Шёпот ядовитых уст (гет)

Шпионы дома Кантори сработали быстро и умело. Вскоре у них были сведения о том, как проникнуть на званый вечер и не попасться. Илларио, Кантарелла и Тейя отправились втроём — небольшой, но опытный отряд. Их цель была ясна: разузнать информацию, а не проливать кровь. Именно поэтому вороны взяли минимум оружия и оделись просто: чёрные облегающие комбинезоны и плащи, скрывающие их фигуры в ночи. Они были тенью среди теней.

Лошадей оставили в чаще леса. До поместья Араннай оставалось недалеко, но путь через заросли был единственно верным, если они не хотели столкнуться с патрулями. Сумерки окутывали мир вязким мраком, а густая листва скрадывала их шаги. В воздухе пахло прелыми листьями и сырой землёй, предвещая скорый дождь. Кантарелла ощущала, как внутри неё разгорается беспокойство. Её пальцы дрожали от нетерпения, предательски выдавая внутреннюю бурю. Она покусывала губы, накручивала выбившуюся прядь волос на палец, пытаясь успокоиться. Сегодня она должна увидеть Виаго. Или хотя бы узнать, что с ним случилось. Мысли кружились вихрем, мешая сосредоточиться.

Илларио заметил это. Его пристальный взгляд ощупывал её, изучал каждую деталь её состояния. Когда они пробирались через кусты, он мягко коснулся её плеча. Тёплая ладонь, скрытая перчаткой, прижалась к её коже, и по телу Кантареллы пробежала тень электрического разряда.

— Тебе нужно собраться, — его голос был едва слышен, но в нём звучала твёрдость. Они шли бок о бок, почти касаясь друг друга. — Сейчас важна цель, а не эмоции.

Кантарелла чуть приподняла подбородок, пытаясь вернуть себе уверенность.

— Я в порядке, — прошептала она, но её голос дрогнул.

— Нет, не в порядке, — Илларио прищурился, губы его тронула едва заметная усмешка. — Ты на грани.

— Перестань выдумывать, — она отмахнулась от него, но ощущение его руки на плече никак не исчезало. — Просто предвкушаю задание.

— Милостливый Создатель, — Илларио закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Он знал её слишком хорошо.

— Тише! — шикнула на них Тейя.

Она присела на корточки, и спутники повторили её жест. Её лицо оставалось непроницаемым, взгляд — острым, словно клинок. Тейя не думала ни о чём, кроме их цели. Её сосредоточенность была пугающей: без эмоций, без тени сомнения. Кантарелла знала, что Тейя тоже переживает за Виаго, но она держала эти чувства на коротком поводке. Ведь в их деле переживания были смертельно опасны.

Перед ними возвышался огромный особняк Виторро Аранная. Белоснежный мрамор его стен сиял даже в сгущающихся сумерках, а золочёные оконные рамы отражали свет множества свечей. Вдоль аллеи стояли высеченные из камня статуи Андрасте, безмолвно наблюдая за миром. Легенды говорили, что она спасла верующих от гибели, освободила эльфов от рабства тысячи лет назад, но Кантарелла только усмехнулась. Для неё это были лишь красивые сказки, инструмент, с помощью которого люди управляли другими.

Из особняка доносилась музыка, смех и приглушённые голоса. Бал был в самом разгаре. Это хорошо. В суматохе им будет легче затеряться среди гостей. Шпионы Кантори указали точный путь к заднему двору, через который слуги и рабочие проходили внутрь. Именно туда направились вороны. Они скользили в тенях, сливались с мраком, замирали при малейшей опасности. Патрули бродили вокруг особняка, но трое убийц знали, как не быть замеченными.

Во внутреннем дворе группа слуг стояла небольшим полукругом, переговариваясь между собой. Судя по расслабленным позам, у них был перерыв. Они были одеты в одинаковые чёрные костюмы: штаны и куртки с высоким воротом, скрывающим шею. Их лица тоже были закрыты масками, отчего все казались пугающе похожими. Единственное различие между ними — комплекция. Кантарелла нахмурилась. Что за странный обычай? У хозяина дома явно были свои причуды...

— Нам очень повезло, — шёпот Тейи был резким, как лезвие. — Убиваем быстро, бесшумно.

Она уже занесла руку, готовясь прыгнуть, но чья-то ладонь сжала её запястье. Тейя обернулась, столкнувшись с ледяным, колючим взглядом Кантареллы. В её глазах была не просто нерешительность — это был протест, оголённый нерв, дрожащий под кожей.

— Можно их просто оглушить. Зачем убивать? — её голос звучал глухо, но в нём слышалась сталь.

Тейя на мгновение задержалась, но потом покачала головой.

— Мы не знаем, сколько пробудем внутри. Они очнутся и поднимут тревогу.

— Тогда свяжем их и спрячем. — Кантарелла не сдавалась.

— Mi amor, — вкрадчивый голос Илларио скользнул по её коже, как прикосновение бархата, пропитанного ядом. — У нас нет времени искать верёвки. Они всего лишь слуги.

Кантарелла резко повернулась к нему, её лицо исказилось в ярости.

— Всего лишь?! Они люди, эльфы... Живые! Они не сделали нам ничего.

— Они всего лишь препятствие. — Илларио придвинулся ближе, его дыхание коснулось её щеки. В его глазах сверкнуло нечто непостижимое, завораживающее. Он никогда не понимал её. Но страсть, что тлела между ними, вспыхнула на мгновение, словно огонь на порохе.

— У нас нет времени на споры. И на милосердие, — оборвала их Тейя. Она вырвала руку из хватки Кантареллы. — Если хочешь, можешь остаться здесь.

Кантарелла смотрела, как двое воронов растворяются в темноте, двигаясь к своим жертвам. Её сердце бешено колотилось. Она ненавидела это. Этот холод. Это равнодушие. Но Виаго… Он важнее. Его нужно спасти. Сжав зубы, она сделала круговой обход, затаив дыхание.

Когда Тейя и Илларио набросились на слуг, разрезая горла в унисон, их жертвы даже не успели вскрикнуть. Кровь потекла по камням, и в воздухе повис тяжёлый, металлический запах. Илларио ловко приглушил хрип одной из жертв, прижав голову мужчины к своей груди, пока тёплая влага не стекла по его руке. Его движения были хищными, плавными, словно это был танец. Тейя, напротив, действовала быстро и методично — её кинжал вошёл точно в артерию, вспоров плоть, а затем выскользнул обратно, как змея.

Двое других повернулись, дёрнулись от ужаса. Один замер, словно кролик перед хищником, а второй рванулся прочь. Но прежде, чем он успел убежать, Кантарелла спрыгнула с пристройки. Она рухнула на одного из них, её кинжал вошёл в его предплечье, а ладонь накрыла рот. Мужчина захрипел, дёрнулся, но тщетно. Клинок провернул плоть, и он осел, обмякнув. Кантарелла ощутила, как его горячая кровь стекала по её пальцам. Второй попытался было закричать, но Тейя уже метнула кинжал. Лезвие вошло прямо под подбородок, прошивая горло насквозь. Мужчина схватился за него, издав жалобный булькающий звук, и повалился назад.

Кантарелла зажмурилась на мгновение, прогоняя отвращение, жгучее, как кислота. Она знала, что вороны жестоки. Но одно дело — видеть, и совсем другое — делать самой. Она чувствовала, как кровь липнет к её рукам, как холодный страх пробирается под кожу.

— Переодеваемся. — Голос Тейи был спокоен, будто ничего не произошло. — Тела спрячем.

— Я не хочу надевать это тряпьё, — поморщился Илларио.

— Выбора нет.

Тейя не собиралась выслушивать его нытье. И понимая это, Илларио лишь скривился и вздохнул.

Кантарелла смотрела на тела. Снимать с них одежду… Нет. Она не могла. Её руки были словно парализованы. Но Илларио подошёл к ней, его взгляд смягчился. Он ничего не сказал, просто аккуратно передал ей тёмную ткань, его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем следовало бы.

— Ты всё ещё слишком мягкая, amado, — прошептал он, почти ласково.

Её губы дрогнули, но она не ответила. В его голосе была насмешка, но ещё — что-то тёплое. Что-то, что она не хотела видеть. Она отвернулась и начала переодеваться, глотая отвращение вместе с тяжёлым воздухом ночи.

Костюм пришёлся кстати. Лишь маска ограничивала обзор, Кантарелле казалось, что воздуха в ней не хватает. Им повезло, среди жертв оказались две девушки, чья одежда почти подходила. Но Илларио... Он с трудом натянул на себя брюки, натужно втягивая воздух и проклиная размер формы. Куртка едва застёгивалась, натягиваясь на его плечах, и он долго возился, прежде чем выйти к своим напарницам.

— Этот костюм мне мал, — пожаловался он, с видом обречённого потирая шею. Его взгляд столкнулся с осуждающим выражением глаз Кантареллы, но он только ухмыльнулся.

— Мы должны выглядеть одинаково, — Кантарелла шагнула ближе. Её голос был холодным, но в глубине глаз бушевал огонь. — Иначе наша затея провалится.

Она всё ещё злилась на него и Тейю за ненужные жертвы. Их смерть жгла изнутри, невидимой болью растекаясь по её груди. Кантарелла знала, что в их деле не всегда бывает иначе, но что-то внутри неё протестовало. Эти люди не сделали им ничего. Их жизни оборвались слишком быстро, слишком легко. И теперь они просто носили их одежду, словно это не имело значения.

Она с силой взялась за молнию на его куртке и потянула вверх, застёгивая её до самого подбородка, почти прищемив кожу. Её пальцы дрогнули, когда они скользнули по его груди. Илларио чуть наклонился вперёд, наслаждаясь этим мимолётным касанием, разыгрывая привычную игру. Он чувствовал её горячее, чуть сбившееся дыхание, замечал, как дрогнули ресницы, как её щеки окрасились едва уловимым алым оттенком.

— Ауч, — ухмыльнулся он, понизив голос. — Ты чуть не испортила мой идеальный подбородок.

Её глаза вспыхнули гневом, но она не ответила. Кантарелла резко развернулась к Тейе, которая молча наблюдала за ними, скрестив руки на груди. В её взгляде не было явного неодобрения, но скрытая насмешка всё же скользнула по лицу.

Теперь, избавившись от тел, собственной одежды и оружия, они могли войти внутрь. Но Кантарелла чувствовала себя почти голой без своих клинков. Только тонкий, почти невидимый стилет остался при ней, прилегая к внутренней стороне руки. Его гладкая рукоять казалась чем-то вроде последнего осколка уверенности. В карманах брюк она спрятала несколько флаконов с ядами и противоядиями — без них она не могла представить свою жизнь.

Воздух был тяжёлым, пропитанным ночной сыростью и железистым запахом крови, который она пыталась не вдыхать слишком глубоко. Где-то внутри особняка ожидала новая тьма, и, возможно, новые жертвы.

— Готовы? — сухо спросила Тейя, не отрывая взгляда от дверей перед ними.

Кантарелла кивнула, а Илларио многозначительно ухмыльнулся под маской, легко проведя пальцами по её плечу, прежде чем шагнуть вперёд.

Они вошли внутрь, и тьма коридора сомкнулась вокруг них, будто предчувствуя беду. Каменные стены источали сырость, в воздухе витал запах дыма, пряностей и жареного мяса. В конце коридора виднелась массивная дверь, оттуда доносился гул голосов, лязг металла, скрип половиц. Запахи стали гуще — тяжёлый аромат вина смешивался с жирным духом свежеприготовленной еды.

— Кухня, — тихо пробормотал Илларио, чуть склонившись к Кантарелле. Его голос, низкий и бархатистый, обжёг её кожу. Она не ответила, но почувствовала, как внутри всё сжалось в тревожном предчувствии.

Они шагнули за порог и растворились в толпе слуг, суетящихся вокруг. Люди в чёрных одеждах бесшумно носили подносы, унося еду в соседние залы. Кантарелла наблюдала за этой картиной с холодной отстранённостью, но всё же её охватило чувство нереальности происходящего. Сколько раз она видела подобное? Бесконечные банкеты, снующая прислуга, осторожные шаги тех, кто не имел права на ошибку. Их мир был наполнен интригами, но на кухне кипела своя, куда более простая и честная борьба за своевременную подачу блюд.

Мысленный поток оборвал низкий, властный голос:

— А где четвёртый?

Коренастый мужчина без маски, с каменным лицом окинул их суровым взглядом. В его позе читалось недовольство, а в глазах таилось подозрение. Кантарелла напряглась, чувствуя, как кровь стучит в висках. Ошибка. Их должно было быть четверо. Её пальцы чуть дрогнули, но она не успела придумать оправдание — холодная, уверенная Тейя уже взяла инициативу в свои руки.

— Кажется, ему живот прихватило. А я же говорила не хватать с кухни всё подряд, — фыркнула она, изобразив ленивое раздражение.

— Mierda, — выругался мужчина. — Ладно, это неважно.

К счастью, больше расспросов не последовало. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся. Кантарелла медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабевает. В этот момент Илларио слегка коснулся её талии — почти неощутимо, едва заметно. Но она почувствовала этот контакт каждой клеткой. Его близость обжигала, разрывала между гневом и притяжением. Она знала этот взгляд — взгляд хищника, который привык получать желаемое. Её пальцы сжались в кулак. Не время и не место для этого.

Мужчина хлопнул в ладони, и слуги, не участвовавшие в заговоре, поспешили покинуть помещение. В кухне остались только те, чьи лица скрывали маски. Кантарелла насчитала около десятка людей — среди них были и эльфы. Все они молча ждали указаний. Мужчина двинулся к столу, где стояли тяжёлые мешки. Он схватил один и с грохотом опустил его на поверхность. Звук металла, ударяющегося о дерево, наполнил комнату. Смертоносная музыка. Мешок был открыт, и из него хищно блеснули лезвия — ножи, кинжалы, оружие убийц.

— Разбирайте, — коротко приказал он, его голос прозвучал как раскат грома перед бурей. — Как только увидите сигнал — действуйте.

Кантарелла смотрела на оружие, ощущая, как внутри всё вновь сжимается в тиски. Ещё одна игра, ещё одна резня. Она привыкла к этому. Но вопрос в том, когда эта игра поглотит её окончательно.

Никто не задавал вопросов — не смел. Атмосфера в комнате была вязкой, будто напоённой чем-то гнилым, тем, что пряталось под масками и чёрными тканями. Люди приближались к мешку один за другим, вытаскивали оружие — без колебаний, без малейшей заинтересованности, словно это была не смерть в их руках, а всего лишь очередной поднос с яствами. Кантарелла чувствовала, как её затылок покалывает ледяным предчувствием. Холод. Предательство. Что-то здесь было не так. Или же всё шло именно так, как должно? Она опустила взгляд в мешок. На блеск лезвий, застывших в ожидании.

Она взяла кинжал, спрятала под куртку, с трудом подавляя желание сжать рукоять крепче, до боли в пальцах. Плевать, что скажут Тейя и Илларио. Плевать на план. Если всё пойдёт не так, если это окажется ловушкой — клинок будет её последним аргументом.

Не говоря ни слова, Кантарелла шагнула к подносу с вином, осторожно подняла его. Хрустальные бокалы дрогнули, отразив в себе тусклый свет. В вине вспыхнуло что-то багровое, зловещее, почти живое. Она вышла в коридор, но не переставала чувствовать на себе взгляд Илларио. Он шёл позади — слишком тихий, слишком выжидающий. Его присутствие ощущалось кожей, прожигало спину, будто он не просто следовал за ней, а изучал, ловил малейшие движения, мысли. Она могла бы сказать, что это её раздражает. Но это было бы ложью. В глубине души, где холодный рассудок уступал место чему-то более тёмному, она знала правду: это будоражило её.

А слуги… или те, кто изображал слуг… они тоже были слишком тихими. Разговоры звучали коротко, сдавленно, будто заговорщики, которые ещё не успели до конца поверить в свою роль. Их шаги были осторожны, движения чересчур отрепетированы. Кантарелла шагала вперёд, но её мысли витали где-то на грани между тревогой и осознанием. Эти люди были не просто слугами.

Стоило ей шагнуть за порог, как свет ударил в глаза ослепляющим лезвием. Она зажмурилась, подавив инстинкт отшатнуться. Мир изменился — словно она переступила грань между тенями и иллюзией. Звуки сразу же обрушились на неё: звон бокалов, приглушённый смех, шелест тканей, неестественно лёгкие разговоры с фальшивыми нотами в голосах. Всё напоминало пьесу, где каждый знал свою роль, но давно забыл, кто он есть на самом деле. Запахи — тяжёлые, приторные, будто благовония в склепе. Спиртное смешивалось с дорогими духами, в которых утопали тела и маски. Здесь пахло золотом, ядом и ложью.

Бальная зала встретила их роскошью, за которой таилось что-то холодное, мёртвое. Белый мрамор, из которого были выложены стены, не был обычным — его прожигали тонкие золотые нити, словно вены, пульсирующие под кожей. Свет от подвешенных под потолком люстр отражался в них, создавая ощущение, будто само пространство пульсирует, дышит, наблюдает. Чёрный ковёр, раскинувшийся посреди зала, выглядел как бездонная яма, усыпанная витиеватыми символами. Они казались странно знакомыми, почти ритуальными. Кантарелла почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Её каблуки утопали в ткани ковра бесшумно, как будто даже пол здесь не желал, чтобы о нём знали. По краям располагались резные столики и бархатные диваны, словно расставленные для утомлённых актеров, которые должны изображать беззаботную жизнь. Люди улыбались — сдержанно, вычурно, с маской приличия, приклеенной к лицу. Она знала таких. Они улыбаются, пока заказывают чужую смерть.

Наверху, на импровизированной сцене за мраморными перилами, стоял большой круглый стол — словно алтарь. Там двое мужчин о чём-то разговаривали, но их слова терялись в шуме зала. Один из них держался так, будто всё принадлежит ему: сцена, вечер, жизнь других.

Кантарелла уверенно лавировала между гостями, тонко чувствуя движение толпы, отступая, когда нужно, и улыбаясь под маской, словно это кто-то мог увидеть. Она искала глазами Виаго — чёрную тень среди золота и света. Пока безуспешно.

С её подноса то и дело брали бокалы — мужчины в шёлковых камзолах, женщины в платьях, украшенных жемчугом, золотом и серебром. Некоторые учтиво кивали ей, с лёгкой полуулыбкой на губах, будто узнавали. Словно это был не бал, а заупокойная месса. Их взгляды скользили по ней — не как по слуге. Как по равной. Или как по жертве, ещё не осознавшей своего положения. Она чувствовала себя неуютно. Всё здесь казалось слишком правильным. Слишком роскошным. Словно ловушка, украшенная лентами. Здесь не было воронов. Ни одного знакомого лица. Ни намёка на перья. Ни одного из людей Араннай. Лишь чужие маски, чужие игры. Сердце забилось быстрее. Она знала: чем красивее сцена, тем страшнее то, что скрывается за кулисами.

Никого, кто хоть отдалённо напоминал бы Виаго, в зале не было. Кантарелла металась взглядом, но — ничего. Ни тени. Ни намёка. Ни ощущения его холодного, наблюдающего взгляда.

Тревога, будто туман, начала заволакивать её мысли. Словно прохладная ладонь легла на затылок, оставляя за собой ледяной след. Она сама нашла письмо, вскрытое и прочитанное Виаго. Оно вело именно сюда. Значит, он должен был появиться. Обязан был. Если только… если только не случилось что-то в пути. Или хуже, он знал, что готовится в рядах Антиванских воронов, и предпочёл исчезнуть, оставив всех за спиной. Но если это так — почему он не предупредил её? Хоть словом. Хоть знаком. Сердце сжалось. Поднос в руках дрогнул. Когда последний бокал исчез, Кантарелла, краем глаза уловив движение других слуг, направилась в сторону кухни. Шаг за шагом, как по канату над бездной.

Кухня встретила её тишиной, которая резала слух острее любого клинка. Ни голосов, ни топота, ни скрипа дверей — будто всё живое исчезло, оставив после себя лишь столы и запахи пряностей и пота. Бокалы, наполненные вином, стояли ровно, как солдаты перед боем, на широком деревянном столе. Свет от лампы дробился в хрустале, играя кровавыми бликами.

Обслуживающий персонал исчез. Не было ни суеты, ни коротких приказов, ни вздохов усталых женщин в испачканных фартуках. Только её дыхание и глухая тревога. Она тянулась к подносу, когда внезапное, почти физическое ощущение чужого присутствия заставило мышцы напрячься. Кантарелла резко обернулась.

В полумраке кухни мелькнули знакомые очертания: копна густых волос, выбивающихся из-под слишком аккуратно надетой чёрной маски. Только у Тейи среди всех слуг были такие роскошные, непокорные волосы. Как ни прятала их, они всё равно жили своей жизнью. Кантарелла выдохнула, плечи расслабились. Сбросив на мгновение маску притворства, она вернулась к себе — к той, что стоит в тени, сжимая клинок в сердце.

— Мне удалось проникнуть в другие комнаты, — голос Тейи был сдержанным, почти невыразительным, но в нём слышалась скрытая дрожь. Девушка подошла вплотную, шепча, будто тень говорила тени. — Но я не успела осмотреть всё.

Кантарелла наклонилась к ней ближе.

— Что-то нашла?

— Мастер Руст. Он мёртв, — голос выдал её на миг. Она говорила это, будто глотала нож. — Его тело... в одной из кладовых. Заколот. Брошен, как скотина. Там… слишком много крови.

У Кантареллы пересохло в горле.

— Милостивая Митал, — прошептала она, губы её побелели.

Это была не просто улика. Это — приговор. Один из мастеров другого дома мёртв. Внутри этих стен. На их территории. Это уже не интрига — это объявление войны. Дом Араннай, и без того балансирующий на лезвии, теперь был обречён. Кантори не упустят такого шанса. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Слова слипались от страха.

— Что теперь? — прошептала эльфийка.

— Наблюдаем. Пока. Мне не нравится то, что здесь происходит.

Тейя говорила спокойно, но глаза её метались, как у загнанного зверя. Она чувствовала то же, что и Кантарелла: чьи-то взгляды, чужие намерения, невидимую сеть, в которую они уже попали. Кантарелла хотела спросить ещё — о Виаго, о телах, о плане, но Тейя лишь чуть наклонилась и толкнула её в сторону стола.

— Пора. Если нас увидят вместе — это конец. Нас не должны распознать.

Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь запах горького железа и чувство надвигающейся беды. Кантарелла осталась в одиночестве, подхватила поднос, и, сделав глубокий вдох, вновь натянула личину слуги.

С бокалами на подносе она вернулась в гудящую толпу. Воздух был плотным, как густой туман в болотах — смесь духов, вина и чего-то почти ощутимо железного, неприятного. Она медленно пробиралась вперёд, стремясь ближе к сцене, будто что-то невидимое звало её туда — холодное, липкое предчувствие. С каждым шагом перед ней вырастал тёмный силуэт — чёткий, будто вырезанный из ночи. Высокий мужчина в чёрном стоял неестественно неподвижно, как статуя, выточенная из угля и металла. Его одежда была выполнена с пугающей точностью: длинный, почти до пола плащ, рукава украшены стальными вставками, сапоги — громоздкие, тяжёлые, будто для битвы, а не бала.

Она узнала его сразу. Виторро Араннай.

Он был опасен даже в неподвижности. Мускулистый, с осанкой воина и грацией убийцы. Черты его лица — острые, почти резкие. Тонкий аристократический нос, пухлые, насмешливые губы и гладкая, чуть бледная кожа. Он выглядел, как человек, привыкший к роскоши… и к крови. Его левую щёку пересекал неровный белесый шрам, уродливо искривляя улыбку, которой он не одаривал никого. Шрам будто бы говорил: «Да, я выжил. А они — нет». Миндальные зелёные глаза — холодные, пронизывающие — скользили по залу, как охотничий нож по коже дичи. Он не смотрел. Он оценивал. Высматривал. Его взгляд был беспощадным и гордым, словно он уже знал конец этой пьесы, а гости были всего лишь статистами, не подозревающими, что занавес уже вот-вот рухнет. Он держал бокал — такой же, как у остальных. Тонкое стекло с кроваво-красным вином внутри. Но не пил. Лишь сжимал его, как оружие.

Рядом с ним стояла другая фигура — более тёмная, если такое вообще возможно. Тень, закутанная в длинный плащ, лицо скрыто маской без признаков эмоций, лишь два узких прореза для глаз. Капюшон бросал густую тень, превращая фигуру в безмолвного призрака, без времени, пола и голоса. Она или он? Двигалась медленно, будто скользя, едва заметно поворачивая голову, словно ища что-то… или кого-то.

— Спасибо, что пришли на мой зов, друзья! — голос Виторро ударил, как раскат грома среди глухого леса. Он не говорил — он властвовал. Звук отразился от мраморных стен, и даже хрустальные люстры, казалось, задрожали. — Сегодняшний вечер изменит всё… навсегда.

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то вскрикнул от восторга, кто-то нервно рассмеялся. Несколько человек переглянулись с беспокойством, будто слова Аранная зацепили за что-то внутри них.

Он сделал жест — и один из торговых принцев, пышущий самодовольством, поднялся на пьедестал. Его шёлковый костюм сверкал, словно его сшили из солнечного света, а не ткани. В его взгляде была уверенность богача, который не знает страха. Слуги в зале замерли — словно марионетки, чьи нити натянулись. Кантарелла заметила это. Подносы исчезли, как по команде, а слуги теперь стояли в разных концах зала — поодиночке, в тени, спиной к стенам. Их лица скрывали маски, но в глазах пряталась тишина… перед бурей. Слева, чуть позади, она увидела знакомую фигуру — Илларио. Он стоял, словно на смотровой башне, лениво опираясь на колонну. Его маска скрывала лицо, но она почти чувствовала, как он ухмыляется. Он знал. Или, по крайней мере, притворялся, что знает. А на сцене Виторро наклонился к торговому принцу, положив тяжёлую ладонь на его плечо. Жест выглядел почти дружелюбным… если бы не напряжение в пальцах, будто он готов в любую секунду сжать, ломая кости. Он продолжил свою речь, а Кантарелла сжала поднос крепче. Холодок пробежал по её позвоночнику. Здесь что-то происходило. И она уже не была уверена, хочет ли знать — что именно.

— Антива — страна красоты и парадоксов, — заговорил Виторро, и его голос больше не звучал как приветствие, скорее как приговор. — Лучшее вино. Самые желанные женщины. И, конечно же… самые смертоносные убийцы.

Последние слова повисли в воздухе, как внезапно затихший аккорд — болезненно, неуместно. Смех в толпе замер, как бы наткнувшись на острое лезвие. Наступила странная, давящая тишина, словно сама тьма затаила дыхание. А Виторро… лишь хищно, медленно расплылся в улыбке — она не грела, она обнажала клыки.

— Антиванские вороны… — он сделал шаг вперёд, и пол под его сапогами отозвался гулом, словно сцена стала гробом. — Мы не армия. Мы — лучше. Мы убиваем по вашей указке. Мы обеспечиваем ваши сделки. Мы стираем грязь с ваших имён… иногда собственной кровью.

Торговый принц, стоявший рядом, сначала не понял. Улыбка не сходила с его лица, пока не затрещала, как старая маска. Радость уступила место тревоге, потом страху. Он отступил на полшага, будто подальше от яда, вдруг поняв, с кем стоит рядом. Он знал, конечно, все знали — в Антиве нельзя быть богатым и не прибегать к услугам воронов. Но обсуждать их вслух, так открыто, с вызовом, на публике — это было похоже на святотатство. Даже в столице. Особенно в столице.

Антива жила на тонком балансе власти и страха. Совет торговых принцев, настоящие хозяева страны, вершили судьбы тысяч, не вынимая кинжала из ножен — потому что кинжал был уже оплачен. И некоторые из них сами были воронами. Или покупали их на вес крови. Что до короля… его трон был театральной декорацией, не более.

В зале шелохнулась тень — шёпот пробежал по толпе, как рой испуганных насекомых. Несколько человек поспешно направились к дверям. Паника ещё не взорвалась, но уже бродила по залу, как зверь, принюхивающийся к добыче. Но двери… были закрыты. И когда первые желающие уйти остановились перед тяжёлыми створками, к ним с безмолвной грацией подошли слуги. Не с оружием. Не с угрозой. С поклоном. С жестом, тонким, вежливым — назад в зал, пожалуйста. Но в этом поклоне было что-то, от чего вены стынут. Что-то, что говорило: вы уже не гости.

Кантарелла, стоя ближе к сцене, чувствовала, как воздух сгущается. Было трудно дышать — не от дыма, не от запахов, а от напряжения. Виторро снова заговорил, медленно, чеканно, как будто каждое слово было вырезано из камня.

— Мы разделены. Мы гниём изнутри. Каждый из вас играет свою игру, копая ямы под других… — его голос стал громче, глубже. — Торговые принцы — вот настоящая болезнь этой страны. Вы, жирные пауки, впившиеся в плоть Антивы, пьёте из неё соки своими сделками, интригами и ложью. Но я нашёл выход. Когда совета не станет — Антива восстанет. Под крылом воронов она возродится!

Толпа загудела, словно змея, потревоженная сапогом. Кто-то не выдержал.

— Что ты несёшь?! — выкрикнул один из гостей, его голос дрогнул.

— Выпустите меня! Это безумие! — другой, купец в ярко-синем камзоле, подбежал к дверям и с яростью забарабанил по ним кулаками. — Я требую — откройте!

Гости, ещё недавно смеявшиеся и поднимающие бокалы, внезапно взорвались криками, шумом, гневом. Паника разлилась, как пролитое вино, превращаясь в бурю. Кто-то пытался прорваться к выходу, другие требовали объяснений, третьи осматривались в поисках союзников. В этом гулком вихре Кантарелла оставалась неподвижной.

Правда, которую изрекал Виторро, была болезненной. Грязной. И, возможно… отчасти — справедливой. Но методы… Методы были ядом, растекающимся по венам этой ночи. И она не знала, выживет ли кто-то после того, как яд достигнет сердца.

Мужчина в чёрном, шагнув вперёд, с неожиданной свирепостью схватил торгового принца за ворот расшитого золотом костюма. Тот дёрнулся, захрипел, не понимая, что происходит, и слабо попытался вырваться. Бокал с вином вылетел из его руки, описав дугу в воздухе, и с глухим стуком приземлился на ковёр. Осколков хрусталя не было, только мрачное пятно бордового цвета, расползающееся, как живая рана на мёртвой ткани.

— Ваша участь уже решена, — голос Виторро Аранная прозвучал, как финальный удар в медный колокол. Он не кричал — он возвещал.

В следующее мгновение вспышка металла блеснула в полумраке — короткий, резкий жест, и лезвие вонзилось прямо в горло торговцу. Всё произошло почти молча. Без героических криков, без пафоса. Просто холодная, выверенная смерть. Кровь вырвалась наружу с влажным, захлёбывающимся звуком. Торговец зашатался, упал на колени, хватаясь за рану в жалкой попытке остановить неизбежное. Пальцы скользили по крови, сжимая пустоту. Он тихо булькал, захлёбываясь — глаза широко раскрылись, полные ужаса и неверия, будто он до самого конца не верил, что это может случиться с ним. Когда он рухнул на пьедестал, алое море разлилось по ковру, пропитывая тёмную ткань. Сверху кровь капала, как дождь — тяжёлыми, жирными каплями. И тогда всё рухнуло.

Толпа, как единый организм, взорвалась истерикой. Люди закричали, заголосили, бросились к дверям, словно спасение могло быть где-то там, за запертыми створками. Женщины роняли маски, мужчины толкались, рвали одежду друг другу в попытке пробиться вперёд. Но там уже стояли они — слуги в чёрных нарядах. Те самые, что до этого так вежливо улыбались, несли подносы, кланялись и исчезали в тенях. Теперь они двигались слаженно, точно и… с наслаждением. Кинжалы вспарывали плоть, как масло. Звук ударов — глухой, быстрый, с последующим криком или хрипом — слился в один кошмарный аккорд. Стены залы окрасились в алый, как будто сама комната начала истекать кровью. Люстры отражали резню в своих хрустальных гранях, и даже мрамор казался тёмным, как будто впитывал ужас.

Кантарелла стояла, словно вкопанная. Всё происходящее вокруг стало отдалённым, как будто происходило не с ней. Шум приглушился, сердце стучало в висках, не давая дышать. Она чувствовала себя утопающей в чужом страхе — вязком, парализующем. Но внезапный толчок, чьё-то тело задело её плечо, вернул в реальность. Выжившие пытались спрятаться. Один из торговцев забился под сервировочный стол — бывший предмет роскоши, теперь превратившийся в жалкое укрытие. На его поверхности — перевёрнутые бокалы, тёмные капли — то ли вино, то ли кровь. Наверное, уже не имело значения.

Двери были заперты. Отсюда никто не выйдет. Никто. Кантарелла сорвала маску с лица. Больше не было смысла в притворстве. Она бросилась вперёд, к тому, кто ещё дышал, кто не сражён страхом окончательно. Мужчина под столом дрожал, как осенний лист, его глаза были полны ужаса и смятения, а дыхание срывалось с губ короткими, болезненными вздохами.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, пригнувшись. Её голос был почти шёпотом. — Я хочу помочь.

Она протянула руку, но торговец вжался глубже в угол, будто её прикосновение могло убить. Он смотрел на неё, как испуганный зверёк — не в силах понять, враг она или спасение. Вспомнив, что на ней такая же маска, как у убийц, эльфийка сняла её, отбросив в сторону.

— Я не с ними, — добавила Кантарелла. — Я из дома де Рива.

Но прежде, чем он успел что-либо сказать — раздался голос, грубый, режущий.

— Эй! Что ты делаешь?

Она обернулась. Из тени вышел один из тех, в чёрном. Его лицо скрывала маска, но глаза — живые, холодные, уже видевшие смерть этой ночью — светились странным, болезненным азартом. В его руке — кинжал, тот самый, которые выдали всем в начале вечера. Теперь он был багровым. Мужчина сделал шаг, потом ещё, и склонил голову набок, как хищник, изучающий новую добычу.

— Убей его, — спокойно сказал он. Не угрожающе. Не злобно. Просто — как приказ. Как неизбежность.

Под сводами зала, где когда-то звучала музыка и разносился аромат редких вин, теперь витал лишь запах крови и паники. Пламя люстр дрожало от топота, криков и предсмертных хрипов, будто само испугалось происходящего. Дорогой ковёр, некогда сияющий чистотой, был залит тёмными пятнами — кровью и вином. Кантарелла не ответила. В её глазах больше не было сомнения, только холодная решимость. Метнув в нападавшего поднос, она резко шагнула вперёд и нанесла сокрушительный удар в колено. Раздался хруст, громкий, мясистый, и мужчина с гортанным воплем рухнул на пол. Но он поднялся, как зверь, которому нечего терять. Оскалившись, он бросился на неё, кинжал сверкающим зигзагом устремился к груди.

Она ушла из-под удара с грацией, отточенной десятками тренировок и сражений, — в последний миг. Схватив мужчину за волосы, Кантарелла обрушила его голову на край ближайшего стола с таким звуком, будто лопнула тыква. Он осел, глаза затуманились, но жизнь ещё теплилась. И этого хватило, чтобы он, завидев спрятавшегося под столом торговца, потянулся к нему, ведомый инстинктом убийцы.

— Нет, — шепнула Кантарелла и всадила кинжал ему в затылок.

Мужчина рухнул, дёрнувшись один раз, и замер. Торговец вскрикнул, сжав руки на голове, будто пытался спрятаться даже от самой смерти.

Кантарелла откинула окровавленный локон с лица и огляделась. Среди мрака, среди ужаса и паники, она заметила знакомые фигуры — Илларио и Тейя сражались не хуже самых яростных убийц. Их движения были отточены, как балет на крови. Это зрелище вызвало у Кантареллы короткое, но глубокое чувство родства. Они выбрали бой, а не бегство. И этого было достаточно. Уверенность придала ей силы. Она перехватила кинжал в левую руку, схватила второй с тела убитого и, не теряя ни секунды, бросилась в гущу боя. Следующий противник не успел даже осознать угрозу — два клинка одновременно вошли в его грудную клетку, с хрустом ломая рёбра. Он захрипел, а Кантарелла, стиснув зубы, выдернула лезвия, оттолкнувшись ногой от уже мёртвого тела. Тёплая кровь залила её перчатки, потекла по рукам, но она не дрогнула.

Следующий был глупее — пытался атаковать её в лоб. Ошибка. Один поворот, один точный удар и его горло раскрылось, как перезрелый фрукт. Он упал, будто кукла, у которой перерезали нити. Это были не вороны. Те, кого она знала, были быстрее, беспощаднее, опаснее. Эти — дешёвые наёмники. Солома, маскирующая загнивающее зерно. Видимо, Виторро не доверился своим. Предал, но не хотел оставить следов в доме Араннай. Он стоял чуть поодаль, на возвышении, в окружении тел и танцующих в воздухе теней. Его глаза горели — не просто яростью или возбуждением, а чем-то иным, чуждым. Будто в его зрачках жили демоны, и сейчас они радовались, упиваясь зрелищем. Виторро провёл окровавленным кинжалом по воздуху и с усмешкой оглядел хаос.

— А, как я погляжу, друзья-вороны почтили нас своим визитом, — его голос был как шёлк, натянутый на лезвие. — Кто же вы, любезные? Из какого вы дома?..

Тишина на миг упала, как саван. Но в ней уже зашевелилась буря.

Под сводами зала, некогда пышного и шумного, царил ад. Роскошные гобелены, ещё недавно гордо развевавшиеся на стенах, теперь были окроплены кровью и висели, как изрезанные знамёна проигравших. Гул битвы постепенно стихал — не потому, что хаос утихал, а потому что оставалось всё меньше тех, кто мог ещё кричать. Убийцы резали торговцев, их телохранителей, которые пытались отбиваться, даже случайных слуг, что не успели убежать или прятаться.

Никто из воронов не ответил Виторро. Их клинки говорили за них — звон стали, шорох смертей, шлепки тел, падающих на пол. Слова терялись в гуле ярости и боли, не имевшие больше смысла. Мужчина же, стоявший на возвышении, лишь усмехался — будто дирижёр, наслаждающийся какофонией, сотворённой его рукой. Его наёмники тоже умирали, один за другим, ряды таяли, как иней под утренним солнцем. Кто-то из них всё ещё бросался на торговцев, добивал уцелевших, разносил их мечты на куски. Другие, осознав угрозу, переключились на воронов, надеясь на победу, которую уже невозможно было добыть.

Плавно, будто скользя по полу, к Виторро подошла таинственная тень в плаще, чьи края колыхались, словно под водой. Лицо её было скрыто маской, без черт, без эмоций, как у безликого духа. Она некоторое время молча наблюдала за бойней — с равнодушием, присущим только тем, кто давно перестал считать жизни за нечто значительное. Затем протянула Виторро узкую склянку с чёрной жидкостью, мерцающей изнутри ядовитым светом.

— Никто не должен уйти отсюда живым, — голос был глухой, искажённый, словно звучал из-под земли. Ни мужской, ни женский — просто голос безликого ужаса.

Кантарелла, почувствовав перемену в воздухе, метнула взгляд в сторону Виторро. Он больше не говорил — действия заменили ему речь. Склянка, поднятая в воздух, миг — и её стеклянное тело разбилось об пол. Оттуда, как змея из чаши, вырвался густой красный дым. Он пополз по залу, обволакивая тела живых и мёртвых, заволакивая свет. Запах был не просто резким — он жёг, вгрызался в лёгкие, будто вдыхала она пепел из пылающей бездны. Глаза заслезились, горло сжалось, в голове вспыхнули образы. Этот яд… Кантарелла знала его. Он был редок, смертелен и делался домом де Рива. Но ингридиенты его доставлялись из Пар-Волена. И только через Виаго, который лично бывал в Сегероне, вёл тайные переговоры с теневыми агентами рогатых. Этот яд стоил целого поместья — и теперь был потрачен на один зал.

Сквозь вязкий дым Кантарелла едва различала очертания. Не теряя времени, она оторвала кусок ткани от штанины и обвязала вокруг носа и рта. Запах стал менее агрессивным, но зрение подводило. Всё плыло. Силы уходили с каждым вдохом. Она метнулась в красную мглу, как тень в ночи. Первая — Тейя. Эльфийка билась с наёмником, кашляя, спотыкаясь, но не отступая. Кантарелла вонзила клинок в спину врага — глухой стон, удар о пол. Тейя не сразу поняла, что спасена. Без слов, Кантарелла протянула ей ткань и показала, как защититься. Та кивнула, глаза щипали, но в них вспыхнула благодарность.

— Илларио... — выдохнула Кантарелла, больше себе, чем кому-то ещё.

Он где-то здесь. В дыму, в аду, полном криков и рвущихся лёгких. Торговцев уже не спасти — слишком поздно. Но её спутников... ещё можно. И она нырнула глубже в дым. Под покровом алого тумана зал превратился в ядовитую гробницу. Воздух звенел от боли и смерти, густой дым вязал всё, как паутина. Он пробирался под кожу, оседал в лёгких, затуманивал сознание. Кантарелла, будто потерянная душа, скользила сквозь мрак — глаза резало, лёгкие горели, а сердце стучало в бешеном ритме, от которого было трудно отличить страх от ярости.

Из клубящейся дымки блеснул металл — как молния в грозе. Лезвие скользнуло по воздуху в опасной близости от её щеки, едва не вспоров плоть. Вырос из тумана силуэт — знакомый, будто вынырнувший из ночного кошмара. Мужчина, что раздавал приказы на кухне. Теперь его глаза были налиты кровью, по щекам текли бордовые слёзы. Яд сжигал его изнутри, превращая в нечто нечеловеческое. Он уже был обречён, но не собирался уходить в одиночестве. Кантарелла отступила на шаг, прижав руку к груди, как будто могла остановить сердечную бурю.

— Илларио! — закричала она, надеясь, что он где-то рядом. Ответа не было. Лишь завывание яда, гул боли и... шаги. Быстрые, яростные.

Наёмник метнулся вперёд, остриё меча направлено точно в её живот. Кантарелла увернулась — почти. Последовавший удар локтем в рёбра выбил из неё дыхание, мир поплыл. Она согнулась, инстинктивно хватая ртом воздух, отравленный, густой, липкий, словно дышала она разложением. Новый удар — в плечо. На этот раз он целился в лицо, промахнулся, но этого хватило. Кантарелла рухнула, пальцы выронили кинжалы, утопив их в дыму. Она судорожно ползла по полу, ладони скользили по ковру, испачканному кровью. Пустота — оружие исчезло. А он уже здесь. Наёмник стоял над ней, тяжело дыша, расставив ноги, как будто был приговором, воплощённым во плоти. Его лицо искривила усмешка, гниющая гримаса безумия. Из глаз продолжали течь кровавые слёзы — он умрёт, но не раньше, чем утащит её с собой.

Кантарелла собрала последние силы, перекатилась вбок и вскочила на ноги — как хищница, раненая, но всё ещё опасная. Её рука ударила по его кистям, но хватка была железной. Меч прочертил вертикальную линию — по одежде разошёлся рваный след. Её куртка начала мокнуть от собственной крови. Она зашипела от боли: не смертельно, но достаточно, чтобы в кровь просочился яд.

— Fenedhis... — прошептала она на долийском.

Он не слышал или не понимал. Он атаковал снова. Мир сузился до двоих. Только они. Вечное сражение. Она отступала, каждое движение — борьба. Нога споткнулась о нечто мягкое. Она снова упала. Позади — тела. Трупы торговцев, искривлённые в муках, с застывшими кровавыми следами на лицах, из глаз, ртов и носов. Кантареллу передёрнуло. Она хотела отвернуться, но не успела — лезвие меча вонзилось в пол рядом с её головой. Второй раз за ночь смерть промахнулась на волосок. Она пнула врага в грудь — слабый удар, почти жест отчаяния. Мужчина лишь пошатнулся, но этого хватило, чтобы она поднялась. Кровь стучала в висках.

— Когда же ты сдохнешь, шемлен... — процедила она сквозь стиснутые зубы.

И словно сама смерть услышала её. Мужчина дёрнулся. Замер. Его глаза округлились — не от гнева, а от удивления. Кровь заструилась из уголков губ. Он упал на колени, потом лицом вниз, выпуская меч с лязгом, раздавшимся, как колокол в тишине. За его спиной стояла Тейя. В её глазах — кровавые слёзы, в руке — кинжал.

— Мы в расчёте, pajarito, — сказала она, голос её звучал, как лезвие, прошедшее сквозь плоть.

Повязка на лице Кантареллы промокла. Сначала она подумала, что это пот, кровь, может быть — слёзы. Но, когда дрожащая ладонь коснулась ткани, она поняла: из её глаз текла тягучая, тёмно-алая жидкость. Такие же слёзы, как у Тейи. Яд начал своё молчаливое шествие по её телу, как вороватая змея, медленно, но неотвратимо сжимая внутренности. До этого момента она была слишком поглощена боем, чтобы заметить — но теперь, когда всё стихло, тошнота подступила к горлу, в руках появилась слабость, а ноги стали ватными.

Вороны, измученные и отравленные, инстинктивно сблизились, не желая теряться в предательском дыму. Красная пелена, наконец, начала медленно рассеиваться, открывая ужасающую картину. Мёртвые тела, будто отброшенные куклы, лежали в самых нелепых и страшных позах. Некогда величественная бальная зала — ещё недавно украшенная золотом, хрустальными люстрами и ароматами богатства — теперь была погребальным залом, залитым кровью и разложением. Агонию здесь можно было почти осязать. Некоторые торговцы ещё дышали — ползли, кашляя кровью, разбивали окна столами, вываливаясь наружу, как выброшенные за борт. Они не выживут. Кантарелла знала это. И хуже — они знали это тоже.

Она огляделась, Виторро и его приближённые уже исчезли. В сердце кольнуло: Илларио. Наконец, в угасающем тумане проступила его фигура — спокойная, собранная, почти хищная. На лице — шёлковый платок, чёрный, как воронье крыло. Кантарелла не знала, откуда он у него. Не хотела знать. Он методично добивал уцелевших врагов, вонзая кинжал в тех, кто ещё шевелился, не с отвращением, не с гневом — с равнодушной целеустремлённостью мясника. Илларио поднял голову. Его взгляд на мгновение встретился с её.

— Видишь? Слуги были наёмниками, — сказал он глухо, голос его был шершавым от дыма. — А ты считала, что мы убиваем невинных.

Он закашлялся, но даже кашель был каким-то отстранённым, как будто тело и голос жили отдельно от воли. Кантарелла медленно подошла, каждый шаг — борьба с подступающей слабостью. Взгляд пробежался по его телу. Кровь — но не его. И всё же внутри скреблась тревога. Не за себя.

— Илларио… ты в порядке? — её голос был тихим, почти неслышным, как эхо тревоги в храме смерти. Она едва коснулась его руки — в жесте, в котором скрывалась и забота, и проверка.

Он повернулся к ней, как будто только сейчас заметил.

— Me siento muy bien , — ответил он с равнодушием, не соответствующим хриплому кашлю, вырвавшемуся у него из горла. Кантарелла не поверила. Но промолчала.

— Надо уходить, — одновременно произнесли она и Тейя.

Они выбрались через разбитые окна. Снаружи ещё был дым — но свежий воздух пробивался сквозь него, как утренний свет сквозь могильный туман. Торговцы — те, кто всё ещё цеплялся за жизнь, тянули к ним руки, хрипели, молили:

— Пожалуйста… спасите… помогите…

Но Кантарелла не остановилась. Ни на миг. Сжала кулаки, словно пытаясь удержать в себе бурю, и пошла вперёд. В груди у неё рвалось сердце, но в глазах застыло холодное осознание: у неё слишком мало противоядия. Хватит только на них троих.

Они шли через лес — тот самый, чёрный и влажный, будто и сам воздух здесь дышал смертью. Деревья гнулись, как фигуры на страже, ветви цеплялись за их одежду. Мир вокруг будто стал глухим. Когда наконец достигли спрятанных лошадей, Кантарелла извлекла из сумки небольшой стеклянный флакон. Внутри — густая, тёмная, почти чёрная жидкость. Она откупорила его, выпила один глоток, почувствовав, как жидкий огонь прошёл по горлу, прокладывая путь жизни среди яда.

— Только один глоток, — сказала она, передавая флакон. — Это замедлит действие на пару дней. Не больше.

Тейя молча кивнула. Илларио взял флакон без слов и даже не поблагодарил. Когда они добрались до одной из укрытых баз Кантори, мир был тих. Слишком тих.

— Яд поможет смыть тёплая вода. Ванна подойдёт, — хрипло сказала Кантарелла, проходя мимо, не оборачиваясь.

Никто не возразил. Ни намёка на слова. Ни дурацких шуток Илларио. Ни сарказма Тейи. Яд не шутил. И они это знали. Смех, разговоры и сожаления остались за стенами того поместья, где смерть надела маску и танцевала в дыму.

* * *

Ванная комната в убежище Кантори была тесной. Узкое, вытянутое пространство пахло тёплой водой, мылом и чем-то слабо травяным, как от дешёвых антиванских благовоний. В центре стояло продолговатое корыто, выточенное из матового белого камня — в нём уже поднимался пар, мягко клубясь и медленно растекаясь по плиточному полу. Кантарелла вошла последней. Илларио и Тейя уже ушли, оставив за собой еле уловимый след тепла и тишины. Помощники Кантори, не задавая вопросов, как всегда вежливо улыбнулись ей, выходя, и плотно прикрыли за собой дверь. Теперь здесь была только она.

Свет от настольной лампы едва касался углов — тусклый, желтоватый, он будто боялся вторгаться в полумрак. За крошечным окном под самым потолком дышал ночной город: там, далеко внизу, смеялся кто-то, звучала музыка, и жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Антива, вечно пьяная, вечно живая, не знала сна.

Кантарелла устало провела рукой по лицу. Всё тело ныло. Каждая мышца отзывалась тупой болью, каждое движение казалось вырезанным из плоти. Она была вся в крови — своей и чужой. Запёкшаяся корка тянулась вдоль живота, склеив ткань куртки с кожей. Её снаряжение вороны, конечно, забрали и уже вернули в покои, но на ней всё ещё было это чужое, мёртвое тряпьё, пропитанное потом и страхом. Порез на животе — неглубокий, напоминал о себе пульсацией, как будто жил своей жизнью. Куртка приросла к ране, как вторая кожа. Кантарелла стиснула зубы и медленно начала раздеваться. Она не стонала, не жаловалась — лишь в один момент коротко вскрикнула, когда ткань оторвалась от раны, и из-под неё потекла свежая кровь. Но она не посмотрела на неё. Её заботило лишь одно — вода. Сбросив одежду, как сбрасывают кошмар, Кантарелла шагнула к ванне. Пар окутал её, словно забытая ласка. Она опустилась в воду осторожно, будто боясь, что это — иллюзия.

Как только тёплая вода коснулась её измотанных мышц, Кантареллу охватило почти забытое чувство — блаженство, редкое и хрупкое, словно утренний туман над рекой. Всё её тело, натянутое, как струна, наконец позволило себе расслабиться. Мышцы разжались, дыхание стало глубже, медленнее. Вода пахла цитрусом и тяжёлыми, чуть сладковатыми маслами — знакомый аромат, которым в доме Кантори наполняли каждую комнату. Именно так пахла Тейя: терпкий цитрус, смешанный с оливковыми маслами, что добывались на склонах города Риалто, где солнце было золотым, а земля — тёплой и плодородной.

На мгновение всё исчезло: кровь, крики, запах смерти. Только тепло. Только одиночество. Только она и вода. Ванна стала её временным убежищем. Тишина успокаивала нервы, а тепло — разум. Но глубоко внутри, даже здесь, в безопасности, у неё всё ещё дрожали пальцы. Не от холода. Оттого, что слишком многое осталось несказанным. Слишком многое — недоконченным. Она откинулась назад, прислонилась к прохладному каменному борту и позволила себе сделать редкое — почти непозволительное: просто быть. Просто дышать. Пусть ненадолго.

Кантарелла медленно погрузилась с головой, словно желая исчезнуть в этой теплоте. Под водой всё стихло — никаких голосов, шагов, ни далёких звуков ночной Антивы. Только её собственное сердце, отбивающее глухой ритм внутри грудной клетки. Напряжение растворялось, уносилось вместе с паром. Даже слабость, вызванная ядом, начала отступать. Она чувствовала, как он всё ещё бродит по крови — как тень под кожей, как нечто чужое. Но знала: утром она поедет в Салле. Противоядие ждёт её там. Она успеет. Они все успеют.

Перед закрытыми глазами вспыхнуло воспоминание — резня. Особняк Аранная, наполненный криками, плачем и лязгом стали. Она снова видела, как убийцы проносятся по залу, словно тени, оставляя за собой кровь и хаос. Безжалостные. Пьяные от насилия. И в их глазах — страсть. Кровавая, безумная, неистовая.

«Неужели и я такая же?»

Да, ей нравилось сражаться. В ритме боя было что-то первобытное, честное. Но она не убивала ради удовольствия. Она убивала тех, кто угрожал. Кто мешал. Кто первым тянул руку к оружию. Или — по контракту. Но не невинных.

Вздохнув, она поднялась над водой, тяжело, будто прорывалась сквозь воспоминания, а не сквозь воду. Капли стекали с её щёк, с ресниц, словно слёзы, которых она давно себе не позволяла. Она потянулась к губке, и её пальцы дрожали, когда она начала намыливать её. Пена была густая, душистая, цвета молочного янтаря. Кантарелла медленно, почти с ритуальной осторожностью, провела ею по плечам, по рукам, по шее.

Вода под ней окрасилась в тёплый алый цвет — гибрид грязи и крови. Но рана на животе больше не кровоточила. Масла, должно быть, были заживляющими. В доме Кантори всегда знали, что нужно телу… но кто бы подсказал, что нужно душе?

Кантарелла прикрыла глаза, опустив голову на край ванны. Пальцы, покрытые густой пеной, скользили по плечам, груди, животу — мягко, почти церемонно. Казалось, с каждым движением она не просто смывала грязь и кровь, а пыталась стереть саму память о дне, полном боли и безумия. Всё, что она сделала. Всё, что позволила себе почувствовать. Всё, чего не смогла остановить. Вода ласково обнимала её, густая от масел и усталости. И в этой тишине, нарушаемой лишь каплями с её локтей и далёкими ночными голосами Антивы за окном, Кантарелла почти поверила, будто возможно очиститься. Будто горячая ванна и аромат цитруса действительно способны забрать грехи, отполировать душу до блеска, вернуть ту, кем она была когда-то. До крови. До теней. До убийств.

Тишину нарушил глухой стук. Кантарелла резко вздрогнула, инстинктивно прикрывая грудь рукой. Дверь медленно приоткрылась, и она напряглась, взгляд метнулся к столику — но оружия рядом не было. Её дыхание участилось. Пульс — в висках. В проёме появился знакомый силуэт. Илларио.

— Ты ушла в ванну и не позвала меня с собой? — усмехнулся он, прикрывая за собой дверь. Голос его был хриплым, тёплым, с лёгкой ленцой, в которой таился двойной смысл.

Кантарелла выдохнула — облегчение прошло по телу, как волна. Она откинулась назад, позволив себе мягкую, почти ленивую улыбку.

— Как и ты меня, — бросила она с иронией, не переставая водить губкой по ключицам, словно приглашая и одновременно отгораживаясь.

Илларио подошёл ближе и опустился на колени рядом. Его пальцы медленно скользнули по кромке ванны, и он опустил ладонь в воду, не касаясь Кантареллы. Лишь создавая лёгкие волны. Его голубые глаза скользнули по её телу — не скрываясь, не торопясь, изучающе. Он не смотрел ей в лицо, будто боялся, что та увидит то, что давно считывает с него — желание. Оно таилось в каждом полувздохе, в каждом сантиметре между их телами, в чуть прищуренных ресницах. Перед ним была не просто девушка — оружие, лезвие в шёлке воды. Хрупкая, израненная, сильная. Уязвимая в эту секунду и потому ещё более завораживающая.

— Значит, мы отравлены, — произнёс он, будто удивляясь самой мысли. — Никогда не думал, что однажды кто-то меня отравит.

Он усмехнулся, но в улыбке было больше тьмы, чем легкомыслия. Кантарелла повернула голову, её волосы, влажные и тяжёлые, прилипли к шее. Взгляд — прямой, почти ледяной.

— Этот яд медленный, — сказала она почти безэмоционально. — Он проникает в кровь. Сначала кажется, будто просто устал. Потом — лёгкое головокружение, туман в глазах. После начинают отключаться органы. Зрение. Запах. Вкус. Всё уходит. Один за другим.

Она продолжала говорить, будто читала из медицинского трактата, но в голосе её звучала странная тень... усталости? Горечи?

— Потом кровь начинает течь из глаз, изо рта, из носа. Она просто больше не циркулирует как должна. Она… застаивается. А после — тошнота. Постоянная. Ты рвёшь, пока не начинаешь изрыгать собственные внутренности.

Илларио нахмурился, провёл рукой по щеке, как будто стараясь стереть невидимую дрожь. Его всегда тянуло к темноте, но услышать её так близко, в словах, отголосках боли, в красных пятнах на воде, было чем-то иным. Реальным. Обжигающим.

— И если тебе вдруг повезёт не умереть на стадии рвоты, — медленно произнесла Кантарелла, голос её стал глубже, будто шептала самой воде, — То дальше начнётся настоящая агония. Яд сожмёт внутренности в горстку боли, органы взбунтуются, лопаясь один за другим, как перезревшие плоды. Боль будет нестерпимой. Настолько, что смерть покажется избавлением. Но ты не умрёшь от кровотечения — ты умрёшь от самой боли.

Тишина в комнате стала вязкой. Илларио ненадолго отвёл взгляд, в котором проскользнула тень — не страха, скорее... уважения? И всё же его усмешка вернулась, как маска, привычная и крепкая.

— Ну и жуть, — протянул он. — Говоришь, это кунари выдумали? Сумасшедшие pendejo .

— Нет, — Кантарелла чуть улыбнулась, играя пальцами с пеной на поверхности воды. — Эту дрянь придумали вороны из де Рива. А вот ингридиенты… да, у кунари. Они умеют работать с болью.

— Не хотелось бы умирать от яда, — хмыкнул он, слегка наклонившись ближе. В его голосе прозвучала едва уловимая, почти интимная мягкость. — Ты же найдёшь противоядие, mi amor?

Кантарелла кивнула, не колеблясь.

— Обязательно найду. Я же обещала.

Он изучал её лицо, как будто пытался разглядеть в ней сомнение — но его там не было. Только усталость, решимость и… лёгкая тень в глазах. Та, что всегда прячется после крови.

— А как бы ты хотела умереть?

Слова, брошенные почти небрежно, заставили её вздрогнуть. Она подняла на него взгляд — внимательный, настороженный. Илларио не смотрел в глаза. Он снова изучал её тело: линии ключиц, шрамы на рёбрах, ссадины. Но вопрос уже прозвучал, и повис в воздухе, как раскалённая нить.

— Я не думала об этом, — наконец сказала она. Голос стал тише. — Но я точно знаю, как не хочу. Не хочу погибнуть внезапно. Глупо. Бессмысленно. Если уж умру — то ради кого-то. Чтобы не было зря. Чтобы хотя бы в этом была цена.

Илларио усмехнулся — не зло, скорее... печально.

— Как благородно, — бросил он с лёгкой иронией. — Хочешь стать героем, погибнуть с кинжалом в руке? Ты бы умерла за меня?

Он всё ещё не смотрел ей в глаза. А она не дала ответа. Только опустила взгляд на воду, и на мгновение в её лице не осталось ничего, кроме напряжённой, скрытой боли. Не готова. Не сейчас. Он заметил это — и не настаивал. Только усмехнулся снова. В воздухе запах цитрусов стал гуще, и вместе с ним нависла тишина — та, что приходит, когда разговор становится слишком близким к правде.

— А ты? — тихо спросила она. — Как бы хотел умереть ты?

Илларио не сразу ответил. Его губы скривились, будто он только что попробовал что-то слишком горькое.

— Мне всё равно, — бросил он. — Я не боюсь смерти.

Кантарелла внимательно всмотрелась в него. Слова были отточенными, уверенными, как клинок, но в голосе что-то дрогнуло. Совсем едва. И этого хватило. Он врал. Конечно, врал. Он боялся. Просто никогда не признает этого. Илларио был замком, тяжёлым, глухим, за семью печатями. Загадка, которую она пыталась разгадать годами, но каждый раз обнаруживала лишь новые стены. А она? Она была для него книгой. Открытой. И всё же — с пустыми страницами между строк. И оба знали, что ни один из них не умеет быть по-настоящему честным.

Он провёл пальцами по её ране, едва касаясь, и Кантарелла вздрогнула, не сдержав лёгкого вдоха. Кожа под его ладонью отозвалась смесью тупой боли и предательской, сладкой дрожи, что разлилась по низу живота, словно отголосок чего-то запретного. Она медленно повернула голову, встретившись с его взглядом. Илларио наблюдал за ней внимательно, будто пытался считать с её лица всё, что она не сказала вслух.

— Больно было? — голос его прозвучал тихо, почти ласково.

— Немного, — солгала она, стараясь не выдать себя. — Очередной шрам в мою коллекцию.

Он не улыбнулся, не ответил на шутку, только чуть прищурился.

— Хочешь, потру тебе спину?

Кантарелла молча протянула ему губку, а сама подалась вперёд, сдвигая волосы на плечо. Вода плеснулась, тонкой волной разбившись о края ванны. Илларио приблизился, и его прикосновения были неожиданно мягкими — осторожными, как будто он касался не воина, а хрупкой фарфоровой фигурки, которую мог разбить неловким движением. Он вёл губкой по линии позвоночника, не спеша, втирая душистую пену, и следил за каждым движением. Сквозь мыльные разводы проступали свежие синяки, порезы, и застывшие в коже тонкие шрамы — память о прошлом, которая не исчезала, сколько бы раз её ни смывали. Свет лампы с тусклым жёлтым ореолом падал на её бледную кожу, а в окно под потолком заглядывала луна — мертвенно-белая, немая свидетельница этой ночи.

Он видел, как мышцы под её кожей чуть напряглись от прикосновений. Пряди выбившихся волос прилипли к влажной шее, и Илларио, не думая, провёл по ней пальцами, откидывая мокрый локон. Её кожа мгновенно покрылась мурашками, будто волна холода прошлась по спине — и тут же уступила месту пылающему жару. Кантарелла чуть повернула голову, взгляд её был затуманен, дыхание неровное. Илларио больше не говорил. Он отложил губку в сторону и медленно, с тягучей уверенностью, провёл рукой к её подбородку. Его пальцы коснулись её лица, и он чуть потянул голову назад, заставляя откинуться к бортику ванны. Он управлял ею, и она позволяла.

— Теперь ты чистая, — прошептал он, так близко, что его дыхание коснулось её уха, горячее, как огонь.

Он провёл языком по изгибу её длинного уха — легко, почти лениво, и каждый миллиметр этого прикосновения отзывался электричеством в её теле. Если бы она стояла, ноги бы не выдержали. Но сейчас всё её естество плавилось в этом жаре, который начинался глубоко внутри и поднимался к щекам, разливаясь румянцем.

— Илларио… Что ты… — она попыталась выговорить, но голос сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот.

Ей было трудно говорить. Слишком много ощущений. Слишком близко. Слишком опасно. Она шевельнулась, напрягая всё тело, будто желая вырваться — но его пальцы крепко обхватывали её подбородок, не давая отвлечься, не позволяя уйти. Илларио медленно притянул её ближе, его дыхание — тёплое, чуть пряное — щекотало кожу, разрывая границу между раздражением и предвкушением.

— Ты ведь сама этого хочешь, — прошептал он, голос низкий, насыщенный, обволакивающий, будто тёмное вино. — Смотришь на меня, как хищник на жертву… или наоборот?

Её губы дрогнули, она выдохнула его имя и в этом звуке не было сопротивления. Только усталость и тепло. Он знал — она сдалась. Или позволила себе забыться. Вторая рука потянулась через её плечо, будто извивающаяся змея. Его пальцы скользили по мокрой коже, опускаясь под воду — через грудь, задевая возбуждённые соски, от чего с её губ сорвался вожделенный вздох. Он усмехнулся. Опускаясь всё ниже, к области живота и дальше. Прикосновения были мягкими, осторожными, почти неуловимыми — но в них таилась власть. Она затаила дыхание, вцепившись пальцами в край ванны. Её сердце билось, как в бою, но на губах не было крика — лишь едва слышный вздох, растворённый в паре, в ночи, в их молчаливом понимании.

Илларио целовал её шею — не торопясь, с едва ощутимыми укусами, будто помечая. Она чувствовала каждое движение, каждый сантиметр, каждую каплю чужого тепла, смешанную с её собственной дрожью. Его сильные пальцы нашли точку, что уже давно пылала. Он ощутил обжигающее тепло и усмехнулся. Кантарелла продолжала тяжело дышать, она кусала губы и выгибала спину, не в силах сопротивляться возбуждению. Илларио ловко управлял пальцами, доставляя ей удовольствие, продолжая играть с ней. Она не просила, не хотела. Но с её губ сорвался стон, молящий о большем. Мужчина наслаждался каждым её вздохом, каждым тихим стоном.

Она не произносила слов. В этом была вся она — гордая, сдержанная, но живая до боли. А он — упрямый, нетерпеливый, почти жестокий в своей заботе. Их мир рушился за стенами этой комнаты, их время уходило, как вода между пальцами. Но сейчас — в этом мгновении, они существовали только друг для друга. Ни контракты, ни яд, ни Кантори, ни вороны — только двое.

Внезапный стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть.

— Госпожа? — раздался голос слуги. — Всё в порядке? Принести ещё воды?

Кантарелла едва не выругалась, но сдержалась. Илларио лишь усмехнулся, не отрываясь от неё, будто ничто не могло разрушить ту грань между игрой и реальностью, которую они только что перешли.

— Не нужно, — ответила она, голос чуть хриплый, но спокойный.

Шаги отдалились, оставив после себя тишину и пульсирующее напряжение. Она прикрыла глаза. Он продолжал молчать.

Тёплая нега медленно, но уверенно поглощала её. Кантарелла больше не пыталась сопротивляться. Ощущения накрывали, как волна — вязкие, томные, горячие. Тело отзывалось на каждое движение, будто само тянулось навстречу, забывая обо всём: о страхе, о долге, даже о яде, что тёк по её венам. Остался только он. И она — в этом затуманенном, интимном полумраке. Она не заметила, когда на губах появился стон, сдавленный, рваный. Не от боли — от освобождения. Пальцы вцепились в край ванны, ногти скользнули по фарфору, оставляя незначительные следы — так цепляются за край пропасти, боясь сорваться… и всё же позволяя себе упасть. С резким, но сладким выдохом Кантарелла опустилась глубже в воду. Волосы прилипли к влажной шее и щекам, грудь вздымалась в сбивчивом ритме. Всё внутри дрожало, не от холода — от накатившего, слишком сильного, слишком живого. Вода остыла, потеряла аромат масел, но ей было всё равно. В этот момент она принадлежала только себе… и отголоску чьих-то пальцев на своей коже.

Илларио уже поднялся. Он, как и всегда, двигался без суеты, с ленивой, уверенной грацией хищника, насытившегося охотой. Вода стекала с его рук, оставляя на полу серебристые следы. Он не торопился, не прятался — наслаждался своей победой, пусть и мимолётной. Его взгляд, тёмный, почти насмешливый, скользнул по ней, ещё дрожащей, затаившей дыхание. Он наклонился к двери, бросив на прощание с лёгкой усмешкой:

— Buenas noches, mi cuervo …

И, не дожидаясь ответа, исчез в коридоре, будто и не был частью этого момента вовсе. Лишь тихий скрип двери, захлопнувшейся за ним, вернул Кантареллу к реальности.

— Проклятый ублюдок, — прошептала она, глядя на потолок. Её голос был хриплым, почти ласковым. Словно это не ругательство, а молитва.

В комнате воцарилась тишина. Лишь капли воды падали с бортиков ванны, мерно, как отсчёт времени — до рассвета, до новой бойни, до новой маски. Она закрыла глаза и погрузилась в холодную воду, будто ища в ней забвение. Но знала — такого она больше не забудет.

* * *

Только на следующий день им удалось прийти в себя. Слабость отступила, но не до конца — яд оставил после себя глухой осадок, как пепел на языке. Кантарелла всё ещё ощущала, как лёгкое головокружение накатывает при каждом резком движении, словно мир нехотя вращался вокруг своей оси. Но внешне она была спокойна, собрана — на утреннем собрании её лицо не выдавало и намёка на то, что ночь была долгой и беспокойной.

Они собрались в небольшой комнате, где пахло чёрным кофе, мускатным орехом и горькими специями. Это было временное укрытие — не дом, а ночлежка для тех, кто привык спать, не раздеваясь, и уходить до рассвета. База, предназначенная лишь для короткой передышки. И все это понимали.

Занавески на окнах плотно закрывали свет, впуская в помещение лишь тусклое, размытое сияние. Полутьма вязла в воздухе, как старая пыль — гасила резкость звуков, скрывала детали. Она будто приглушала реальность, создавая ощущение зыбкого сна. Но никакого сна в этой комнате не было — только напряжение, невысказанные слова и общее чувство, что всё ещё не закончилось. В центре — диван, кресло и низкий чайный столик. На нём — высокий чайник, совсем недавно снятый с огня, и несколько чашек с густым, крепким кофе. Аромат был насыщенным, почти обволакивающим. Но Кантарелла даже не посмотрела в ту сторону — её мысли были далеко.

Тейя, безупречная как всегда, сидела в кресле, небрежно облокотившись на подлокотник. В руках — чашка. Она потягивала кофе медленно, с удовольствием, будто вчерашняя ночь была обычной миссией, не обернувшейся кровавой бойней. Её взгляд был спокоен, лицо — бесстрастное. Она давно привыкла к смертям. Илларио растянулся на диване, заняв его целиком. Он лениво потягивался, закрыв глаза, будто дремал. Всё его поведение говорило о безмятежности, но Кантарелла знала — это маска. Такая же, как у неё. Только ему она приходилась впору.

Кантарелла вошла последней. И тут заметила, что в комнате есть кто-то ещё. Он стоял у стены, в тени, почти сливаясь с тёмным углом — новый человек в их небольшой группе. Луканис. Его присутствие ощущалось не сразу, но стоило заметить — забыть уже было невозможно. Он был, как заноза в коже — тихий, незаметный, но причиняющий постоянный дискомфорт. Его глаза сверкали в полумраке, пристально следя за ней. Взгляд был прямой, цепкий. Кантарелла сделала вид, что не заметила этого пристального внимания, но её мышцы невольно напряглись. Присутствие Луканиса в комнате будто утяжеляло воздух.

— Опаздываешь, mi amor, — прозвучало с дивана.

Голос Илларио был безразличным, почти сонным. Но слова, как всегда, задели. Щёки Кантареллы едва заметно порозовели. Она вспомнила, что произошло ночью в ванне. Но не это не давало ей покоя. В голове крутилось одно: последствия. Дом Араннай теперь под угрозой. Первый Коготь узнает. Их действия в особняке могли быть расценены как предательство, как акт войны. Возможно, кровопролитие между домами уже не остановить. И всё же больше всего её волновало другое. Виаго, которого они так и не нашли в особняке. Если бы им дали ещё пару часов на изучение дома, возможно, они бы узнали, где он находится. Но что-то подсказывало Кантарелле — в том доме Виаго нет и не было.

Когда она присела на край дивана, стараясь не потревожить тишину, Луканис медленно вышел из тени, будто сам был её частью. Его шаги были неслышны, движения — точны и выверены. Он подошёл к столику и молча взял кружку, над которой вился плотный, терпкий пар. Запах обжаренных зёрен и чего-то почти металлического наполнил комнату. Луканис отхлебнул горячий напиток, закрыл глаза — и на миг исчезло всё пугающее в его облике. В этот момент он не выглядел как холодный убийца, не внушал прежнего беспокойства. Лицо разгладилось, в чертах появилась почти умиротворённость. Как будто он был всего лишь человеком, наслаждающимся крепким кофе в затянувшемся рассвете. Но ощущение лжи от этого только усиливалось. Потому что Кантарелла знала — всё это маска.

— Я написала весточку Катарине, — первой нарушила молчание Тейя. Её голос звучал ровно, даже отстранённо, как будто это был отчёт, а не тревожное известие. — Она должна узнать о предательстве Виторро Араннайя. Он совершил глупость… И убил торговых принцев, представителей влиятельных семей. Но не все погибли. Кто-то выжил. Кто-то вовсе не пришёл на приём.

Кантарелла слегка повернула голову, не сводя взгляда с Тейи.

— Они уже отреагировали? — тихо спросила она, словно боясь потревожить хрупкое равновесие в комнате.

— Пока нет. Но заявление — вопрос времени. Когда это случится, весь политический ландшафт Антивы содрогнётся. Если доверие к воронам пошатнётся… — Тейя ненадолго замолчала и вновь поднесла чашку ко рту. — Нас может ждать всё, что угодно. Но в одном я уверена. Дом Араннай заплатит. И дорого.

Кантарелла услышала лёгкий смешок. Илларио, откинув голову на спинку дивана, рассматривал собственные пальцы, как будто там мог найти ответы на все вопросы мира.

— Значит, войне быть? — спросил он вполголоса, почти лениво, будто обсуждали погоду, а не грядущую бойню.

Ответа не последовало. Комната погрузилась в гнетущую тишину. Даже треск догорающего угля в камине казался слишком громким.

— Яд, — нарушила молчание Кантарелла. Её голос был сухим, почти механическим. — Тот, что использовал Виторро. Он был украден у дома де Рива. Такой яд производят только у нас, в лабораториях. Он не мог получить его иначе.

Это прозвучало, как приговор. Или признание. Или всё одновременно. Луканис, до этого сосредоточенный лишь на кружке в руках, вдруг поднял голову. Его голос прозвучал неожиданно спокойно:

— Значит, дом де Рива тоже замешан во всём этом.

Кантарелла вздрогнула. Она почти забыла о его присутствии, увлечённая разговором и собственными мыслями. И теперь, когда он заговорил, ей стало холодно. Казалось, тень, из которой он вышел, снова накрыла её. Вся уверенность исчезла. Она будто растворилась в плотной, тяжёлой атмосфере комнаты. Кантарелла вжалась в диван, машинально натянув рукава, словно стараясь спрятаться в собственной коже. А Луканис продолжал смотреть на неё — спокойно, непроницаемо. Как хищник, который знает, что у него всё время мира.

— Продолжай, Кантарелла, — голос Тейи прорезал полумрак комнаты, словно лезвие скальпеля, остро, хладнокровно.

Кантарелла приподнялась с дивана, будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть. В голове всё ещё шумело, слабость отдавалась в суставах, но голос её звучал чётко.

— Яд выдаётся только под расписку. Каждый флакон, каждая капля — на учёте. Наш кладовщик фиксирует всё: кто взял, когда и в каком количестве. Без подписи не уходит ни одна склянка.

Она оглядела спутников, не ожидая реакции, но Илларио тут же отозвался, лениво поворачивая голову:

— Значит, если мы поговорим с ним, узнаем, кто передал яд Виторро?

— Мы не сможем проникнуть в кладовую. Только я, — Кантарелла обвела спутников взглядом. — Сальваго не позволит приблизиться к Салле другим воронам.

Луканис медленно отставил чашку. Глухой стук керамики по дереву прозвучал как выстрел в тишине.

— Мы не можем рисковать, — произнёс он, глядя на Кантареллу исподлобья. — Я не доверяю тебе. Поэтому кто-то пойдёт с тобой. Мы проникнем в лабораторию ночью, без ведома Сальваго. Найдём бумаги. Улики.

Слова прозвучали как приговор. Кантарелла сжала челюсть, не отводя взгляда. Желание возразить закипело в груди, но она его проглотила — с трудом, с горечью.

— Илларио и я не подходим, — вмешалась Тейя, всё так же невозмутимо, будто обсуждала шахматную партию, а не смертельно опасную операцию. — Нас уже видели в городе. Одно появление в порту и о нашем визите узнают все, кому не стоит знать. Только Луканис может идти.

Повисла пауза. Луканис выдохнул, коротко и резко.

— Mierda, — пробормотал он, не скрывая раздражения. Но Тейя была права. И спорить было не с чем.

Кантарелла отвела взгляд. Мысль делить миссию с тем, кто в каждом её слове слышит ложь, вызывала отвращение. Но яд всё ещё гнездился в крови, подтачивая силы. Одна она не справится.

— Помимо этого, нужно забрать противоядие от яда, что использовал Виторро. Только в запасах дома де Рива есть ингридиенты. Если через несколько дней мы не выпьем антидот — погибнем. Я пошлю весточку в Салле, своему надёжному другу. Он принесёт ключи от кладовой.

Слова прозвучали сухо, без эмоций, но за ними сквозила тревога, от которой стало ещё холоднее.

— Ты уверена, что он не предаст? — голос Луканиса стал стальным, угрожающе ровным. — Что за ним не будут следить?

Кантарелла вскинула на него взгляд. Холодный, прямой, словно клинок.

— Уверена, — ответила она, тем же ровным тоном. И в этих двух словах звучало не сомнение, а присяга.

Глухой, затяжной вздох разрезал тишину — теперь уже со стороны Тейи. В слабом свете лампы её лицо казалось вырезанным из мрамора, словно в нём отпечатался холод предчувствий. Какую игру затеял Виторро Араннай? Какую ловушку расставил, кого вплёл в свою паутину? Это им ещё предстояло выяснить. Но ответы, казалось, прятались в самой тени — там, где даже вороны боялись расправить крылья. Тейя повернулась к Луканису. Он по-прежнему не сводил взгляда с Кантареллы — напряжённого, тяжёлого, словно нож, прижатый к горлу.

— Что тебе удалось выяснить? — её голос звучал спокойно, но в этой тишине он напоминал стук по гробовой крышке.

— Немного, — отозвался Луканис, не отрывая взгляда от эльфийки. — Араннай не действует в одиночку. Кто-то помогает ему — один из домов, или, может быть, кто-то изнутри. Он умело заметает следы. Слишком умело. Это наводит на мысль, что у него есть информатор. Возможно… среди воронов шпион.

Последние слова повисли в воздухе, как капля яда, сорвавшаяся с иглы. Взгляд Луканиса стал ещё жёстче, словно он хотел проткнуть Кантареллу глазами. Та вздрогнула, едва заметно — не от страха, но от злого бессилия. Возразить хотелось, но язык отказывался подчиняться, стиснутый челюстями и ядом подозрений. Тейя, напротив, не шелохнулась. Казалось, она вовсе не слышала слов Луканиса. Или просто проигнорировала их. Возможно потому, что знала Кантареллу. Возможно — потому, что помнила Виаго.

— Мои люди продолжают поиски, — тихо заговорила она. — После нашего ухода из особняка, патруль Аранная исчез. Исчез, как будто его не было вовсе. Разведчики обыскали весь дом, но... ничего. Ни следа. Ни капли.

Слова её несли в себе пустоту. Пустоту, в которую уходит надежда. Кантарелла горько усмехнулась. В уголках губ дрогнула боль, прикрытая маской равнодушия. Надежда найти Виаго живым угасала с каждым днём, как та свеча, что догорела в комнате ночью. Она не позволяла себе думать вслух, но внутри уже знала — он, возможно, мёртв. Или хуже — попал в руки врагов. Что она будет делать, если ниточка оборвётся? Ведь Виаго был не просто её наставником. Он был всем, что связывало её с воронами. Старший брат, тень в углу, защищающая от ударов других. Он знал, когда промолчать, когда отдёрнуть, а когда просто посидеть рядом. Она следовала за ним с закрытыми глазами, как слепая пташка, доверяя каждому слову. А он прощал ей ошибки, одну за другой. Даже те, за которые другие уже давно отправились бы в яму.

Кантарелла отвела взгляд. Ком в горле. Пустота в груди. Только тьма, которую невозможно запить даже крепчайшим кофе. И в этой тишине, которую не нарушал даже стук часов, она вдруг вспомнила его голос — насмешливый, тёплый. И кличку, которой он называл её почти с нежностью.

«Бестолочь».

Это слово — «Бестолочь» — забытое, потёртое временем, но внезапно всплывшее из небытия, оказалось болезненней тысячи упрёков. Оно хлестнуло по памяти, будто кнут. И в груди что-то сжалось — не от стыда, а от тоски. Она закрыла глаза на миг, но образ Виаго не уходил — призрак, упрямо следующий за ней из комнаты в комнату.

Кантарелла одевалась быстро, механично, словно натягивала не одежду, а доспехи. Каждое движение отдавало слабостью, но она не жаловалась. Ни себе, ни другим. Накинув плащ, затянула ремни и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Коридор базы утопал в полумраке, только тусклый свет из-за занавешенных окон ложился пятнами на пыльный пол. Пахло сгоревшим деревом и старым железом. Возле выхода она столкнулась с Илларио. Тот, привалившись к стене, ждал её, скрестив руки на груди. Взгляд его был привычно ленивым, но внимательным. Он окинул её с ног до головы, будто решая, годится ли её наряд для миссии… или для похорон. Он снова заметил в её ушах миниатюные серьги, что когда-то подарил. Они светились зелёным цветом. Илларио улыбнулся.

— О, ты их не снимаешь? — он подошёл ближе, прикоснулся к мочке её уха.

— Они не мешают мне, — скромно ответила Кантарелла.

Этот подарок был ей дороже, чем прочие. Почему-то именно серьги выглядели, как искренний презент от Илларио. Она иногда надевала их и долго не снимала. Илларио провёл пальцами по линии её челюсти, спускаясь к подбородку. Кантарелла замерла, она смотрела на мужчину большими глазами, словно он делает что-то запретное. Но его прикосновение закончилось, как только он довёл пальцы до края её подбородка.

— Полегче с моим братом, — произнёс он вслух, не особенно заботясь о тоне. — Не хочу, чтобы ему в затылок случайно прилетел нож.

Голос его эхом отразился от каменных стен. Он говорил громко — на показ. Чтобы слышали все. Чтобы тот, кому это было адресовано, не перепутал.

— Беспокоишься за меня? — раздалось сзади, и Кантарелла едва не обернулась. Голос Луканиса прозвучал неожиданно близко. — Или боишься, что после моей смерти станешь любимчиком бабки?

Он появился, как всегда, внезапно — тихо, будто вырос из тени. Кантарелла невольно вздрогнула. Луканис усмехнулся, на этот раз по-настоящему, без привычной жёсткости. В этой ухмылке — искренней, хоть и кривой — она вдруг уловила знакомые черты. Отголоски Илларио. Два брата, такие разные снаружи, сейчас были удивительно похожи — в насмешках, в обыденной грубоватой теплоте, которую прятали за иронией.

— На эту должность я не претендую, кузен, — отозвался Илларио, лениво улыбаясь.

Кантарелла шагнула в сторону, намереваясь пройти мимо, но взгляд Луканиса остановил её. Его лицо мгновенно стало прежним — суровым, настороженным. Словно улыбка была случайной ошибкой, о которой он уже пожалел, стерев с лица, как ненужную эмоцию. Он смотрел на неё долго, молча, и в этом взгляде не было ненависти. Только стальное недоверие, тяжёлое, как кандалы. Кантарелла почувствовала, как в ней медленно нарастает раздражение, перемешанное с пониманием: он не хочет ехать с ней. Не желает подставлять ей спину, ни защищать, ни доверять.

И всё же — у них не было выбора. Она знала: в ближайшие дни карие глаза будут следить за каждым её шагом, ловить каждую фразу, каждое движение. Не как напарник — как дознаватель. Как палач, ждущий признания. И это знание щекотало нервы — как холодный клинок у горла.