала, и чем дольше это длилось, тем лучше — остатки его достоинства держались только на бараньем упорстве и той насмешливости, с которой Тонкс называла его скучным и слишком серьезным. Глупо, ребячливо, но Ремус хотел остаться в ее глазах «отставным профессором», бедным, но приличным человеком, чем признать, что он ползает по трубам за гроши.

— Что там?

— Да ничего… — пробормотал Ремус, совсем невовремя краснея. — Показалось.

— Знакомая ваша? — Ларри нарисовался у окна, будто притянулся Манящими чарами, и уставился на Ремуса во все глаза. — Да ну, вот эта аврорша? Я вижу, вы на нее пялитесь!

— Я не пялюсь! Я… оцениваю обстановку.

— Ну да. Конечно, — у Ларри на лице было довольство кота, который видит ужас в глазах хозяина, прежде чем сбросить на пол стакан. — Обстановку того, какова вероятность, что она вас увидит. А она красивая кстати.

— Ларри, еще одно слово и я…

Ларри заржал и подмигнул ему. Красный и возмущенный Ремус дождался, пока Тонкс исчезнет из виду, и оставил его хихикать в одиночестве.

На Гриммо теперь постоянно было непривычно шумно от войны, которую гордо окрестили «генеральной уборкой». Бойцами на передовой стали все младшие Уизли, Гарри, Гермиона и Сириус — практически никто из них не испытывал особого восторга от того, чем они занимались, хотя Молли и пыталась поддержать в них боевой дух напоминанием, что они тоже трудятся на благо Ордена. Портреты на стенах от усердия бойцов с пылью и магическим хламом стонали в пять раз громче, а миссис Блэк и вовсе заводилась с полоборота, посыпая всех отборной бранью минимум раз в день.

Ремус в какой-то мере даже радовался тому, что работа требует от него задерживаться, потому что, стоило ему появиться в поле зрения Молли, как она начинала вести себя так, будто он был еще одним ее сыном, потерявшимся на последние лет десять — и, судя по тому, как Билл каждый ужин спасал от нее свои волосы, это было не так уж далеко от правды. В глубине души Ремус признавал беспокойство Молли совершенно справедливым и оправданным: в те редкие моменты, когда в зеркале он мог увидеть себя, а сажу человекообразной формы, сам себе он казался запущенным студентом перед экзаменами, который может только работать, а всякую чепуху вроде заботы о себе откладывает «на потом», что в переводе со студенческого означает «никогда». Однако все это вовсе не значило, что нужно было сажать его на табуретку, как мальчика, и стричь! Ремус клялся себе, что сам пострижется. И приведет в порядок скудные остатки своего гардероба, павшего в бою с неблагодарной работой трубочиста — в нем оставалось всего две смены одежды, достаточно приличной для выхода в люди. У него были кое-какие сбережения, и ему давно пора было перестать сидеть на них, как дракону на куче злата, и дойти до ближайшего магазина подержанной одежды. Каждое утро он обещал себе, что сделает это вечером. Вечером он обычно был слишком усталым, чтобы думать о чем-то кроме ужина и лорда Волдеморта — а потом наступало новое утро, и все начиналось опять.

Разумеется, Молли это не нравилось. Ремус готов был поклясться, что она следит за ним. Он прикидывался, что не замечает хищных взглядом, которых она кидает на его шевелюру — сзади волосы стали уже настолько невыносимы, что он тайком попросил у Джинни резинку и стягивал их во время работы и за ужином, умело изображая человека, контролирующего ситуацию. Внимание Молли это нисколько не усыпляло, и она то и дело пыталась застать его врасплох.

— Ты очень много работаешь, дорогой, — замечала она, пододвигая к нему печеную картошку, словно Ремуса морили голодом примерно полжизни. — У тебя, наверное, устают глаза, ты все время так щуришься…

Ремус мгновенно переставал щуриться сквозь челку и улыбался самой невинной улыбкой, так что Сириус прыскал в свой кубок с вином.

— Не беспокойся, Молли, я в полном порядке, это… старые привычки. — После этого он поскорее переводил разговор на что-нибудь другое и, каких бы трудов ему это ни стоило, не трогал волосы, пока не исчезал из-под ее бдительного ока.

Обычно, возвращаясь с работы, он успевал скрыться в ванной, прежде чем ему начинали задавать неудобные вопросы — но сегодня определенно был не его день. Не успел Ремус еще закрыть за собой входную дверь на все замки, мимо проскочили Фред и Джордж с обеспокоенными, но нисколько не виноватыми лицами.

— Лунтик, бегите, — посоветовал Фред на ходу. — Если мама поймает вас, вам конец.

— Что случилось? — нахмурился Ремус. Джордж ухмыльнулся:

— Наземникус опять пытался протащить в дом какую-то партию краденого, она в бешенстве — если увидит, что вы нанесли грязи…

Ремус глянул себе под ноги и выругался — от его ботинок остались черные следы.

— Мы обещаем вас откопать потом, — торжественно пообещал Фред, они с братом сдавленно захохотали и поспешили убраться прочь, потому что отдаленные раскаты материнского гнева из кухни предупреждали о надвигающейся каре небесной. Ремус быстро прикинул и, решив, что становиться опальным приемным сыном Молли он точно не хочет, последовал примеру близнецов.

Зеркало в ванной фыркнуло, едва его нос показался в стекле.

— Я на твоем месте уже сдох бы со стыда, — едко заметило оно, пока Ремус с раздраженным рычанием пытался стянуть ботинки; те липли к ступням и пекли так, будто внутрь залили горячей смолы.

— Я на вашем месте не раздавал бы советов тем, кто в них очевидно не нуждается, — сквозь зубы пробормотал Ремус, не оборачиваясь. Зеркало в ответ издало неприличный звук.

— А еще у тебя за ушами грязь остается.

— Я мою уши.

— Это ты так думаешь, — зеркало упивалось собственным злорадством. — Поверь тому, кто видит тебя — ха! — насквозь.

Ремус наконец избавился от ботинок и носков и с тихим стоном облегчения опустил горящие ступни на холодную плитку.

— Тогда, я думаю, вам точно видно, что я собираюсь с вами сделать.

— Э, э, оборотень, ты чего, — в голосе зеркала проскользнули нервные нотки. — Ты не дури давай, понял? Не дури, я говорю…

— Спасибо за совет, именно этим я и займусь, — не обращая внимания на ворчание, он приподнял зеркало и аккуратно развернул его стеклом к стене. Негодующий вскрик захлебнулся и превратился в тихое гудение, словно раздразнили осу. Внизу Молли громко вопрошала воздух, кто наследил в прихожей; Ремус поспешно повернул задвижку на двери. Сегодня точно не следовало попадаться под горячую руку — не то как бы она не перешла от намеков к действию, и тогда он окажется обрит налысо.

Он рискнул выбраться наружу только после того, как убедился, что гроза не возобновляется уже минут десять. Подхватив свои злосчастные ботинки (он обтер их влажной тряпочкой и даже смыл всю сажу с подошв) Ремус как вор проскользнул в свою спальню. Ужасно хотелось есть, но до ужина было еще далеко, и он решился испытать судьбу еще раз, воспользовавшись минуткой, когда Молли по какому-то делу поднялась к детям. Портреты косились на него — и не только портреты:

— Ремус, ты чего? — звонкий голос Тонкс парализовал его, и Ремус застыл с рукой, запущенной в банку печенья. У него в голове встрепенулась было слабая надежда, что Тонкс примет его в полумраке кухни за мебель и уйдет, но тут она увидела банку. — О, печенье!

— Тише! — взмолился Ремус, в отчаянии глядя, как она вытаскивает печенье, по пути задевая кастрюлю, так что та заскрежетала по столу. — Молли услышит, а ты знаешь, как она ненавидит, когда едят перед ужином.

— До сих пор поверить не могу, что ты ее боишься, — хихикнула она. Ремус зыркнул на нее, и она прикрыла рот ладонью. — Серьезно, ты же не ее сын.

— Это ты ей попробуй объясни… Черт!

Молли, отвечая кому-то наверху, спускалась назад. Ремус лихорадочно хлопнул крышкой (слишком громко), запихнул банку на место и рванул к кухонной двери — однако голос был слишком близко. Сердце вдруг заколотилось быстрее, он почувствовал, как кровь прилила к голове, а мысли стали трещать и обрываться на полпути. Из кухни вела еще одна дверь, узкая и старая; недолго думая, он дернул Тонкс за руку:

— Сюда!

Они вдвоем кое-как втиснулись в крохотный непроглядно темный чулан, и секундой позже шаги Молли раздались в кухне. Ремус, привалившись к стене, тяжело дышал. Он только сейчас понял, какую глупость совершил, и тихо радовался, что Тонкс не видит в темноте его краснеющего лица. Спрятался в чулане, как мальчишка — и даже не от своей матери!

— Ты где? — прошептала Тонкс. Она шевельнулась, и ее рука заехала Ремусу в глаз. Он сдавленно ойкнул. — Прости… Люмос.

Слабый свет выхватил из темноты кучу рваного тряпья, в котором что-то поблескивало. Ремус, присев на корточки, приподнял ближайшую тряпку, похожую на обрывок старого одеяла, и вытащил старый тяжелый медальон.

— Он вроде лежал где-то в гостиной… — Тонкс наклонилась ближе, чтобы рассмотреть. — Я думала, его выкинули, как и все остальное.

— Кое-кому очень не нравится, что мы выкидываем вещи, — тоже шепотом отозвался Ремус. Задумчиво повертев медальон, он оглянулся. Рядом в тряпье виднелись края колдографий с разбитым стеклом — Сириус нещадно вынес их все из гостиной и побросал в мешок у него на глазах. Женщины на колдографиях смотрели на него с нескрываемым презрением. — Кажется, мы нашли убежище Кикимера.

— У тебя под ногами дохлая мышь, — хладнокровно сообщила Тонкс. — Я чую ее даже отсюда. Не знаю, как Кикимер, а я бы точно рехнулась, если бы всю жизнь прожила в таком месте. Какие же уроды…

Ремус был с ней совершенно согласен: если некоторые чистокровные маги, пусть и не освобождая своих эльфов, обращались с ними как с членами семьи и заботились настолько, насколько умели, Блэки не утруждали себя беспокойством о жизни тех, кто обеспечивал их собственную. Сам Кикимер, никогда не упускавший повода обозвать Ремуса грязным зверем, был ему неприятен, и все же его бытие в доме хозяев не могло не вызывать сочувствия, только усиливавшегося от мысли, что свобода нисколько не облегчила бы его участи.

— Ну, теперь мы, во всяком случае, знаем, куда пропадает фамильное барахло. Скажем Сириус, пусть разбирается?.. Твоя рука!

Ремус непонимающе уставился на нее, но в этот момент ладонь, которой он вс еще сжимал медальон, словно укололи булавкой. Кожа покраснела, от металла поднимался тонкий дымок. Шипя и кусая губы, Ремус размотал цепочку и сбросил медальон назад в кучу тряпья.

— Серебро, — догадался он, глядя на обожженную ладонь. — Возможно проклятое. Да, скажем Сириусу — не хочу, чтобы Кикимер покалечился от чего-то, что он сюда притащил.

— А серебро для тебя правда опасно? — лицо Тонкс тут же стало пунцовым и виноватым — она пожалела о своем вопросе. Ремус махнул рукой, чтобы она не переживала:

— Не очень. Убить меня серебряной пулей не получится, если ты об этом — считай, что у меня на него пожизненная аллергия с обострением раз в месяц…

— Прости, я…

— Все в порядке, Тонкс, правда, я не обиж…

— Кто там прячется по шкафам? — резкий голос напомнил им, где они находятся. — Фред, Джордж, опять вы?

Ремус и Тонкс дружно ойкнули, когда дверь распахнулась, и невысокая, но крайне внушительная фигурка Молли заслонила свет очага. Ее лицо вытянулось от удивления.

— Тонкс? Ремус? Что вы тут делаете?

— Мы нашли комнату Кикимера, Молли, — Ремус моментально сделал вид, что его очень интересовали спрятанные в тряпье побрякушки. — Здесь он и прячет все, что пропало. Думаю, я скажу Сириусу, что нужно разобрать здесь все… Нет-нет, лучше не входи, тут дохлые мыши…

Молли, которую больше всего впечатлили дохлые мыши, поспешно отодвинулась от чулана.

— Ремус, у тебя в волосах паук, — вздохнула она и протянула руку. Ремус не успел ее остановить, а секунду спустя ее пальцы зарылись в его вихры у ушей. — Мерлин, они сухие как солома! И секутся. Тебе срочно нужно постричься, милый.

— Да-да, я знаю, я как раз собирался… — он уже мысленно поклялся, что сегодня не ляжет спать, пока не срежет все, что мешает ему смотреть на Сириуса с презрением, но Молли не планировала его отпускать.

— О, до ужина как раз осталось время, — прощебетала она и взмахнула палочкой. Один из стульев проскользил по полу и стукнул Ремуса под колени. Ремус попытался удержаться на ногах. Безуспешно — гравитация была не на его стороне. Молли ласково похлопала его по плечу. — Не переживай, я стригу мальчиков много лет.

— Тонкс… — одними губами прошептал Ремус, едва Молли отвернулась, — спаси меня…

Тонкс подмигнула ему и не двинулась с места: она устроилась на столе, болтая ногами, откровенно наслаждаясь происходящим.

— Хочешь сбежать обратно к Джону Леннону? Ты немного опоздал, Ремус, Битлз распались двадцать пять лет назад.

— Это предательство!

— Это для твоего же блага, дорогой, ты испортишь себе зрение, — Молли снова появилась за его спиной и щелкнула ножницами. Сердце Ремуса шлепнулось куда-то в желудок и бодро пошло ко дну.

Примерно на пятом курсе он, как и почти все мальчишки, стал отращивать волосы — ему стало неудобно примерно через три месяца, и он, несмотря на вопли Джеймса и Сириуса, сам состриг все перед зеркалом. Получилось нечто, от чего слизеринцы стабильно покатывались со смеху, и Ремусу пришлось обратиться за советом к Мэри. После этого он больше никого и никогда не просил о помощи, и, сидя перед Молли и слушая, как с тихим хрустом опадают клочки его волос, он чувствовал себя совсем маленьким. Тогда его стригла мама — все соседки всегда ворчали, что она оставляет волосы слишком длинными, и из-за этого Ремус всегда ходит растрепанный. Мама отвечала, что не хочет видеть сына с армейским ежиком вместо волос, и останавливалась всегда, когда Ремус просил ее. Он размышлял, сработает ли это с Молли, но, чем дольше думал, тем сильнее укреплялся в мысли, что вряд ли. На Тонкс он не смотрел нарочно — ему казалось, что от еще одной ее улыбки, он превратится в раскаленнный воск и расплывется по стулу.

— Ну вот и готово! — счастливо объявила Молли немного погодя. Ремус очень осторожно ощупал голову. Волос определенно стало меньше — он даже мог наклониться и не сдувать челку, упавшую на глаза. Еще осторожнее он обернулся к Тонкс. Выражение ее лица ему не нравилось — уж слишком шокированной она выглядела.

— Ну… как?

— С ума сойти, Ремус, у тебя есть глаза, — хмыкнула Тонкс. — Теперь я, может, даже запомню, какого они цвета. Да расслабься ты, тебе идет! Теперь ты не потерявшийся битл, а потерявшийся джазмен — только саксофона не хватает!

Ремус выдохнул и позволил себе улыбнуться в ответ — улыбка вышла намного шире, чем он хотел, и никак не уменьшалась. Щекам неожиданно стало тепло, почти горячо. Он очень давно не ощущал себя таким идиотом — но идиотом отчего-то очень счастливым.