Песнь, связавшая нас (джен)

Калифорния, пять лет до Хогвартса

Вечерело. Солнце, уставшее за день, растеклось по небу абрикосовым джемом, окрашивая стены детской в теплые, медовые тона. Семилетняя Элен сидела на полу посреди круга из своих плюшевых зверей, устроив им строгий, но справедливый суд над медведем, осмелившимся упасть с полки.

Дверь приоткрылась без стука. Вошла мама, Элеонора Оуэн, с двумя кружками в руках. В одной — детское какао с зефирками, в другой — ее вечерний чай с дымком лаванды и чем-то еще, горьковатым и древним.

— Суд удаляется на перерыв, — объявила Элен, водружая льва на трон-подушку. — Подсудимому дается время на размышление.

Мама улыбнулась, села рядом на ковер, скрестив ноги по-молодежному, и протянула кружку. Они сидели так часто — в тишине, нарушаемой лишь вечерними птицами за окном и тихим потрескиванием камина, доносящимся из гостиной. Но сегодня что-то висело в воздухе. Не тревога. Ожидание.

— Солнышко, — тихо начала мама, — ты помнишь, как мы учились слушать дождь?

Элен кивнула, прижимая теплую кружку к щеке. Они «слушали» — это значило сидеть на веранде, закрыв глаза, и мама водила ее пальчиками по ладони, а капли на крыше почему-то начинали стучать в том же ритме, складываясь в мелодию.

— Есть и другие песни, — сказала Элеонора. Ее голос стал еще тише, почти шепотом, каким говорят о самом сокровенном. — Не только у дождя. У тишины — своя. У тени — своя. У старой вещи, которая помнит руки многих хозяев, — своя. И наша семья… мы иногда можем эти песни слышать. И немножко подпевать.

Она поставила свою кружку, подняла руку и медленно провела пальцами по воздуху перед горящим абажуром настольной лампы. Она не произнесла ни слова. Но тень от ее руки на стене не просто качнулась. Она задержалась, отстала от движения, и на секунду Элен показалось, что это не тень, а нечто самостоятельное, теплое и пушистое, прильнувшее к стене, прежде чем раствориться.

Девочка замерла, не моргая. В ее глазах не было страха. Был восторг. Чистый, немой, всепоглощающий восторг открытия. Мир, который она знала, внезапно треснул, и в трещине брызнул свет такой волшебной, тихой и личной красоты, что перехватило дыхание.

— Как? — выдохнула она, не отрывая взгляда от того места, где была тень.

— Не «как», — мягко поправила мама. — А «зачем». Эта песня — она не для фокусов, она для покоя. Чтобы убаюкать то, что встревожено. Чтобы напомнить тени, что она — часть света. Чтобы поблагодарить старую вещь за службу. Это магия заботы.

Она взяла маленькую, потертую деревянную лошадку — игрушку из своего собственного детства. — Вот она грустит иногда. Помнит, как ее любили, и скучает. Дай ей знать, что ее все еще любят.

Элеонора обняла дочь сбоку, обхватив ее маленькие ручки своими. Вместе они держали деревянную лошадку. Мама снова не произнесла ни слова. Она просто напевала что-то беззвучное, а ее дыхание, теплое и ровное, касалось виска Элен. И девочка почувствовала это. Не звук, а вибрацию. Тихую, как пульс спящего котенка. И в ее собственной груди что-то откликнулось — легкое, теплое щекотание.

Лошадка в их руках не ожила, но что-то в ней изменилось. Дерево будто стало на миг теплее, а потертости на спинке — не шрамами, а почетными знаками. Воздух вокруг наполнился запахом старого дерева и солнца — не сегодняшнего, а того, что светило тридцать лет назад.

Элен повернула голову и уткнулась носом в мамино плечо.

— Я тоже хочу, — прошептала она. — Хочу выучить все песни.

Мама крепко обняла ее, и в этом объятии была и гордость, и грусть.

— Ты уже поешь, солнышко, — сказала она так тихо, что это было почти мыслью. — Просто еще не знаешь слов. И, — она отстранилась, посмотрела дочери прямо в глаза, и в ее обычно беззаботных глазах мелькнула тень той самой, взрослой серьезности, — некоторые песни лучше петь очень-очень тихо. Потому что мир большой, а слушателей бывает много. И не все приходят с добрым сердцем.

В тот вечер Элен заснула, крепко сжимая в руке деревянную лошадку. Ей снились не драконы и феи, а тени, которые танцевали под тихую музыку, и старые вещи на полках, что начинали мягко светиться изнутри, когда она проходила мимо. Она проснулась с чувством, что у нее есть секрет. Самый лучший секрет на свете. Секрет, который был не страшным, а теплым, как мамины руки, и безграничным, как небо за окном.

И на комоде, рядом с ее кроватью, стоял крошечный букетик полевых цветов, которого не было вечером. Они были слегка привядшие, но не умирающие — будто их только что сорвали и подарили со всей нежностью. А на лепестках блестела не роса, а легкое, едва заметное сияние, похожее на лунный свет, пойманный в ловушку. Песня тишины уже звучала в ней. И мир никогда не будет прежним.