Гарри Поттер и Лекарство от рака. (1 год) (гет)

Тяжелая стальная дверь со скрипом отворилась внутрь. За ней, в стерильно-белом свете галогенных ламп, стояла высокая черноволосая женщина в строгом, идеально отглаженном изумрудном медицинском халате. Её лицо было непроницаемым и жестким, как скальпель. У Гарри сразу возникла мысль, что с таким начальником отделения лучше не спорить, если не хочешь получить двойную дозу седативных.

— Старшая медсестра МакГонагалл, партия новых пациентов доставлена, — доложил Хагрид, вытирая пот со лба.

— Благодарю, Хагрид, — кивнула она, сверившись с планшетом. — Я принимаю их под свою ответственность.

Она развернулась и пошла вперед, чеканя шаг армейскими ботинками, жестом приказав детям следовать за ней.

Они оказались в шлюзовой камере. Стены здесь были покрыты кафелем, с потолка свисали распылители.

— Пройти санобработку! — скомандовала МакГонагалл.

Внезапно с шипением из форсунок ударили струи едкого химического пара. Дети закашлялись, закрывая лица руками. Это была дезинфекция — жесткая, быстрая, уничтожающая любые бактерии внешнего мира.

Мокрые, пахнущие хлоркой и антисептиком, они прошли дальше. Толпе первокурсников тут было тесно. Они сгрудились, дрожа от холода и страха, беспокойно оглядываясь на зеркальное стекло во всю стену, за которым, вероятно, за ними уже наблюдали врачи.

— Добро пожаловать в Центр реабилитации «Хогвартс», — холодно поприветствовала их МакГонагалл. — Скоро начнется прием пищи и выдача вечерних медикаментов, но прежде чем вы сядете за столы, вы пройдете процедуру Нейрокоррекции и Распределения по блокам.

Она обвела их тяжелым взглядом.

— Распределение — это критически важная процедура. С сегодняшнего дня и до выписки — или перевода в хоспис — ваш Блок станет для вас единственной реальностью. Вы будете вместе проходить терапию, спать в общих палатах и проводить свободное время в комнате отдыха под надзором.

— Блоков в клинике четыре, — продолжила она, загибая пальцы. — Гриффиндор — для буйных и активных. Пуффендуй — общая терапия. Когтевран — для когнитивных расстройств. И Слизерин — отделение особого режима и привилегий. У каждого блока своя история болезни, и из каждого выходили... известные личности. Пока вы находитесь в Хогвартсе, ваше послушание и успехи в терапии будут приносить вашему Блоку призовые баллы. За любое нарушение режима — попытку побега, отказ от лекарств, агрессию — баллы будут вычитаться, а дозировки повышаться. В конце года Блок, набравший больше баллов, получает послабление режима. Это большая честь.

Ее глаза, как сканеры, задержались на Невилле, чей казенный халат сбился набок, открывая бледную грудь, а затем на грязном носу Рона. Рон поспешно попытался оттереть пятно рукавом, но лишь размазал грязь. Гарри дрожащей рукой пригладил мокрые от дезинфекции волосы, чувствуя, как вибрирует датчик на шее.

— Я буду вызывать вас по одному, когда операционная будет готова, — сообщила МакГонагалл и направилась к другой двери, над которой горела красная лампочка «НЕ ВХОДИТЬ». Перед тем как выйти, она обернулась: — Пожалуйста, соблюдайте тишину. Лишний шум может сбить калибровку аппаратуры.

Дверь за ней захлопнулась с вакуумным чпоканьем. Гарри с шумом втянул стерильный воздух.

— А как будет проходить этот... отбор? — шепотом спросил он Рона.

— Фред говорил, это больно, — одними губами ответил Рон, его лицо посерело. — Говорил, сажают на электрический стул и надевают на голову какую-то старую штуку, которая копается в мозгах. Вроде как «программатор». Но я надеюсь, он шутил. Может, просто тест Роршаха?

Гарри ощутил, как бешено заколотилось его сердце. ЧСС: 130, — высветил интерфейс.

Копается в мозгах? Аппаратное вмешательство? Прямо здесь, в подвале? Он совершенно не рассчитывал, что сразу по приезде его ждет лоботомия-лайт. Он беспокойно огляделся. Все стояли бледные, как простыни. Никто не проронил ни слова.

Кроме Гермионы Грейнджер. Она стояла рядом с Гарри, зажмурившись, и скороговоркой, как безумная, шептала под нос:

— ...согласно протоколу 7-Б, пациент обязан демонстрировать когнитивную стабильность... Диагноз МКБ-10... Субъективные реакции... Я готова к тесту, я выучила все симптомы, я знаю классификацию расстройств...

В этот момент из-за двери процедурной раздался короткий, приглушенный стенами вскрик, а затем — механическое жужжание. Дети вжались в стены.

Гарри старался не слушать бубнеж Гермионы. Он еще ни разу в жизни так не нервничал — даже когда Дурсли получили уведомление из клиники. В том отчете говорилось, что Гарри имеет прямое отношение к химическому ожогу учительницы, из-за которого её парик посинел и прирос к голове. Тогда его накачали успокоительным, но сейчас, в этом сыром подвале, без таблеток, он чувствовал себя намного хуже. Гарри уставился в бетонный пол, пытаясь унять дрожь в руках.

Внезапно воздух прорезали искаженные, полные помех голоса, и Гарри подпрыгнул, ударившись плечом о стену.

— Что за?.. — начал было он, но осекся, увидев источник звука.

Через закрытую гермодверь процедурной и даже сквозь бетонные стены в зал ожидания начали просачиваться фигуры. Это были не люди. Это были цифровые проекции или, возможно, коллективные галлюцинации, вызванные газом, который распыляли при дезинфекции. Их было около двадцати — полупрозрачные, мерцающие, как плохая голограмма, фигуры в старинных медицинских халатах. Это были «призраки» Хогвартса — проекции сознания давно умерших сотрудников и санитаров, чьи личности были оцифрованы и загружены в локальную сеть здания.

Они скользили над полом, споря между собой.

— А я вам говорю, коллеги, протокол по пациенту Пивзу нужно пересмотреть, — вещал один из них, тучный мужчина в халате с пятнами, похожими на кровь (Толстый Проповедник). — Электрошок больше не действует. Я считаю, мы обязаны попробовать лоботомию...

— Мой дорогой коллега, — возразил призрак, чья голова неестественно болталась на шее, словно держалась на лоскуте кожи (Почти Безголовый Ник, жертва бунта в отделении). — Пивз — это ошибка генетики. Он позорит нашу статистику выздоровления.

Призрак с болтающейся головой замолчал и уставился на сжавшихся в углу первокурсников своими мертвыми, пиксельными глазами.

— Эй, а это что за биомусор?

Никто не ответил. Невилл тихонько заскулил.

— Да это же новые поступления! — радостно воскликнул Толстый Санитар, улыбаясь так, что стало видно гнилые зубы. — Ждете сортировки? Надеюсь, попадете в Пуффендуй — в мое старое отделение общей терапии. Там самые мягкие стены и вкусные таблетки!

— Очистить буфер памяти, — раздался сухой, властный голос.

Это вернулась МакГонагалл. Она нажала кнопку на пульте на стене. Проекции санитаров замерцали, издали жалобный скрежет и растворились в воздухе, оставив после себя запах озона.

— Выстройтесь в очередь, — скомандовала она, сверяясь с планшетом. — Сейчас вы будете заходить в процедурный кабинет по одному.

Дверь в процедурную открылась. Внутри было темно, лишь в центре, под ярким светом хирургической лампы, стояло одинокое металлическое кресло с фиксаторами для рук и ног. Ряд санитаров в масках стоял вдоль стен, готовый пресечь любое сопротивление.

МакГонагалл выкатила из угла тележку. На ней лежал странный предмет. Это выглядело как нагромождение проводов, датчиков и электродов, грубо обмотанных старой, потертой кожей и тряпками, что отдаленно напоминало остроконечную шляпу. Из верхушки «шляпы» тянулся толстый кабель, уходящий в серверный шкаф.

Шлем-нейропрограмматор. Легендарная «Распределяющая Шляпа».

Устройство выглядело грязным и пугающим. Тетя Петунья не пустила бы такую вещь в дом, даже чтобы травить ею крыс.

«Интересно, больно будет? — подумал Гарри, чувствуя, как внутри все сжимается. — Может, это детектор лжи? Или сканер мозга?»

— Значит, нам нужно просто... надеть этот шлем? — прошептал Рон, вытирая потные ладони о халат. — Я убью Фреда. Он заливал, что нас заставят драться с мутантом-троллем в яме с кислотой.

Гарри с трудом выдавил улыбку. Да, надеть шлем было проще, чем драться с троллем, но вид фиксаторов на кресле не внушал оптимизма. Аппарат должен был залезть ему в голову. А сейчас Гарри не чувствовал себя ни психически стабильным, ни готовым к сотрудничеству. Если бы Шляпа сказала, что есть отделение для тех, кого вот-вот стошнит от паники, он бы сразу пошел туда.

Профессор МакГонагалл взяла в руки длинный список.

— Когда я назову ваше имя, вы проходите в процедурную, садитесь в кресло и надеваете нейро-шлем для сканирования и первичной кодировки, — произнесла она голосом, не терпящим возражений. — После процедуры вы поднимаетесь по внутренней лестнице в главный пищеблок. Начнем.

Она набрала воздуха в грудь:

— Аббот, Ханна!

Девочка с белыми косичками, чье лицо пошло красными пятнами то ли от панической атаки, то ли от духоты, спотыкаясь, вышла из шеренги. Она вошла в круг света, робко подошла к креслу и, повинуясь жесту санитара, опустилась на холодное сиденье.

МакГонагалл грубо нахлобучила ей на голову шлем-нейропрограмматор. Устройство было огромным для детской головы; тяжелый кожаный кожух с проводами полностью закрыл Ханне глаза, отрезая ее от визуальных раздражителей. Аппарат загудел, калибруя датчики.

Несколько секунд тишины, нарушаемой лишь треском электричества, и вдруг из динамиков, вмонтированных в стены, раздался искаженный, металлический голос, от которого у всех заложило уши:

— СУБЪЕКТ СТАБИЛЕН. НИЗКИЙ ПОТЕНЦИАЛ АГРЕССИИ. БЛОК: ПУФФЕНДУЙ!

Санитар снял шлем с Ханны. Девочка, моргая и шатаясь от легкого головокружения после сканирования, поспешила к лестнице, ведущей в зал.

— Боунс, Сьюзен!

Девочка села в кресло. Аппарат снова ожил, впиваясь электродами в виски.

— АНАЛИЗ ЗАВЕРШЕН. ТРЕВОЖНОЕ РАССТРОЙСТВО. БЛОК: ПУФФЕНДУЙ! — проскрежетал динамик. Сьюзен поспешно засеменила к выходу.

— Бут, Терри!

— КОГНИТИВНОЕ ИСКАЖЕНИЕ. БЛОК: КОГТЕВРАН!

Мэнди Броклхерст тоже отправили в Когтевран, а Лаванда Браун стала первым новым пациентом блока Гриффиндор. Динамик огласил: «СКЛОННОСТЬ К ИСТЕРИИ И АФФЕКТУ».

Затем вызвали Миллисенту Булстроуд. Едва шлем коснулся ее головы, динамик, вместо привычного скрежета, выдал чистый, вежливый сигнал:

— СТАТУС ПОДТВЕРЖДЕН. VIP-ПРОТОКОЛ. БЛОК: СЛИЗЕРИН.

Ее определили в элитное отделение мгновенно.

Гарри начал чувствовать себя по-настоящему плохо. Тошнота подкатила к горлу. Он вспомнил, как в обычной школе психологи и соцработники пытались определить его в коррекционные классы, но Дурсли всегда отказывались, боясь огласки. Здесь же отказаться было нельзя. Здесь его мозг вывернут наизнанку.

— Финч-Флетчли, Джастин!

— БЛОК: ПУФФЕНДУЙ!

Гарри заметил, что иногда Шлем-программатор выдавал диагноз мгновенно, едва коснувшись головы, а иногда задумывался, гудя кулерами охлаждения. Так, Симус Финниган, светловолосый мальчик, стоявший перед Гарри, просидел в кресле почти минуту. Аппарат издавал звуки, похожие на перебои в радиоэфире, пока наконец не вынес вердикт: «ПОГРАНИЧНОЕ СОСТОЯНИЕ. БЛОК: ГРИФФИНДОР».

— Грейнджер, Гермиона!

Гермиона, в отличие от Гарри, казалось, была на грани нервного срыва от нетерпения. Услышав свое имя, она чуть ли не бегом рванулась к креслу и сама, не дожидаясь санитара, натянула шлем на голову, словно жаждала доказать свою совместимость с системой.

— ВЫСОКАЯ НЕЙРОННАЯ АКТИВНОСТЬ. МАНИЯ КОНТРОЛЯ. ОБСЕССИЯ. БЛОК: ГРИФФИНДОР! — выкрикнул динамик.

Рон застонал, схватившись за голову — видимо, несмотря на все свои сомнения, он надеялся попасть в блок к братьям, а лежать в одной палате с настырной всезнайкой ему явно не улыбалось.

Мозг Гарри вдруг пронзила страшная мысль — одна из тех параноидальных идей, которые всегда приходят при виде медицинских приборов. А что, если аппарат не определит его никуда? Что, если шлем зависнет, выдаст ошибку «МОЗГ ПОВРЕЖДЕН» или «НЕ ПОДЛЕЖИТ ЛЕЧЕНИЮ»? Что тогда? Изолятор навсегда? Или утилизация как бракованного материала? Его датчик на шее вибрировал так сильно, что казалось, сейчас прожжет кожу.

Правда, панические атаки накрывали не только Гарри. Когда вызвали Невилла Долгопупса — того самого мальчика, который потерял жабу и выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание, — он умудрился запутаться в проводах от аппаратуры и рухнуть на кафель, даже не дойдя до кресла.

Санитары грубо подняли его и усадили под лампу. Шлем-программатор, опустившись на его голову, долго гудел, перебирая алгоритмы. Казалось, система подвисла. Наконец, динамик с треском выдал:

— БЛОК: ГРИФФИНДОР!

Невилл, услышав вердикт, вскочил с кресла в состоянии аффекта и рванул к выходу, забыв, что его голова всё еще находится внутри тяжелого шлема, пристегнутого кабелями к стене. Раздался треск натягивающихся проводов, и Невилл с грохотом опрокинулся назад. За бронированным стеклом, где сидела комиссия, кто-то цинично хохотнул. Спохватившись, пунцовый от стыда и нехватки кислорода Невилл стянул с себя устройство и трясущимися руками передал его следующему пациенту — Мораг МакДугал.

Затем вызвали Малфоя. Он вышел из шеренги с видом хозяина жизни, небрежно поправив идеально сидящий халат. Как и предупреждал Рон, для «золотой молодежи» процедура была формальной. Едва шлем коснулся его зализанных волос, система, считав генетический маркер и статус страховки, мгновенно, без всякого жужжания и копания в нейронах, отрапортовала вежливым синтезированным голосом:

— VIP-ПРОТОКОЛ ПОДТВЕРЖДЕН. БЛОК: СЛИЗЕРИН.

Малфой самодовольно ухмыльнулся и направился к выходу, где его уже ждали Крэбб и Гойл. Программатор его даже не коснулся — мозги элиты должны оставаться нетронутыми.

Не прошедших сортировку оставалось все меньше. Мун... Нотт... Паркинсон... Близнецы Патил... Затем Салли-Энн Перкс... И, наконец, МакГонагалл сверилась со списком и, набрав в грудь воздуха, произнесла:

— Поттер, Гарри!

Гарри сделал шаг вперед, в круг слепящего света хирургической лампы. За зеркальным стеклом наблюдательной, где сидели интерны и врачи, возникло движение. Даже сквозь гул вентиляции Гарри услышал, как исказился звук в динамиках — кто-то включил микрофон на общую громкость:

— Она сказала Поттер?

— Тот самый? С лоботомией?

— Смотри на показатели энцефалограммы!

Гарри сел в жесткое холодное кресло. Последнее, что он увидел, прежде чем тяжелый, пахнущий озоном и чужим потом шлем упал ему на глаза, была напряженная фигура МакГонагалл, сжимающей планшет.

Наступила полная темнота. И тишина. Но лишь на секунду.

— Гм-м-м... — раздался голос. Он звучал не из динамиков, а прямо внутри черепа, передаваясь через костную проводимость. Это был не голос человека, а холодный, аналитический шепот алгоритма. — Сложный анамнез. Очень сложный. Вижу повреждения лобной доли... но какая удивительная компенсация. Много подавленной агрессии... о да. И интеллект сохранен, вопреки всему. И жажда доказать свою нормальность... это любопытный паттерн.

Гарри вцепился в подлокотники кресла так, что побелели пальцы. Шлем давил на виски, сканируя его самые потаенные страхи.

— Куда же мне тебя определить, пациент Поттер? — вибрировал голос в голове.

«Только не в Слизерин, — панически подумал Гарри, вспоминая холодные глаза Малфоя и "VIP-протокол". — Только не к социопатам».

— Отказ от элитного блока? — переспросил нейро-голос, и Гарри почувствовал легкий электрический разряд в затылке. — Ты уверен? Твой потенциал огромен. Слизерин — это доступ к лучшим препаратам, к власти, к выписке... Там ты мог бы стать "нормальным". Это прямой путь к величию, и он лежит через VIP-отделение. Не хочешь?

«Нет, — мысленно крикнул Гарри. — Мне не нужны их привилегии. Я не такой, как они».

— Упрямство... Отказ от легкого пути, — проанализировала машина. — Ты ищешь риска. Ты готов бороться с системой, даже если это сведет тебя с ума окончательно. Что ж, если ты так уверен в выборе своего психоза...

Голос в голове стих, и через секунду внешние динамики на всю процедурную взревели, оглушая эхом:

— ДИАГНОЗ: ГЕРОИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС. БЛОК: ГРИФФИНДОР!

Поднявшись по железной винтовой лестнице из процедурной, Гарри оказался в главном зале.

Это был колоссальный заводской цех из красного кирпича. Вдоль длинных стен тянулись ржавые трубы отопления и короба вентиляции. Пространство было заставлено четырьмя длинными рядами столов из нержавеющей стали, за которыми сидели сотни пациентов в одинаковых серых и черных робах. Их лица в свете тусклых дежурных ламп казались бледными, как у мертвецов.

Среди старшекурсников то здесь, то там мелькали, сбоя и мерцая, полупрозрачные силуэты «привидений» — голографические проекции, транслируемые с устаревшего оборудования.

Чтобы избежать сверлящих взглядов сотен пар глаз, Гарри посмотрел вверх. Потолок цеха был густо замазан черной матовой краской, скрывающей бетонные перекрытия и балки. Внезапно раздался громкий щелчок, и зажужжали кулеры: под самой крышей включился мощный, но старый проектор. На черном фоне высветились тысячи белых точек — статичная, зернистая картинка звездного неба.

— Это визуальная терапия, — прошептала снова оказавшаяся рядом Гермиона, поправляя воротник халата. — Потолок просто покрашен, а сверху транслируют слайды. Я читала в брошюре «История Хогвартса», что это помогает снизить уровень клаустрофобии у заклю... то есть, у пациентов.

Гарри показалось, что динамики выкрикнули вердикт «ГРИФФИНДОР» куда громче, чем остальным — у него до сих пор звенело в ушах после шлема. Ощущая дрожь в ногах, он медленно пошел к крайнему столу. Он испытывал такое сильное облегчение от того, что избежал VIP-блока Слизерин, что даже не сразу заметил реакцию зала. Аплодисменты за столом Гриффиндора были бурными, почти маниакальными — пациенты били ладонями по металлу стола, свистели и топали.

Рыжий староста Перси вскочил со своего места, схватил руку Гарри и начал трясти её с энтузиазмом партийного функционера:

— Отлично, Поттер, добро пожаловать в актив.

Близнецы Фред и Джордж в это время вопили, перекрывая гул:

— С нами Поттер! Мы получили «Выжившего»!

Пожав потные и холодные руки всем желающим, Гарри обессиленно плюхнулся на свободный пластиковый стул. Напротив него сидел, мерцая рябью, тот самый «призрак» — голограмма доктора Николаса. Проекция попыталась похлопать его по руке, и Гарри внезапно испытал неприятное ощущение — словно его обдало струей ледяного воздуха из кондиционера. Видимо, система охлаждения голограммы поддувала прямо на стол.

Теперь он наконец получил возможность рассмотреть президиум — главный стол на возвышении, где сидел медперсонал.

В самом углу, занимая два стула, сидел Хагрид. Поймав взгляд Гарри, он украдкой показал ему большой палец, и Гарри слабо улыбнулся в ответ. А в центре стола, на большом стоматологическом кресло, восседал главврач Альбус Дамблдор. Гарри сразу узнал его — он был точь-в-точь как на вкладыше от гематогена, только очки-половинки сверкали в свете прожекторов куда ярче. Его серебряные волосы сияли, а улыбка казалась приклеенной.

Еще Гарри заметил профессора Квиррелла. Нервный молодой человек дергался при каждом громком звуке. Сейчас его голову обматывал огромный, грязновато-фиолетовый тюрбан, скрывающий затылок. Вид у него был болезненный, словно он сидел на сильных транквилизаторах.

Церемония подходила к концу. Оставалось всего трое новичков. Лайзу Турпин отправили в Когтевран, и теперь пришла очередь Рона.

Гарри скрестил пальцы под столом. Динамики молчали томительно долго, пока, наконец, не рявкнули:

— ГРИФФИНДОР!

Гарри хлопал вместе с остальными, пока Рон, мокрый от пота, не рухнул на стул рядом.

— Отлично, Рон, показатели в норме, — с важным видом похвалил его Перси, поправляя значок старосты.

Последнюю в списке, Блейз Цабини, моментально определили в Слизерин — к детям спонсоров.

Гарри посмотрел на пустую металлическую тарелку перед собой. Только сейчас, когда адреналин отступил, он понял, что безумно голоден. Желудок сводило спазмами.

Альбус Дамблдор медленно поднялся со своего трона. Он широко развел руки, словно хотел обнять всех присутствующих или показать масштаб своей власти над этим заведением. На его лице играла лучезарная, слегка безумная улыбка. У него был вид человека, который смотрит на свои самые удачные лабораторные образцы.

— Добро пожаловать! — его голос, усиленный микрофоном, эхом отразился от кирпичных стен заводского цеха. — Добро пожаловать в Хогвартс! Прежде чем персонал начнет раздачу вечернего рациона, я хотел бы сказать несколько слов. Запишите их в свое подсознание: Олух! Пузырь! Остаток! Уловка! Все, всем спасибо!

Дамблдор резко сел на свое зубоврачебное кресло. Зал разразился радостными криками и аплодисментами — пациенты хлопали, казалось, просто потому, что это было разрешено распорядком. Гарри сидел и не знал, смеяться ему или звать на помощь.

— Он... он немного не в себе, да? — неуверенно спросил Гарри, обращаясь к сидевшему слева от него Перси.

— Не в себе? — рассеянно переспросил Перси, поправляя значок старосты. — Он гений! Лучший психиатр в мире! Он видит структуры мозга, которые другим и не снились. Но, в общем, ты прав, он немного... эксцентричен. Это побочный эффект гениальности. О, смотри, везут питание. Как насчет супчика, Гарри?

С грохотом распахнулись боковые двери кухни. В зал въехала вереница тяжелых металлических каталок, которые толкали угрюмые санитары в резиновых фартуках.

Никакого волшебства. Просто лязг металла и запах вареной капусты.

Санитары ловко, с отработанным автоматизмом, начали расставлять на столы огромные алюминиевые кастрюли и подносы. Гарри посмотрел на «пиршество» и его желудок снова сжало, но на этот раз от голода.

Меню было аскетичным: жидкий суп неопределенного цвета, в котором плавали куски разваренной моркови, горы нарезанного серого хлеба и большие противни с вареной курицей, с которой свисала бледная кожа. Никаких жареных стейков или йоркширских пудингов. Только диетический стол №5.

Надо признать, что Дурсли никогда не морили Гарри голодом намеренно. Здесь же еды было много. Гарри, не обращая внимания на пресный вид блюд, положил себе в жестяную миску половник супа, кусок курицы и ломоть хлеба. Он накинулся на еду.

— Выглядит... питательно, — с легким искажением звука заметил призрак-голограмма, висевший напротив и с грустью наблюдавший, как Гарри обгладывает куриную ножку.

— Вы хотите... — начал было Гарри, протягивая кусок хлеба, но его рука прошла сквозь полупрозрачное плечо собеседника.

Призрак покачал головой, и изображение пошло рябью.

— Я не принимаю пищу вот уже почти десять лет. С тех пор, как мое тело утилизировали, а сознание оцифровали, у меня нет метаболической необходимости. Но, по правде говоря, мне не хватает самого процесса жевания. Фантомные привычки, знаете ли. Кстати, я, кажется, не представился. Бывший заведующий отделением, доктор Николас де Мимси-Дельфингтон. Ныне — цифровая проекция, приписанная к блоку Гриффиндор. К вашим услугам.

— Я знаю, кто вы! — внезапно выпалил Рон, указывая вилкой на мерцающую проекцию. — Мои братья рассказывали о вас. Вы — Почти Безголовый Ник!

— Я бы предпочел, чтобы вы называли меня Доктор Николас де Мимси, — строгим, слегка искаженным статическими помехами голосом начал призрак, но его перебил Симус Финниган, тот самый светловолосый мальчик.

— Почти Безголовый? — фыркнул Симус. — Как это — почти?

Проекция доктора Николаса выглядела оскорбленной.

— А вот так, — раздраженно произнес он.

Он схватил себя за левое ухо и дернул. Его голова с отвратительным цифровым скрежетом отделилась от шеи и упала на плечо, словно держалась на одной-единственной недорезанной пиксельной нити. Очевидно, файл голограммы был поврежден, или же смерть реального доктора была крайне неприятной.

— Глюк текстуры, — понимающе кивнул Рон.

Ник дернул головой обратно, и она со щелчком встала на место.

— Итак, за новых пациентов блока Гриффиндор! Надеюсь, вы поможете нам выиграть в этом году соревнование по дисциплине? Гриффиндор никогда так долго не оставался без привилегий. Вот уже шесть лет подряд кубок за лучшее поведение достается Слизерину. Кровавый Барон — это цифровая проекция их изолятора — стал почти невыносим.

Гарри посмотрел в сторону стола Слизерин и увидел жуткую голограмму с выпученными, пустыми глазами и вытянутым костлявым лицом. Его одежда была покрыта серебристыми, мерцающими пятнами — словно битые пиксели имитировали брызги крови. Барон «сидел» рядом с Малфоем, который, как с мстительной радостью отметил Гарри, отодвинулся от жуткого соседа так далеко, как мог.

— А почему он весь в этих... пятнах? — с любопытством спросил Симус. — Похоже на кровь, только серебряную.

— Я никогда не спрашивал у системных администраторов, — деликатно заметил Почти Безголовый Ник. — Говорят, это запись его последнего бунта перед... окончательным удалением.

Когда все доели свою пресную баланду, санитары молча и быстро собрали алюминиевые миски, грохоча ими о тележки.

— Лично я — пятьдесят на пятьдесят, — признался Симус, ковыряя в зубах. — Мой папа — «нормис», а мама — из наших, с диагнозом. Она ничего ему не говорила, пока они не поженились. Скрывала таблетки, имитировала адекватность. Я так понял, батя чуть инфаркт не схватил, когда однажды застал её разговаривающей с тостером. Это был для него... неприятный сюрприз.

Все за столом нервно рассмеялись. В этом мире безумие было нормой, а «сюрпризы» — обыденностью.

— А ты, Невилл? — спросил Рон.

— Я... Ну, меня вырастила бабушка, она ветеран Системы, — тихо начал Невилл, глядя в стол. — Но вся моя семья боялась, что я родился... обычным. Просто тупым, но нормальным. Мой двоюродный дядя Элджи всё время пытался спровоцировать у меня первый приступ или хотя бы нервный срыв. Он очень хотел, чтобы я оказался «одаренным».

Невилл вздохнул, его голос дрожал.

— Как-то раз он подкрался ко мне на пирсе и столкнул в воду. А я чуть не утонул, но так и не закричал. В общем, я был разочарованием — до восьми лет. Когда мне было восемь, Элджи зашел к нам на чай, поймал меня за ноги и вывесил из окна второго этажа. Я висел там вниз головой, а он держал меня за лодыжки и требовал, чтобы я «сделал что-нибудь странное». И тут моя двоюродная тетя Энид предложила ему выпить, и он... случайно разжал руки.

Гарри и Рон переглянулись. История звучала как хроника криминального насилия.

— Я полетел вниз, прямо на брусчатку, — продолжал Невилл с какой-то блаженной улыбкой. — Но не разбился насмерть. Я словно... отключился. Мозг заблокировал боль. Я просто отскочил от земли, как резиновый мячик, и покатился по дорожке, смеясь. Шок, диссоциативная реакция. Они все были в восторге! Бабушка даже расплакалась от счастья — наконец-то у мальчика поехала крыша! Вы бы видели их лица, когда пришло направление в Хогвартс — они так боялись, что меня признают вменяемым и не возьмут. Дядя Элджи на радостях даже подарил мне эту лабораторную жабу.

Тут Гарри прислушался к тому, о чем говорили сидевшие слева от него Перси и Гермиона. Впрочем, он мог бы догадаться: Гермиона, естественно, говорила о режиме.

— Я так надеюсь, что мы начнем интенсивную терапию прямо сейчас, — шептала Гермиона, чьи глаза лихорадочно блестели (возможно, действие витаминов было сильнее, чем казалось). — Нам столько протоколов предстоит выучить. Лично меня больше всего интересует «Трансфигурация». Вы понимаете, это искусство изменения восприятия реальности. Заставить мозг видеть то, чего нет. Превращать, скажем, кусок пластика в бабочку силой самовнушения. Хотя, говорят, это требует огромных доз ноотропов.

— На многое не рассчитывай, — зевнул Перси, ковыряя в зубах зубочисткой. — Вы начнете с мелочей. Будете пялиться на спичку часами, пока под гипнозом вам не покажется, что это иголка. Скукотища, пока не перейдете на тяжелые галлюциногены.

Гарри согрелся. Еда, судя по всему, содержала изрядную дозу седативных, потому что он размяк, и глаза начали слипаться. Чтобы не отключиться прямо за столом, он вытаращил их и начал осматривать президиум.

Хагрид опрокидывал в себя содержимое большой металлической фляги. МакГонагалл о чем-то сухо спорила с Дамблдором, а профессор Квиррелл, нервно поправляя свой грязный тюрбан, разговаривал с незнакомым преподавателем. У того были сальные черные волосы, крючковатый нос и желтоватая, нездоровая кожа, характерная для тех, кто слишком много времени проводит в лабораториях с токсичными испарениями.

Всё произошло мгновенно. Крючконосый вдруг резко повернул голову и посмотрел прямо на Гарри — холодно, сканирующе. Голову мальчика, ровно в месте шрама, пронзила острая, пульсирующая боль, словно датчик на шее замкнуло.

— Ой! — Гарри рефлекторно хлопнул себя ладонью по лбу, зажмурившись.

— Что, мигрень? — безучастно поинтересовался Перси.

— Н-н-нет... ничего, — с трудом выдавил Гарри.

Боль прошла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь фантомное эхо. Но ощущение, возникшее у Гарри при взгляде черных глаз преподавателя, осталось — чувство, что этот человек не просто не любит его, а видит его насквозь, как рентген.

— А кто это там прессует профессора Квиррелла? — спросил он у Перси.

— А, ты уже оценил Квиррелла? Не удивляюсь, что он дергается — любой занервничает, когда рядом сидит Снегг. Он заведующий кафедрой фармакологии и токсикологии. Учит смешивать «коктейли», но говорят, ему это место жмет. Все знают, что он метит на должность Квиррелла — хочет контролировать блок «Защиты от деструктивных состояний». Снегг большой специалист по запрещенным методикам и «Темной химии».

Гарри еще какое-то время наблюдал за Снеггом, но тот больше не смотрел в его сторону, углубившись в изучение какого-то отчета.

Когда все доели, санитары с грохотом укатили тележки с посудой. Профессор Дамблдор снова поднялся со своего стоматологического трона. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.

— Хм-м-м! — громко прокашлялся Дамблдор в микрофон. — Теперь, когда уровень глюкозы в вашей крови восстановлен, я озвучу режимные ограничения.

Он обвел зал строгим взглядом поверх очков-половинок.

— Прежде чем начнется курс лечения, вы должны усвоить правила безопасности. Первокурсники обязаны запомнить: выход в «Зеленую зону» категорически запрещен. Это лесной массив, занимающий девяносто процентов острова за внешним периметром ограждения. Там проводятся полевые испытания биологического оружия и содержатся одичавшие экспериментальные образцы. Некоторым старшекурсникам... — глаза Дамблдора сверкнули в сторону близнецов Уизли, — ...для их же физического выживания тоже следует об этом помнить.

Близнецы сидели с невинными лицами, хотя Гарри заметил, как Фред что-то прятал в рукав.

— По просьбе мистера Филча, нашего начальника охраны и завхоза, напоминаю: использование кустарных стимуляторов и попытки «творить чудеса» в коридорах между процедурами будут караться карцером.

Дамблдор сделал паузу.

— Насчет физической реабилитации. Отборочные заезды в «Спец-Лигу» начнутся через неделю. Все, кто имеет допуск по здоровью и хочет разбить себе голову за честь блока, должны обратиться к мадам Трюк.

Лицо главврача стало серьезным, улыбка исчезла.

— И наконец, я должен сообщить вам изменение в планировке. В этом году правое крыло третьего этажа в Жилом Корпусе №3 закрыто для всех. Дверь заблокирована. Любой, кто попытается туда проникнуть, не просто будет отчислен. Он умрет. И, судя по характеру угрозы, смерть будет мучительной.

В зале повисла тяжелая тишина. Никто не смеялся. В этом заведении подобные угрозы обычно не были метафорой.

Гарри нервно хихикнул, но звук его смеха эхом отлетел от кирпичных стен и повис в мертвой тишине. Таких «оптимистов», как он, в зале оказалось немного.

— Он ведь шутит? — пробормотал Гарри, повернувшись к Перси, у которого даже значок старосты, казалось, потускнел.

— Вряд ли, — ответил Перси, хмуро глядя на главврача. — Это нарушение протокола информирования. Обычно он детально объясняет риски летального исхода. Например, про Лес всем известно — там бродят одичавшие результаты генной инженерии. А тут... Третий корпус... Он должен был, по крайней мере, выдать инструктаж нам, старостам, чтобы мы знали, куда не пускать пациентов. Видимо, там что-то совсем нестабильное.

— А теперь, прежде чем вас разведут по палатам для приема снотворного, сеанс музыкальной терапии! — прокричал Дамблдор, и его глаза безумно сверкнули. — Гимн нашего учреждения!

Гарри заметил, что улыбки остальных учителей стали натянутыми, словно у них свело лицевые нервы. Снегг выглядел так, будто его сейчас стошнит.

Дамблдор встряхнул своим пультом-указкой. Из проектора под потолком вырвался луч лазера, который начал вычерчивать в клубах дыма, висящего над столами, светящиеся буквы. Они дрожали и расплывались, как в дурном сне.

— Ритм выбирайте сами, — сообщил Дамблдор, размахивая руками. — Главное — выплесните свой психоз! Итак, начали!

И весь зал завыл, забормотал и закричал. Это не было пением — это была какофония сотен людей, запертых в бетонной коробке:

Хогвартс, Хогвартс, наш режимный Хогвартс,

Вправь нам мозги, если сможешь, хоть чуть-чуть.

Буйных и тихих, лысых и косматых,

В смирительную рубашку всех нас не забудь.

В наших черепах сейчас гуляет ветер,

Там короткое замыкание и кучи дохлых мух,

Но галоперидол нам в этом деле светит,

Так что вылечи нас, укрепи наш дух.

Если что забудем — электрошок напомнит,

А если не знаем — гипноз объяснит.

Сделай все, что сможешь, наш любимый Хогвартс,

Пока наш разум окончательно не спит.

Каждый пел в своей манере — кто-то рыдал, кто-то выкрикивал слова как проклятия, кто-то монотонно бубнил, раскачиваясь на стуле. И, естественно, все закончили в разное время.

Зал погрузился в тишину, и только близнецы Уизли все еще продолжали петь — медленно, тягуче и торжественно, выбрав мотив похоронного марша. Дамблдор дирижировал ими, взмахивая указкой с выражением блаженства на лице, а когда они наконец допели последние, полные безнадежности ноты, именно он хлопал громче всех.

— О, музыка! — воскликнул он, вытирая влажные глаза бумажной салфеткой. — Это самая совершенная форма нейролингвистического программирования! Куда эффективнее таблеток. А теперь — по койкам! Рысью — марш!

Первокурсники, возглавляемые Перси, гуськом вышли из кирпичного заводского цеха в сырую ночную темноту. Они прошли мимо курилки, где старшекурсники-пациенты нервно пускали дым, и двинулись по разбитым асфальтовым дорожкам к жилому сектору.

Впереди возвышались серые пятиэтажные «панельки» — жилые блоки. Окна в них были забраны решетками, и лишь кое-где горел тусклый свет.

Ноги Гарри налились свинцом. Действие препаратов, подмешанных в суп, давало о себе знать: сознание плыло, реальность начала расслаиваться. Когда они вошли в подъезд Блока «Г», в нос ударил запах старой краски и хлорки.

— Вот мы и пришли. Сектор постоянного пребывания.

Они стояли возле входной двери перед массивной решетчатой дверью. За ней, на посту охраны, сидела очень полная женщина-комендант в засаленном медицинском халате. Она пила чай из эмалированной кружки и смотрела маленький переносной телевизор.

За решетчатой дверью виднелась лестница с нарисованной на стене синей буквой М, а справа от входа виднелась довольно широкая комната с розовой дверью посередине.

— Пароль? — строго спросила женщина, не отрываясь от экрана.

— Капут Драконис, — отчеканил Перси.

Женщина лениво нажала кнопку под столом. Электромагнитный замок громко щелкнул, и решетка с лязгом отъехала в сторону.

Все пробрались внутрь. Неуклюжего Невилла, который зацепился рукавом за косяк, пришлось подталкивать в спину.

Стены лестничных пролетов были увешаны портретами в тяжелых рамах — на них были изображены суровые мужчины и женщины в белых халатах: заслуженные психиатры, пионеры лоботомии, изобретатели смирительных рубашек. Гарри, чей мозг уже проваливался в сон, готов был поклясться, что эти нарисованные люди перешептываются между собой, обсуждая диагнозы новичков, и тычут в них пальцами. Ему казалось, что глаза на портретах двигаются, следя за каждым его шагом.

Общая гостиная Гриффиндора оказалась просторной комнатой отдыха с обшарпанными стенами, выкрашенными в успокаивающий бежевый цвет. Повсюду стояли глубокие, продавленные кресла и старые диваны, на которых пациенты могли проводить свободное время между процедурами.

Перси указал девочкам на дверь в их крыло, а мальчиков повел в другую сторону. Они поднялись по узкой бетонной лестнице на верхний этаж и наконец оказались в спальне — Палате №1 для мальчиков-первокурсников.

Здесь стояли пять железных кроватей, каждая была огорожена плотными, тяжелыми занавесками из прорезиненной ткани — для изоляции пациентов друг от друга. Постели были заправлены казенным бельем с печатями инвентаризации.

Все оказались слишком утомлены, чтобы разговаривать. Они молча стянули халаты, натянули пижамы и забрались под колючие шерстяные одеяла.

— Нормально нас накачали, а? — донеслось до Гарри сонное бормотание Рона из-за соседней шторы. — Уйди, Короста! Представляешь, Гарри, она грызет мою подушку... ищет еду...

Гарри хотел спросить Рона, не кажется ли ему странным вкус воды в графине, но не успел — он провалился в темноту, едва голова коснулась жесткой перьевой подушки.

Сон, приснившийся Гарри, был тяжелым и вязким — явный побочный эффект нейрокоррекции.

Во сне он сидел в процедурном кресле, а на голове у него был не шлем, а грязный тюрбан профессора Квиррелла. Тюрбан сжимался, как удав, сдавливая виски, и шептал ему прямо в мозг, что он обязан перевестись в Слизерин, потому что только там дают «настоящие» лекарства.

Гарри пытался сорвать повязку, кричал, что не хочет к социопатам. Тюрбан давил сильнее, превращаясь в свинцовый обруч. Рядом стоял Малфой в докторском халате и записывал его конвульсии в блокнот, ехидно ухмыляясь. А затем лицо Малфоя потекло и превратилось в лицо профессора Снегга. Тот наклонился над Гарри с огромным шприцем и расхохотался холодным, лязгающим смехом.

Потом всё залило ослепительным зеленым светом — цветом операционной лампы или вспышки лазера, выжигающего память.

Гарри проснулся, судорожно хватая ртом воздух. Он был весь в холодном липком поту. Датчик на шее вибрировал. Вокруг была тишина палаты, нарушаемая лишь храпом Невилла и шуршанием крысы.

Гарри перевернулся на другой бок, уставившись в серую стену. Спустя минуту химия взяла свое, и он снова провалился в сон без сновидений. А утром он даже не мог вспомнить, что именно его так напугало.